Здравствуйте, я ваша тетя!

— В смысле, блять?!       Ну а какой, собственно, реакции можно было ожидать от Юнги, когда высокий симпатичный парень представляется ему таким оригинальным образом. — Тетя?       Ким Сокджин, пять минут назад перешагнувший порог фамильного особняка семейства Мин (ну как особняка — квартиры-студии, доставшейся Юнги в наследство от родителей), откровенно ржет, но до пояснений все-таки снисходит: — Ну, если Намджун тебе приходится дядей, а я собираюсь стать его спутником жизни, то, выходит, я все правильно сказал: «Здравствуйте, я ваша тетя!».       Юнги знаком с Сокджином давно, они учились вместе еще до переезда Юнги и Намджуна в Лондон, и те многочисленные совместные студенческие попойки, в которых им приходилось нередко участвовать, вряд ли можно было назвать знакомством с родственниками. А теперь, выходит, тетя…       Намджун ржет тоже, но через его счастливую физиономию явно просвечивает доля ехидства. Наверное, потому что количество заключенных между Юнги и его малолеткой-дядей пари на тему того, сможет он очаровать первого красавца факультета Ким Сокджина или нет, уже тянет на статью в Книге рекордов Гиннеса. Все-таки смог, значит.       Юнги не знает, какие чувства он испытывает по этому поводу. Радости за дядю, естественно, нет или, если есть, то крайне мало.       Во-первых, сам факт существования у Юнги этого недоразумения в виде дяди приводил всегда в крайнюю степень раздражения: дед, значит, словил беса в ребро с появлением первой седины в бороде, женился на молоденькой красотке и наградил внука наличием дяди, который не просто младше в итоге, а еще и позволяет себе глумиться на этот счет при каждом удобном случае, зараза.       Во-вторых, Намджун — не то чтобы комфортный человек по жизни, да еще и склонный изъясняться такими умными фразами, от которых порой хочется выть.       Есть еще и «в-третьих», но этот эпизод из своей жизни Юнги вообще предпочитает не вспоминать.       Вспоминает о нем Сокджин. — Ты как, вообще, нормально в этом смысле? — интересуется он, когда Намджун ускакивает принять душ после работы, а Сокджин располагается поудобнее на кухне у Юнги и приступает к приготовлению первого семейного ужина.       Юнги смотрит на него внимательно, немного затормаживая взгляд на усмешке на полных губах.       Эти губы — самое ужасное, что только было когда-нибудь в жизни Юнги. Эти губы, их мягкость и настойчивость, их хулиганские усмешки и прерывистое дыхание, которое прорывалось между ними вместе с легкими привкусом алкоголя — все это заняло почетное место на самых черных страницах воспоминаний Юнги и было так методично спрятано в архивы души, что ни единого проблеска никогда не пробивалось на поверхность мыслей.       И вот теперь эти губы задают такие вопросы, какие никогда не должны были бы быть заданы. Тем более сейчас. Тем более здесь. Тем более, когда за стенкой моется в душе и горланит какие-то кошмарные песни Намджун. — Я… — Юнги открывает рот, и он должен сказать, что, мол, о чем вообще речь, и что за вопросы такие странные, и почему это Юнги должно быть как-то ненормально в этом смысле, но Юнги ничего такого сказать почему-то не может. Кроме ехидного: — А ты? А ты, я вижу, нормально, да?       Сокджин как-то на секунду теряет лицо, смущается, даже, кажется, но тут же возвращает свое насмешливое выражение. — Ну, я просто так спросил, мало ли…       И почему-то вот эта вот фраза и вот это вот «мало ли» Юнги тоже страшно бесят. — «Мало ли» что? — он вспыхивает как зажженная спичка в пальцах Сокджина, вскакивает со своего стула и оказывается в два шага рядом с Сокджином. Сокджин замирает. — А ты сам как? Нормально вообще? Ты       Намджуну о нас рассказал? — А что я должен был рассказать Намджуну «о нас»? — ехидно уточняет Сокджин, но почему-то в его вопросе горечи как-то больше, чем ехидства. — Нечего, вроде, особо рассказывать-то…       И Юнги, если честно, слишком спокойный и уравновешенный человек, чтобы вот так реагировать, но реагирует именно так: — Нечего, значит?!       