Shadow of your touch

K.A.R.D — 지니까

      Чонин делает глубокий вдох, вжимая голову в плечи, и сладко мурлычет, когда лениво потягивается в постели. Руки обвивают талию лежащей рядом Хёнджин, пальцы сцепляются в крепкий замочек — Чонин очень любит заявлять о своём уникальном праве облеплять всеми конечностями тело её девушки во время сна.       Её кожа источает родной, напоминающий о доме, терпкий аромат клюквы и ванили. Не раскрывая губ, Чонин целует Хёнджин в плечо и утыкается в него кончиком носа, будто здоровается с ней после сна.       В их постели тепло и спокойно, и вечер сгущается сумерками в спальне. За окном пушистые хлопья опускаются на подоконник и узоры рисуют на стекле — в конце декабря город настигла настоящая зимняя стужа, небо заволокли густые тучи. Спасаться от вьюги хотелось в тёплой постели — подолгу целуясь под тяжёлым одеялом.       Мигающие кадры фильма на экране ноутбука заменяют им свет гирлянды, отбрасывая глубокие фиолетовые, лимонно-жёлтые и небесно-голубые отблески на стены. Они с Хёнджин решили устроить марафон вплоть до глубокой ночи, чтобы отпраздновать конец учебного семестра, но Чонин, кажется, сдалась намного раньше. Судя по актёрам, уснула на третьей части. Если, конечно, они не играли во всех шести.       Хёнджин не отрывается от экрана: проводит ладонью по спутавшимся прядям Чонин и, аккуратно разворачиваясь, оставляет тихий поцелуй у неё на макушке. Та урчит — губы расплываются в довольной улыбке.       — Здравствуй, засоня, — шепчет Хёнджин, выдыхая ей в волосы. Чонин забрасывает ногу на чужое бедро, едва не сваливая ноутбук с живота Хёнджин, и, раскрывая глаза, смаргивает влагу с ресниц. Взгляд более-менее фокусируется на бегущих кадрах. Кажется, главные герои в очередной раз решили устроить танцевальный баттл, и Чонин даже рада, что проснулась именно к нему: на фоне играет её любимая песня.       — Что я пропустила? — спрашивает она, смотря, как персонажи танцуют на полной воды платформе.       — Где-то… всю третью часть, — усмехается Хёнджин.       — Ну ничего, у нас впереди ещё три, — находится Чонин. И хрипло бормочет текст звучащей песни прямо Хёнджин в плечо. Сладко облизывается, прижимаясь к ней, а затем понемногу втягивается в сюжет.       Вечера с Хёнджин всегда казались слаще, но что обиднее всего — быстрее, ведь как только Чонин расслаблялась в её объятиях, часы предательски показывали позднее время. «А нам ещё нужно выспаться, — часто напоминала Хёнджин, укрывая Чонин одеялом в конце долгих учебных будней, когда обе уставали от нескончаемых потоков лекций и практик. — Так что ложись скорее отдыхать». И та послушно ложилась, зарываясь в объятия старшей. Только подолгу не могла сомкнуть глаз, любуясь тем, как мерно вздымается и опускается грудь девушки и на губах расцветает милая, умиротворённая улыбка.       Вечера с Хёнджин казались слаще, а ночи с Хёнджин так и вовсе возносили её на небеса. Хёнджин была той девушкой, о которой прежде, засыпая в одиночестве, сама того не зная, мечтала Чонин. Сжимая бёдрами одеяло, тихо выстанывая от приятной щекотки между ног, представляя, что это… не постельное бельё.       Хёнджин — высокая, стройная девушка с острыми плечами, на которых идеально сидели её любимые классические пиджаки, и копной роскошных золотистых волос, что спустя несколько недель Чонин будет опьянённо целовать, появилась в её жизни во время учёбы на втором курсе. При воспоминании об их знакомстве в голове сияли вспышки не особо связанных между собой кадров, и обеим казалось, будто заинтересовались они друг другом ещё с того самого первого взгляда, когда старосте группы Чонин представили их новую студентку. Перевелась пару дней назад — австралийка, хотя этнически — тоже кореянка. Когда Хёнджин впервые приподняла уголки губ, с голодной ухмылкой проскользнув оценивающим взглядом по Чонин с головы до пояса, у той подогнулись колени и впервые алым вспыхнули щёки.       