Нормально

      — Мальчонку жалко, — разрывая повисшее в салоне служебного автомобиля молчание, заключает Данилов.       Он словно бы монолог внутри себя ведёт не первую минуту, и последняя его фраза так отчётливо и неожиданно вырывается наружу. Рита переводит на него быстрый взгляд и, не то эмоций, бушующих в его глазах, видеть не хочет, не то своих опасаясь не скрыть где-то за маской спокойствия, устремляет его обратно на убегающую вдаль и спешно уносящую их следом за собой дорогу.       — Жалко, — всё же кивает она в ответ. — Но не в наших силах изменить что-нибудь, раз родители с ним так поступили.       — Может, с Щербаковым поговорить? — словно утопающий отчаянно хватается за единственную имеющуюся соломинку капитан.       — Ты ведь сам говорил, что он в больницу к сыну не ездил, — припоминает недавние сокрушения напарника Власова, всего лишь на какой-то миг отрываясь от дороги. — Поражался, что от плачущего ребёнка он в другую спальню сразу же переехал, что не предпринял никаких попыток другому специалисту мальчика показать, что в открытую заявил, что проще няне его доверить, чем самому возиться… — аргументов по сути больше не остаётся, но у Риты голос звучит так, словно бы она и дальше готова один за одним отсыпать характеристики на подавшего им давеча заявление мужчину. Степан этого вот только не позволяет, всё так же не отводя в сторону глаз и решительно заявляя:       — Людям свойственно ошибаться. Разве нет? — спрашивает он, ожидая перехватить Ритин взгляд. Но не получает хотя бы даже на миг переведённых на него глаз. — Что ж теперь, крест на человеке ставить и больше шансов не давать?       — Не знаю, — качает она головой, пальцем постукивая по рулю. И, остановив авто на светофоре, всё же поднимает на капитана глаза. — Раньше он был уверен, что Дима — его сын. И собирался при этом жить отдельно от него, уже не просто в другой спальне. А теперь он знает, что его жена родила от другого. Чужие дети не всем нужны, Стёп, — чуть тише заключает Рита, и взгляд на дорогу отводит уже Данилов. — И где гарантия, что мальчику так будет лучше? Мы не можем этого предвидеть.       — Вот именно, — оживившись, выворачивается на кресле капитан. — И утверждать, что с Щербаковым Диме будет хуже мы тоже не можем. Надо поговорить с ним, попытаться объяснить.       Но говорить и объяснять хоть что-нибудь Щербакову Рита его не пускает. После продолжающегося ещё не мало разговора понимая куда больше, чем точно, что, не прими Илья Николаевич его аргументов, Данилов взорвётся, если и вовсе с самого начала разговора не перестанет быть беспристрастным. Слишком уж хорошо она знает своего капитана, сердцем чувствуя неспокойные вибрации, от него исходящие.       Ей и самой непросто. Но Рита держится.       — Ну, что решили? — спрашивает она, глядя на словно бы разглядеть за окном кого-то или что-то пытающегося Щербакова.       Ноги буквально не делают больше не единого шага, так и вынуждая топтаться на пороге детской, а перекладывающий с места на место игрушки мальчонка так и привлекает внимание старательно отводимых прочь глаз. Он большущими глазами рассматривает обоих взрослых, не пожелавших присоединиться к его игре, и совершенно не понимает, о чём же они ведут этот разговор. Взрослым, во всяком случае хочется верить, что не понимает. Не ощущает повисшего в воздухе напряжения. Не улавливает звенящих ноток момента, когда, по большому счёту, решается его судьба.       — А что с ним будет?       — До трёх лет он будет жить с матерью в колонии. Дальше — детский дом.       Слова звучат для Щербакова как неоспоримый аргумент в этом терзающем душу и разум вопросе. В этой дилемме, что не пожелаешь самому своему злейшему врагу. И Илья наконец решается, словно бы все эти долгие часы, прошедшие с задержания жены, он только и ждал какого-то толчка из вне. С объективной, как ему кажется, стороны.       — Нет, — полным решительности тоном заявляет Щербаков, разрывая начавшее давить на барабанные перепонки молчание, наполненное неизвестностью. И неизвестность эта тает как сахарная вата от капель воды, вместе с собой унося ещё и ряд буквально кричащих в голове Власовой мыслей. Целый ворох вот только оставляя. — Я его не отдам. Это мой сын.       — Да, — произносит мальчонка, как будто бы опровергая всю эту взрослую уверенность, что он не понимает и половины всей серьёзности ведомого ими разговора. Не отводит от Щербакова-старшего своих выразительных глаз, и от взгляда этого уверенность будто бы расплывается в воздухе. Уверенность в том, что так действительно будет лучше. Им вдвоём будет вместе лучше.       Власова решительно отказывается от приглашения отобедать с ними или хотя бы выпить чаю и спешно сбегает вниз по небольшой лестнице у входа в дом. Туда, где за воротами ждёт её служебный автомобиль с сотню мыслей прокрутившим в голове капитаном, то и дело прохаживающимся вдоль машины и вновь забирающимся в салон.       — Не понадобятся люди из опеки, — коротко и по делу заявляет Маргарита, как кажется, в один миг умудряясь и дверь водительскую захлопнуть, и ремень безопасности защёлкнуть, и завести автомобиль. — Щербаков решил растить мальчика как своего сына.       — Да ты что? Отличная новость! — расплывается в искренней радости капитан. Он собирается было отметить, что не сомневался в таком решении Ильи Николаевича, заверить, что обязательно у них всё будет хорошо, объявить о необходимости наведаться к ним как-нибудь в гости… но отметает все эти мысли куда подальше, замечая без всяких сложностей, что напряжение у Риты не проходит. Она всё так же пристально вглядывается в происходящее на дороге, как будто бы что-то мимолётное и совершенно точно обещанное опасаясь проглядеть, явно думает о чём-то своём, наверняка путаясь в мыслях, и никак не реагирует на его оживление. — Что-то не так? Рит.       — Всё так, — только и бросает она в ответ.       И дальнейшая дорога проходит в тишине. Если не считать, конечно, созвона Данилова с Галиной Николаевной и не брать в расчёт сторонние звуки, что, пройдя через хорошую изоляцию, превращаются в один сплошной гул. Гул, в складывающихся обстоятельствах начинающий как будто звенеть и эхом отдаваться где-то между висков.       Преодолев один из поворотов, Рита решительно сворачивает на обочину, резко вжимая в пол педаль тормоза. Стёпу одёргивает ремень безопасности, и он со смесью обеспокоенности и непонимания во взгляде уставляется на напарницу. Так привыкшую до последнего держаться со всей несгибаемой стойкостью, а сейчас не сумевшую сдержать рвущееся наружу бессилие. Она опускает голову на сжимающие руль руки, почти что побелевшие от напряжения, с десяток секунд медлит, а после всё с такой же решительностью, как и мгновениями раньше, отщёлкивает кнопку на торце своего кресла.       — Что случилось? Рит, объясни.       — За руль сядь, я не могу, — не замечая как будто ни его переживаний, ни звенящих волнением слов, отзывается капитан. Она выскакивает из машины ровно в тот миг, когда Степан собирается перехватить её руку, не позволяя уйти, убежать прочь от его вопросов и пристальных глаз, и ему остаётся разве что повторять её манёвр, через считанные секунды оказываясь у капота их служебного авто.       — Рит, — зовёт он, преграждая путь и пристальным взглядом полагая заставить Власову поднять голову. — Рита, постой, — продолжает, крепко сжимая ладонями её напряжённые плечи. Держит бережно, ни малейшего дискомфорта намереваясь ей не причинить, и всё же в один миг подавляет попытку вырваться. Словно бы из последних сил предпринятую попытку. — Что с тобой?       — Нормально всё.       Она не поднимает на Данилова даже мимолётного взгляда, как будто бы куда более интересным находя разномастный гравий у них под ногами, а на самом-то деле и его-то почти не замечая перед точно изнутри затуманенными глазами. И говорит словно бы не своим, таким не похожим на её проникновенный, тронутый командирскими нотками голос. Он звучит как будто надтреснуто, теряя все живые нотки и лишаясь ярких красок.       Стёпа слышал такой её голос. И отдал бы многое, чтобы не слышать его вновь.       Судьба вот только распоряжается иначе.       — Не нормально, — качает головой капитан, всё так же продолжая держать её плечи, словно бы опасаясь, что иначе гравитация сыграет с Власовой злую шутку. — Я ведь не просто вижу это. Кого ты пытаешься обмануть?       Но Рита отзываться не собирается. Как-то безвольно продолжая стоять напротив напарника и надеясь лишь только на то, что её отрешённость избавит от дальнейших вопросов. Мысли в голове сливаются в неразборчивый гул, а сил и желания не остаётся даже на то, чтобы попытаться успокоить всю эту сводящую с ума вакханалию.       — Что тебя беспокоит? — у Данилова у самого голос звучит чуть надломлено, откуда-то изнутри прорываются болезненные нотки, пробуждаемые нависшим в воздухе напряжением, и тут же как черти из табакерки, одно за другим появляться начинают воспоминания. В те, пропитанные буквально насквозь, скорбью и страданиями месяцы возвращая.       Все предпринятые Степаном попытки держаться стойко как будто бы летят в тартарары, вязкой реальностью окутываясь всё сильнее.       — Посмотри на меня, — просит он, и Рита просьбу всё-таки выполняет.       У неё глаза как будто обволакивает туманом, разглядеть не позволяя ни единой эмоции. Но пелена эта держится какой-то считанный миг. Почерневшие необъяснимо зрачки вспыхивают ярким пламенем, испепелить Данилова собираясь в ту же секунду. Но пламя потухает, волной холода и обречённости выливаясь на него, как из промёрзшего океана. Взгляд бушует всполохами не поддающихся усмирению эмоций, и отвести глаз в сторону Стёпа буквально не имеет возможности.       У неё глаза по новой кричат от переполняющей изнутри боли. И Стёпа словно уверенность в возможности помочь теряет, ладонями проскользив по её будто бы морозом прихваченному плащу.       — Чего ты меня мучаешь? — безжизненно и как будто убивающе спрашивает Маргарита, глаз теперь уже не отводя в сторону.       — Ты сама себя мучаешь, — качает он головой, взглядом прожигая в ответ. — Мыслями этими внутри сдерживаемыми. Своим нежеланием довериться, — Данилов чувствует, что начинает накручивать сам себя, так ненужно подпитывая Ритину годами отработанную привычку решать всё своими силами и от окружающих прятать терзающие душу переживания. Его ладони опускаются ей на плечи, не вздрогнувшие и словно бы ожидающие восстановления этого контакта. — История Димы тебя так выбила?       В его голосе слышится уверенность, отчаянно сквозь завесу волнения пробивающаяся, и Рита, опустив взгляд, коротко кивает в ответ.       — Щербаков решил растить мальчика, как родного сына, — вполголоса отзывается она, невидящий взгляд отводя куда-то в сторону словно бы выстроившихся по стойке смирно рядов деревьев. — Сказал, что он ни в чём не виноват.       Власова делает долгую паузу, не то слова поточнее подбирая, не то подкатывающий к горлу вязкий ком стремясь проглотить, и Стёпа бросает отрешённое: «Это прекрасно», стараясь хоть как-то заглушить болезненное молчание. Он не сводит с напарницы глаз и отчаянно надеется перехватить её взгляд, наперёд зная, что бушующие в нём волны страдания и терзаний ему уж точно никак не понравятся. Но Рита глаз не поднимает.       — И у него получится, — отчего-то уверенная наперёд, продолжает она после паузы. — Воспитывать его. Жить с ним. Быть мальчику отцом.       — Рит.       — А я с собственным сыном не каждый месяц вижусь, — произносит она наконец то главное, что крутится у неё в голове, вздохнуть не позволяет полной грудью и болезненным эхом, превращающимся в разряды тока, разносится по всему телу. Полные слёз глаза с бессилием и надеждой смотрят на Степана, а болезненная буря внутри всё никак не стихает. — Звонки его порой сбрасываю. Про день рождения забыла… Стёпа! — она ладонью вцепляется в его руку, совсем как в брошенный с берега спасательный круг, и прикрывает глаза, дорожкам слёз позволяя рассечь её щёки.       Каких-то полшага, и она оказывается прижата к его груди. Ладонь обжигает кожу, вместе с хвостом припав к её шее. И говорить хоть что-нибудь успокаивающее капитан не спешит, зная куда лучше любого из их общих знакомых, что так будет лучше, позволяя собственное сбившееся дыхание слушать, лицом утыкаясь в его шею и пальцами сминая куртку у него на плече.       — Это ненормально. Ненормально, — шёпотом причитает Рита. Пытается вырваться, но, уверенно сдержанная его руками, расслабляется с новой силой. — Ненормально, Стёп, — повторяет, качая головой, и тихо всхлипывает.       — Кто тебе это сказал?       Власова в ответ смеётся, обжигая его кожу. Подрагивает, срываясь на истерику. И в один миг слегка отстранившись, заглядывает прямо в глаза.       — Тебе всех перечислить? Ты ведь сам понимаешь, что это так.       — Не понимаю, — качает головой, не разрывая зрительного контакта. — У всех своя шкала нормальности. И узнать, какая из них более правильная… — он не подбирает слов точнее и лишь покачивает головой из стороны в сторону. — Зато я точно знаю, что Глеб, не смотря ни на что, тебя любит. И ты его любишь.       Совладав с эмоциями, Рита легко выскальзывает из объятий любимого. Он не удерживает, зная, что так сейчас правильнее, и замирает напротив неё, сделавшей пару шагов и припавший к капоту новенького ФЭСовского авто.       — У меня внутри не ёкает ничего, когда Глеб Марину мамой называет. Ничего, понимаешь? — поднимает она на Данилова взгляд. — Как будто так и должно быть. В голове даже мыслей не возникает, что мы с ним могли бы жить вместе. Я не то, что не представляю этого. Не хочу даже, — признаётся Власова, и уже в следующее мгновение Стёпа оказывается ещё ближе. Он опускается на капот рядом с ней и, обхватив рукой за плечи, уверенно, но без лишнего напора притягивает к себе.       — И чего ты тогда переживаешь? — спрашивает серьёзно, всё с той же заботой и не угасающей в пучине сложностей нежностью. — Вы друг у друга есть и не мозолите при этом глаза, не успеваете надоесть, не ругаетесь из-за какой-нибудь бытовой ерунды. Это всё нормально, Рит. Не терзай себя.       — А Богдан упрекает, — вставляет она, утирая последние следы слёз. — То я плохая мать, что с сыном не общаюсь. То я пагубное влияние на него оказываю и лучше бы не искала с Глебом встреч.       — Не общайся с ним, — нахмурившись, качает головой капитан. У него в который раз кулаки начинают чесаться и желание один на один пообщаться с Ритиным бывшим возрастает с новой силой. — Я тебе сотню раз говорил, что не нужно тебе этого. Ты каждый раз после разговоров с ним никакая. Глеб взрослый уже, сопровождающие ему не нужны. А этот… Богдан пускай жену жизни учит.       — Давай не будем про него, — качает головой Рита. Она опускает голову Данилову на плечо и прикрывает глаза, растворяясь в окутавшим её спокойствии. — Спасибо, что ты есть.