Он почему-то кричит, и хорошо, что плейлист в исполнении мокнущего под душем Намджуна не прерывается, а то пришлось бы объясняться еще и с ним. — Значит, нечего? Мы, вообще-то, целовались с тобой на той вечеринке выпускной, если помнишь! И мы, вообще-то, даже спали с тобой на той узкой кровати в кампусе! И ты, вообще-то, ржал как конь и пел «Я твоя не первая, я твоя случайная», вообще-то, а потом до утра занимался со мной сексом! И я, вообще-то, любил тебя потом…. Долго…       И на этом Юнги умолкает, потому что вот этого последнего он точно не собирался говорить, и вообще так себя вести эмоционально не планировал, но вид Сокджина на его кухне с этой разделочной доской и этими глупыми красными перцами в руках — это уже что-то для Юнги запредельное, и какое же сердце это выдержит вообще? — Любил, значит, — Сокджин, конечно, ухватывает из всего сказанного именно то, что не должно было быть обнародовано, но вообще-то дохуя инфоповод. — И в каком моменте, прости пожалуйста, я должен был это понять?       Юнги замирает и просто смотрит на Сокджина, лихорадочно соображая, что ответить, потому что ответить, если честно, нечего. — Может, мне нужно было это понять, когда утром ты сделал вид, что ничего не произошло и просто свалил на свою эту тупую консультацию, хотя, как выяснилось потом, никакой консультации у тебя по расписанию не было? — уточняет Сокджин, аккуратно кладя перцы и доску и медленно отодвигая их своими длинными пальцами от края стола,. — Или, может, мне нужно было понять это, когда ты не отвечал на мои сообщения и, завидев меня, переходил на другую сторону улицы? Или, скажи мне, возможно, мне следовало понять, что это любовь, когда ты просто собрался и свалил в Лондон и ни разу так мне и не позвонил? В этом мне надо было усмотреть твою любовь? — Я хотел сказать тебе, — бормочет Юнги, не отпуская взглядом Сокджиновы пальцы, и эти перцы глупые, — потом… Я собирался… вернее, не то чтобы собирался, я просто не знал, как…       Сокджин просто стоит и смотрит, и для блеска его глаз пение Намджуна на фоне шумящей воды — крайне неподходящий саундтрек. — Я не знал, что ты думаешь, — поднимает, наконец, взгляд Юнги. — Я боялся, что ты просто посмеешься надо мной… Ну, потому что… песня эта дурацкая… про «я твоя не первая, я твоя случайная»… Она ведь что-то….значила, да? Она ведь значила то, что должна была значить, да?       И Сокджин просто смеется. Просто, блять, смеется, и это тоже совершенно не вовремя, потому что двери, ведущие в архив души Юнги, внезапно срываются сразу со всех петель, и самое время объявлять эвакуацию, потому что сейчас всех присутствующих снесет к херам потоком… — Просто песня прицепилась, — поясняет Сокджин свой смех. — Просто… я тогда весь вечер ее напевал… Эти две строчки… кажется, они звучали намного короче, чем все то время, что ты их потом обсасывал в своих мыслях, да?       И губы Сокджина кривятся в больной улыбке, и Юнги снова смотрит на эти губы, а потом вдруг делает шаг вперед и начинает их целовать так, будто это сейчас единственный способ вообще разрулить всю эту ситуацию. Наверное, единственный способ и есть.       Юнги не слышит, в какой момент пение Намджуна заканчивается. Он не слышит, как щелкает дверь, потому что губы Сокджина именно такие, какими он их запомнил, и ощущения тоже такие же, и даже фантомно кажется, что вокруг — кампус, темная студенческая комната и рядом — узкая кровать. Юнги даже, кажется, стонет от полноты ощущений, во всяком случае, Сокджин не просто так начинает хихикать в поцелуй.       Юнги отрывается от его губ и рвано вдыхает воздух. — Ну вот, хен, а ты говорил, что не сработает, — раздается где-то за спиной голос Намджуна.       Сокджин оборачивается, но ладонь его все еще на затылке Юнги, и последнее, чего бы Юнги в жизни сейчас хотел, — чтобы ладонь эта оттуда пропадала. — Ну, ты был, конечно, прав, Джуни, — вздыхает он. — Чтобы наш Юнги-я высунулся из своей скорлупы и позволил себя любить, нужно создать максимально экстремальную ситуацию.       Юнги, если честно, лень сейчас разбираться, что это вокруг происходит, он с удовольствием продолжил бы посасывать вкусные Сокджиновы губы, но эти двое заслуживают бойкота и общественного порицания, поэтому: — Тётя? Это, по-твоему, экстремальная ситуация? Ты сказал, что ты теперь моя тетя. Я никогда тебе этого не прощу. — Ладно, — машет с порога уже тщательно примарафеченный Намджун, — вы тут продолжайте пока, а я пойду. У меня сегодня, вообще-то, свидание. — Я попрошу у тебя прощения еще раз, Юнги-я, — улыбается Сокджин, и его пальцы легонько сжимают волосы у Юнги на затылке. — Обещаю быть крайне убедительным… — Я прощу тебя только при условии, — расслабляется, наконец, Юнги, и по его лицу разливается многообещающая улыбка, — если Намджун до конца жизни будет называть тебя «невестушкой». — Я буду, можешь даже не сомневаться, — кивает Намджун и выходит за дверь. — Он будет, — подтверждает Сокджин. — И вот эта часть про «до конца жизни» мне очень, кстати, нравится.