Чонин была из гордых и, вообще-то, метила в президенты студенческого учёного совета. Выгибая бровь, она, цокая, блокировала в мессенджерах однокурсников, предлагавших познакомиться поближе, сбегала пораньше с конференций, пока напившиеся вдрызг научруки не начинали предлагать что-то большее, чем рабочие отношения, пряталась в туалете и вытирала слёзы обиды рукавом белой рубашки, в которой только что выступала перед профессорами, —       и постепенно сквозь приступы злости начинала осознавать, что окружающие её люди стали делиться на две категории: все остальные и… Хёнджин. Сравнения с ней в мыслях проходили всё чаще, пока Чонин не осознала: с ней она бы познакомилась поближе в любом несчастном, самом затхлом приложении для знакомств и заперлась бы в уборной этого конференц-зала. Даже трезвой.       Тем более — трезвой.       Возвращаясь в полном одиночестве вдоль по тёмным улицам в скромную комнату общежития, она, теряя счёт времени, пыталась думать о том, как бы справиться с внезапно нахлынувшей симпатией, зарывалась с головой в ноутбук и строчила невесть какую по счёту научную статью, пока проблема не решилась сама — и одним мартовским вечером Хёнджин, набрасывая на её плечи фетровое пальто, попросту не поставила её перед фактом: они идут на романтическое свидание после этого бессмысленного заседания старостата.       Хёнджин, носившая строгие чёрные пиджаки с вычурными брошами от дорогих брендов, оказалась до того галантной, что Чонин с каждым днём влюблялась в неё всё сильнее и крепче, совсем не осознавая, что проваливается в бездну. Хёнджин перекидывала через плечо сумки, как в той самой песне, качества не хуже «Шанель», пахла зрелыми, сексуальными ароматами, её волосы всегда струились к плечам голливудскими локонами, она на всех смотрела свысока и питала слабость лишь к своей старосте, заинтересовавшей её непробиваемой гордостью (и уж совсем не сочетавшимися с этой спесью меланхоличными взглядами, которые та бросала на Хёнджин, когда думала, что она не видит).       Хёнджин называла Чонин дамой своего сердца и игриво подмигивала, когда староста краснела. Прикладывала к ключице Чонин изящные костюмы и платья в магазинах, а затем, и бровью не поведя, расплачивалась за них — потому что любимая девушка Хван Хёнджин должна быть роскошной. Устраивала ей свидания на катерах, даря все огни Сеула, глубоко и нежно целовала на глазах у целого города, рисовала её портреты, называла своей babe (подруги Чонин тоже дали Хёнджин своеобразное прозвище — мамочка. К слову, та была совсем не против — лишь выгибала бровь, ожидая, мол, когда её так же начнёт называть сама Чонин).       Вопреки ожиданиям Чонин, по окончании первого свидания после ужина в ресторане и прогулки по набережной с букетом роз в руках в постели они не оказались.       Чонин пришлось таять, как сахар, от одних лишь мыслей о ней, касаясь себя в полном одиночестве.       Тогда-то она и поняла: всё идёт под откос.       Чонин, вообще-то, действительно была из гордых. И не любила, когда в неформальной обстановке пьяные преподаватели называли её похабными прозвищами вроде детки. Но то были пьяные преподаватели, а это — Хёнджин. Совершенно разные категории людей. И не гордость это вовсе — то, что таяло в воздухе, когда Хёнджин целовала её на ночь после свидания поздним вечером и шептала на ухо ласковые слова, нет. Когда Хёнджин обхватывала её за талию, стоило Чонин случайно споткнуться, когда Хёнджин оставляла её губы на своих чуть дольше обычного, когда делилась с ней сокровенным и заботилась о ней. Гордость и любовь к себе никуда не делись, вовсе нет. Просто в саду под названием сердце у Чонин вырос ещё один прекрасный цветок.       Она влюбилась.       Хёнджин не давала слишком многого: не лишая Чонин того, о чём она просила, Хёнджин дарила ей это по отдельности, заставляя Чонин сгорать от желания снова с ней увидеться. Чонин узнавала её по кусочкам, частичкам, даже радуясь, что Хёнджин оставляет ей загадки. Пока Чонин вываливала ей все свои чувства разом, едва не плача от переполнявшей её любви, Хёнджин покровительственно улыбалась и признавалась на ухо и шёпотом — тоже в чём-то интимном. Правда, о мелочах умалчивала; Хёнджин больше любила признаваться через нежнейшие поцелуи в постели, нежели на словах.       Её было слишком интересно решать. За Хёнджин всегда следовали переплетения изящных теней, что укрывались вместе с ними под одеялом и проникали под подушки, и тенями этими она орудовала, будто руками. Заставляла Чонин задыхаться под собой, касаясь в местах совершенно неожиданных, непредсказуемых, угадывала все самые чувствительные точки на дрожащем теле с первого взгляда. Она всегда была рядом, но Чонин никогда не могла проконтролировать её следующее прикосновение. Словно, помимо своих рук и губ, она ласкала её чем-то ещё. Чем-то волнующим, едва заметным, едва ощутимым. Невидимым. Хотя — вряд ли Чонин могла это заметить. Потому, что от поцелуев Хёнджин сами собой закрывались глаза, а тело теряло вес — она забывала о каком-либо контроле. Поддавалась чужим движениям, подчинялась чужим словам, вдыхала чужой запах, изучала чужое тело — и постепенно всё это… становилось родным.       Их отношения длились без малого год. Как-то незаметно вещи Чонин переселялись к Хёнджин в дом, пока они обе не осознали, что младшая свила у своей девушки целое гнёздышко, а они обе, кажется, не хотят просыпаться по отдельности. Поняли они это, когда Чонин сбросила свой рюкзак с вещами на пол в коридоре Хёнджин, а та подхватила её за бёдра и унесла в их теперь уже общую спальню, чтобы больше ни за что не отпускать.       Чонин учёбу не забросила и в президенты учёного совета тоже выбилась. Только теперь во время выступлений на конференции было куда приятнее вспоминать, как посреди написания статьи, которую она презентовала профессорам, Хёнджин забирала её на руки и долгими часами, пока не гас экран ноутбука, целовала в мягкой постели. Они стали одним целым, и с каждой новой ночью Чонин ловила себя на мысли о том, что совершенно не представляет, каково это — жить без Хёнджин.       Они своих отношений не скрывали, но и не демонстрировали их специально. Скорее всего, пара преподавателей могла заметить, как Хёнджин сажала Чонин на парту в пустой аудитории и, играясь с её волосами, целовала в щёки; как брала её за руку на потоковых лекциях, как обнимала за талию, пока они трудились над общим проектом в библиотеке, и, накрывая её ладонь своей, чертила в тетради общие схемы, внимательно следя, чтобы младшая всё до мелочей поняла. Подруги Чонин косвенно знали о том, что между ними с Хёнджин что-то происходит, но старались вести себя тактично и не допрашивали, пока та не признавалась сама. Конечно, большинство совместных сцен Чонин оставляла за кулисами. Потому что их отношения и их чувства она не любила разглашать: позволять другим людям осквернять свою любовь домыслами и стереотипами — последнее, чего ей хотелось. Тем более — свою первую любовь.       Иногда Чонин казалось, что она от неё зависима. Зависима от её похвалы, её ласковых и тёплых слов, столь искренних и горячих, что щёки загораются от смущения, ресницы опускаются и всё внутри дрожать начинает, вибрировать. Покалывать.       Хёнджин была чересчур сексуальной. Чонин не учла, что, съехавшись с девушкой своей мечты, найдёт ещё миллионы поводов для страданий. По дому эта леди щеголяла в шёлковых сорочках, что выгодно и без какого-либо намёка на пошлость подчёркивали все изгибы её стройного тела, а пушистые после душа волосы ложились в пышные локоны, соблазнительно падая на её полные губы и длинные ресницы. Чонин временами любовалась так долго и пристально, что забывала отвечать на вопросы Хёнджин. Заливаясь краской, сбивчиво выдавала несвязанные реплики, но старшая знала её как облупленную — и по-доброму дразнила, заключая в свои объятия. Иногда всё доходило до того, что Чонин откровенно пялилась на свою возлюбленную, не в силах сказать ни слова. А та всё понимала — в какой-то мере ведь она, предвкушая реакцию девушки, делала это специально. И, доводя её до кровати, благодарила за эту любовь поцелуями. Нежными, глубокими и тихими.       Рядом с Хёнджин каждый момент хотелось вдыхать полной грудью. Засыпая в её объятиях — запоминать аромат её кожи и ванильного лосьона для тела; смотря на неё, пока она учится — любоваться огоньками гирлянды, свет которой мягко ложится на бархатную кожу её лица; гуляя с ней — подставлять лицо солнцу, что их согревало. Рядом с Хёнджин каждый момент был драгоценен.       Спустя какое-то время Хёнджин стала появляться перед Чонин не только в узких пиджаках от «Луи Виттон» — разбавила свой гардероб широкими футболками с мордочками корги, позволила роскошным локонам путаться, завязывая их в низкий хвост или пучок. Чонин узнавала её с новой — более домашней — стороны и влюблялась в неё ещё сильнее. Они и правда стали друг для друга настоящим домом.       Когда фильм подходит к концу и титры бодро бегут вверх под старую, ностальгическую песню в жанре хип-хоп, Чонин расслабленно откидывается на подушку. Сонная нега не покинула тело, осев внутри приятным сладостным ощущением и нужде в тактильности — как обычно это случалось поздними утрами и тягучими вечерами. Хёнджин убирает ноутбук с бёдер, переставляя его на столик рядом с кроватью, и спальня погружается в темноту. Затем приподнимается и включает гирлянду: крохотные лампочки бросают волны медового света на подушки, смуглую кожу обнажённых рук и смятое постельное бельё. Хёнджин устраивается на боку рядом с Чонин, поглаживая её по приоткрытому топом животу. Словно защищает её от целого мира — собой.       Тени красиво ложатся на лицо Хёнджин, подчёркивая округлый кончик её носа, пухлые губы, острый подбородок. Пышные локоны волнами спускаются к ключице, грудь под лифом шёлковой сорочки мерно вздымается. Она настолько прекрасна, что Чонин хочется расцеловать её целиком — желательно прямо сейчас.       — Отдохнула, babe? — с нотками томного и загадочного австралийского акцента спрашивает Хёнджин.       — Вроде бы да, — выдыхает Чонин. Хёнджин запускает руку ей в волосы, играясь с чёрными прядками. — Хочется, чтобы хотя бы раз в неделю у нас выдавался такой выходной.       Предыдущий месяц Чонин стала мишенью для многих преподавателей. Как если бы все остальные студенты вмиг испарились, они насели на президента учёного совета с просьбами выступить с докладами и исследованиями, и если посреди недели она разъезжала по крупным университетам Кореи, то по выходным вместо того, чтобы расслабиться, готовилась к следующим конференциям. Она даже не помнила, когда в последний раз прилично спала восемь часов. Вообще-то, дела ещё не кончились — Чонин предстояло писать работу для международного журнала и заочно выступать на американском форуме на пару со своим преподавателем — но на это хватало следующих двух недель, а сегодня Хёнджин с самого утра настаивала на том, чтобы Чонин отдохнула и выспалась дома. Поэтому они без зазрения совести забросили в ящик рабочего стола пособия по английской литературе и улеглись в кровати. Телефоны так и лежали на столе чёрными кирпичиками, переведённые в авиарежим.       — Сколько лет преподавателю Киму? — вдруг ни с того ни с сего спрашивает Хёнджин.       — Да где-то шестьдесят, — пожимает плечами Чонин.       — Молодой ещё, — задумчиво произносит она. До Чонин смысл её слов не сразу доходит: округляя глаза, она шлёпает Хёнджин по плечу и тихо смеётся.       — Нет, даже если бы он внезапно умер, другие преподаватели бы не оставили меня в одиночестве. Госпожа Ян должна повышать престиж университета и прибавку к премии педагогам. Боже, фу, — морщится она. — Не хочу вспоминать об учёбе. Мне стыдно, что я заснула посреди киномарафона.       — Ну, мне было интересно наблюдать за тем, как ты улыбаешься и вздрагиваешь во сне, — хмыкает Хёнджин. — Куда интереснее, чем смотреть фильм.       Чонин опускает взгляд, пряча улыбку. Даже спустя год она беззащитна перед неприкрытым флиртом старшей. Она подозревала, что та периодически любовалась ей, скорее всего, поглаживая по волосам и оставляя сухие поцелуи на переносице и ухе, но теперь, когда Хёнджин призналась в этом, сердце Чонин пропустило удар. Она зарылась ей в грудь, издавая протяжный стон — то ли негодования, то ли смущения.       Ощутимые мурашки касаются плеч и ключиц, как будто обволакивают тело целиком.       Чувствовать на себе вес Хёнджин невероятно, её хочется удержать, прижать к себе ещё крепче, ухватиться за её худые изящные руки, расцеловать каждую родинку на предплечьях. Под её телом Чонин будто задыхается, теряет свою силу. Пальцы ныряют в пушистые локоны, нотки клюквы опьяняют. Сквозь химический, искусственный и ломкий аромат лесных ягод Чонин улавливает что-то такое эфемерное, кружащее возле её губ, носа, поцелуем на её подбородке, дразнящее и манящее скорее поцеловать, ухватиться, выпросить — это естественный запах тела Хёнджин. Запах сладковато-солёный, стекающий невидимыми каплями по шее вниз к ключицам, спрятанный под тяжёлыми локонами её вьющихся волос, за ним нужно тянуться руками и искать его долго-долго. Ведь такой он ускользающий, хитрый и пронырливый, сбежит, как только получится вдохнуть его. А Чонин недостаточно примерно никогда, и своими пальчиками она цепляется за плечи Хёнджин, пытаясь достать носом до позвонков над сгибом шеи, — да делает наконец такой желанный вдох.       — Нет, пожалуй, для полноценного отдыха мне не хватило кое-чего ещё, — выдыхает Чонин ей на ухо и понимает, что снова выдала себя с потрохами.       — Милашка, — шепчет Хёнджин, накрывая предплечье Чонин ладонью. Невесомое прикосновение к коже вызывает трепет крыльев тех самых бабочек, что притаились у Чонин в низу живота. — Хочешь понежиться?       Чонин кивает едва заметно, подушечками пальцев целуя косточки ключицы Хёнджин. Согревающая, тёплая, пока ещё не горячая волна проходится от шеи к груди и, словно волна морская, пеной остаётся на берегах её лёгких.       — Но мы же вроде фильм смотрели… — надломленно шепчет Чонин. И сжимает губы, опуская взгляд на грудь Хёнджин, едва прикрытую кружевным узором её шёлковой сорочки. Та тихо вздыхает, и Чонин прислушивается к этому едва заметному довольному смешку. Хёнджин вся такая, состоит из чего-то утекающего сквозь пальцы, ускользающего в бесшумных смешках и спрятанного в движении пушистых ресниц.       Это так возбуждает — стараться узнать намёк в каждом крохотном её жесте.       — Всё в порядке, — Хёнджин слегка задевает ногтем висок Чонин, когда прячет чёрные пряди за ухо, — всё равно мы знаем их содержание наизусть, — задевая цепочку серебряной серьги, пальцы нежно ложатся на шею. От этого лёгкого касания внизу у Чонин робко и постыдно сжимает. Она слабая, словно они с Хёнджин не были близки уже десятки чудесных раз. Хёнджин поглаживает местечко под подбородком, пристально смотря на приоткрытые в растерянности губы. — Поднимешь голову, babe?       Чонин тут же слушается, опуская ресницы, и отыскивает в темноте Хёнджин. Тонкая, хрупкая усмешка старшей ломается прямо в воздухе. Она снова восхищена покорностью Чонин: они обе знают, как слаба она становится, стоит babe постараться изо всех сил продемонстрировать наивное желание заполучить свою ласку как можно скорее. Когда Чонин чувствует на своих губах столь долгожданный вес, в груди словно что-то распахивается. Плечи приподнимаются, прижимают к шее костяшки чужих длинных пальцев, ногти скребут по бархатной коже над грудью Хёнджин. От тёплой влаги её губ в голове тают в лужи все прежние мысли. Она ведёт Чонин: прикасается мягко, словно пробуя её на вкус; та ведь так любит начинать осторожно, робко обрывая каждый вздох, проникаясь. Чонин немного сложно сразу прыгнуть в глубину, хотя она может поклясться, что с Хёнджин готова плавать в толще, не выбираясь наружу за кислородом. Хёнджин готовит её медленно, покрывая губы короткими, маленькими, громкими поцелуями, каждый раз прикасаясь немного неожиданно, будто совсем не целится, где оставит свой след, а затем, прислушиваясь к тому, как жадно втягивает воздух Чонин, с благодарной улыбкой целует кожу вокруг губ. Для самой Чонин каждый этот поцелуй кричаще отзывается меж бёдер, словно тихий прострел. Она ловит их, впитывает каждый, глубоко вдыхая, потому что даже сейчас, будучи так близко, Хёнджин снова ускользает и появляется в самых неожиданных местах, из-за чего Чонин распаляется лишь сильнее.       Чонин цепляется пальчиками за скользкие бретели шёлковой сорочки Хёнджин, отвечая на поцелуй. Совершенно осторожно и предельно невинно обхватывает нижнюю губу своей леди, оттягивая её и невольно опуская голову. Утыкается лбом ей в щёку, позволяя себе оттянуть бретель, словно ведёт Хёнджин за собой вниз, и та улавливает её намёк. В отличие от Чонин, Хёнджин всегда знает, как её поймать.       Хёнджин приподнимается, опуская Чонин на подушки. Чёрные пряди послушно рассыпаются по атласной наволочке. Хёнджин бережливо, почти не прикладывая силы, нажимает Чонин на ключицу, прося расслабиться, и та отвечает на призыв, опуская приподнятые плечи. Хёнджин тут же устраивает ладонь у Чонин на щеке, языком приоткрывая губы. Та собирает по крупицам каждый привкус её поцелуя: кристаллики яблочного скраба, что Хёнджин наносит каждый вечер после душа, приторно-сладкие нотки слюны, прикосновения паутинки упавших на лицо локонов, горячие и одновременно освежающие порывы её дыхания. Хёнджин проникает внутрь, языком играясь с нёбом, и Чонин улыбается, чувствуя ещё один знакомый привкус — привкус её власти. Хёнджин хозяйствует так откровенно и бесстыдно, что понятие «нежиться» заведомо не сможет вписаться в рамки того, чего они вот-вот захотят. Чонин осмеливается столкнуться с её языком своим, а затем — утонуть в этом поцелуе. Глубина не страшна, когда она плавает вместе с Хёнджин.       Пальцы расцепляют шёлковые бретели. Чонин благодарна ей за это, благодарна за ту напористость, что дарит ей Хёнджин, и раскованность, которую она в ней поощряет каждым своим малейшим жестом. Хёнджин показывает Чонин, что та может не бояться рядом, может говорить, показывать, что ей хочется, о чём она мечтает. Они прекрасны, все её мысли без исключения.       Такое у Чонин, если честно, впервые: чтобы те самые неопытные наивные желания неопытно выражать свою любовь были встречены такой искренней, мгновенной заботой и таким азартным, игривым предвкушением. Чонин спотыкается пальцами о ключицы, но карабкается вверх и снова прячется в копне густых волос, обнимая Хёнджин. Едва заметные, но характерно повторяющиеся движения её головы во время поцелуя заставляют пряди так же регулярно, словно волны морского прибоя, поглаживать кожу на плечах Чонин. Так щекотно, думает та. Потому что думать о том, как сгорают её бёдра от возбуждения, в данный момент не хочется.       Хёнджин осторожно разрывает поцелуй, запечатывая её губы ласковым и мокрым прикосновением. Пальцы опускаются с щеки, обводя едва проглядывающийся контур кадыка, и ложатся в ложбинку меж косточек ключицы. Чонин скашивает глаза к ногтям, приятно нажимающим на чувствительное место под шеей, и возвращается к лицу. Встречаясь с тенью серьёзности в полыхающем пламени шоколадно-карих глаз.       — Малышка хочет чуть больше обычных нежностей? — догадывается Хёнджин. Чонин тушуется, опуская голову, и проговаривает смущённое и сиплое «да». Пальцы складываются в замочек на чужой шее. — Такая сладкая, — урчит Хёнджин, губами касаясь хрящика. Она может ходить вокруг да около, постепенно проникая, просачиваясь каждым ожогом прикосновений, каждым лепестком поцелуев, каждым шелестящим потоком обличающего шёпота. Но рано или поздно впитается в тело Чонин, будет настолько близко, что сознание помутится, останется перед глазами лишь чистое полотно, на котором они напишут их общую картину. Её губы обхватывают ушко, кончик носа зарывается в волосы, пальцы уверенно движутся к краям широкого квадратного выреза горловины топа, пересчитывая родинки в созвездии над грудью. Ресницы Чонин подрагивают: эта влага растекается по телу, достигая самой чувствительной точки там, внизу, и порхание крыльев влюблённых бабочек отдаётся требовательной пульсацией. Хёнджин так близко сейчас, и упускать её совсем не хочется. Потому что, словно эта самая бабочка, она может упорхнуть, оставив наедине с беспощадным и разрушающим желанием вновь отыскать её.       Чонин опускает руку на глубокий изгиб её талии, жадно сжимая шёлковую ткань; шуршит по простыни подушка.       — Хёнджин… — шепчет она. Ладонь старшей приподнимает рукав топа с плеча — поцелуй прохладного воздуха оставляет следы-вереницы мурашек. Чонин мгновенно поджимается.       Губы младшей робко касаются венки на шее её леди, мягко огибая, чтобы случайно не задеть зубами. Чонин тянется вверх, втягивая кожу и лаская её кончиком покрасневшего языка, так терпко и нежно, будто котёнок, что лакает последние капли желанного молока. Хёнджин всегда целует напористо, Чонин такому ещё учиться и учиться — она же хочет осторожно, чтобы ненароком не навредить, не сделать неприятно, хочет медленно, чтобы прочувствовать каждую, даже короткую и крохотную, реакцию чужого тела. Чонин целует слышно и часто, покрывая шею Хёнджин лепестками цветущей вишни. Аромат густых локонов — вот он, совсем близко, стоит только задержать мгновение и сделать долгожданный глубокий вдох, уловить каждую кисло-сладкую нотку, впитать их в себя, пропитаться. Пьянея недостатком её запаха, Чонин прижимается к ней своей грудью, чувствуя лёгкую тягучую боль от столь резкого и тесного прикосновения, но боль настолько приятную, что на губах невольно расцветает улыбка. Она хочет Хёнджин, скрывать смысла нет. Хочет всю, целиком. И её запах, и её влажные губы, и её укрощающие руки, и её… и её…       Опаляя живот горячим движением руки вверх, Хёнджин проскальзывает пальцами к груди, нагло расправляясь с податливой тканью, что словно ждала момента обнажить бледное тело. Чонин вздрагивает, прижимаясь к девушке ещё сильнее. Ноги подгибаются, Чонин карабкается пальчиками по её икрам, жадно поскуливая в шею.       — Ну, ну, кроха, — быстро реагирует Хёнджин, накрывая ладонью её макушку и прижимая к своей ключице. — Совсем возбудилась, да?       Как если бы Хёнджин не принимала в этом никакого участия, столь беспощадно играясь с ней.       — Вся дрожишь… — задумчиво вздыхает та, обхватывая грудь. У Чонин она большая, округлый контур выдаётся за строгие линии тела. Пальцы оглаживают эстетично крупные изгибы. Чонин так любит хвастаться своей грудью, словно умоляя как можно скорее коснуться, расцеловать, изгладить. Хёнджин целует Чонин в лоб, и уколы возбуждения расходятся, подобно ряби на воде, так же легко и незаметно заставляя тело отзываться на каждое новое прикосновение воздуха. У Чонин внизу судорогой сводит и реснички робко приподнимаются, когда Хёнджин, едва слышно усмехаясь, одаряет её поцелуями в щёку и уголки раскрытых губ. — Позволишь мне позаботиться о тебе?              Чонин кивает. Хёнджин играется с ней, это очевидно. Она любит дразнить своими, откровенно говоря, ненужными, лишними вопросами, когда знает и так непозволительно много, читая ответы в мокрых от возбуждения глазах напротив. Знает, что Чонин всегда мало, что возбудить её совсем ничего не стоит — поцелуй, чуть задержавшийся на губах, лёгкий нежный приказ, обжёгший ухо, проницательный взгляд, которым Хёнджин изучает черты её тела, аккомпанирующая ему тень томной улыбки. Чонин рядом с Хёнджин всегда на взводе, робкая, слабая, и ни намёка в дрожащих её губах хотя бы на каплю выдержки нет. Когда она смотрит на Хёнджин, всё остальное в мире перестаёт иметь значение. «Глупенькая, — смеётся та иногда. Её удивлённый смех негромкий, отдаёт вибрацией в районе сердца. И всегда беззвучно остаётся на лице улыбкой, согревающим взглядом. — Я не самое важное в мире». Но если бы в такие моменты Хёнджин не накрывала бы её губы поцелуем, переплетая их пальцы в глубине простыни, Чонин бы обиженно доказывала, что она, она, она — самое важное. Критическое, жизненно необходимое.       С другой стороны, она доказывала. Прижимаясь к её груди, восторженно отвечая на хищные поцелуи, царапая кожу под шёлковыми сорочками. Хёнджин хотелось вдыхать, насыщаться ей целиком, чувствовать прохладу её кожи, когда она властно роняла Чонин на подушки, и жар её рук, когда она, сдаваясь, показывала, что тоже заведена до предела. И, если быть совсем честной, Хёнджин боготворила Чонин так же сильно, горячо и неумолимо, до такой же дрожи в кончиках пальцев, когда гладила мурашки на извивающемся теле, доводила её до хриплых стонов и сорванных криков и выуживала из неё по частичкам крохотные, едва заметные слезинки — чистейшего наслаждения.       Хёнджин спускается вниз, оставляя раскрытые губы без присмотра. Чонин делает рваный вдох, чувствуя заменивший старшую холод, и следует руками за ней. В таком опьянённом состоянии Хёнджин становится её ориентиром, компасом, без которого она заблудится и останется в полном одиночестве. Ладони не отпускают плеч, пальцы вязнут в волнах золотистых волос.       У Хёнджин губы невероятно пухлые, и она умудряется находить в них каждое до последнего преимущество — даже такое, о котором Чонин и не догадывалась. О котором и не мечтала. Хёнджин своими этими губами нанизывает на нити мурашек бусинки поцелуев. Тяжёлым и долгим вдохом она будто втягивает запах крохотных капелек пота, а затем их же бережливо слизывает, словно благодарит Чонин за разрешение прикоснуться к ней. Шершавый язык выводит точную траекторию вниз по дуге её форм, и губы находят пристанище на ареоле, уверенно смыкаясь — и задерживаясь. Чонин сжимает её плечо до белеющих костяшек, безмолвно умоляя Хёнджин не уходить. Та коротко усмехается её робости и вечному смущению, и Чонин чувствует, что скоро задохнётся от того, как сильно и долго сжимаются в груди лёгкие. Сиплые выдохи, что она сдерживает, распространяются по телу от ключицы к бёдрам, в какой-то степени согревая её, обволакивая. Наклоняясь, она ползёт ладонью дальше, к выступающим позвонкам. Весь мир снова прекращает своё существование, над их постелью сгущается невидимая пелена, защищающая их обеих от чужих взглядов. Пальцы подхватывают шёлковую бретель, оттягивая её в сторону. Хёнджин приподнимается, чтобы опереться о подушку, и раздвигает ноги Чонин. Треугольная чашечка лифа соблазнительно падает, обнажая бархатную кожу груди. Она спрятана светлыми локонами, отчего выглядит ещё более привлекательно — и желанно: маленькая, аккуратная, нежная. Только Чонин можно к ней прикасаться. И они обе от этого в восторге.       Хёнджин склоняет голову, щекоча локонами её грудь, обдавая их горячим дыханием; переводит оценивающий взгляд со стеклянных глаз на доведённое до возбуждения тело.       — Признавайся, никакой фильм ты смотреть не хотела, — хмыкает та.       Металл серебряных колец приятно охлаждает чувствительную ареолу. Её пальцы в нескольких миллиметрах от того, чтобы задеть затвердевшие соски, но она вовремя поднимает руку, не касается их — специально. Хёнджин ничего не делает, не имея конкретной цели. У неё всегда всё схвачено и на пару шагов вперёд.       Поднимая взгляд вверх, Хёнджин выгибает бровь — и смотрит так невинно, словно они не лежат в постели полуобнажёнными.       — Как будто ты не знала, — закатывает глаза Чонин.       Хёнджин — хищная, и слова у неё хищные. И охотится она на них так же беспощадно и жестоко, без предупреждения и какого-либо намёка. Выуживает, будто щипцами, высасывает, словно вампир, до последней капли сосущий сладкую кровь. Хёнджин обхватывает левое бедро Чонин, усаживаясь меж её ног, гладит внутреннюю сторону, любуется её телом, будто дорогим и роскошным блюдом, которое вот-вот съест.       — Нет? — хихикает Хёнджин, рисуя мурашки на её коже. Прикосновения вроде бы похожи на обычную щекотку —

      так почему же Чонин едва не стонет, когда чужие пальцы вдруг приближаются к кромке белья?

      — Я думала, у нас получится целомудренный вечер, — выдерживая такую же хитрую улыбку, произносит Хёнджин и, подцепляя ногтем тонкую полосу кружева, раздвигает пальцы на манер ножниц, оттягивая ткань. — О чём ты так мечтала, пока мы смотрели милый семейный фильм? Неужели, — в голосе сквозит фальшивое удивление, а пальцы снимают бельё — Чонин невольно приподнимает бёдра, чтобы помочь ей, — обо мне?       Чонин пытается держаться, жадно втягивая воздух. Она не может позволить себе раньше времени провалиться в забвение, несмотря на то, как сильно ей хочется. Хёнджин любит испытывать её, возбуждать ещё сильнее, искуснее, отыскивает невозможно тонкие нити, ведущие к её наслаждению. Хёнджин играет самые красивые, яркие и волнующие мелодии на клавишах её желаний, оглушая настолько, что в ушах остаётся лишь сухой гулкий стук собственного сердцебиения.       — О тебе, — честно признаётся Чонин, врезаясь затылком в подушку. Кружевная кромка белья сползает по её бёдрам, и Хёнджин без труда отыскивает нужную точку, прижимаясь подушечкой указательного пальца. Пульсация отдаётся резким толчком в грудь и разбегается по телу будоражащими, буквально кричащими потоками желания быть взятой чужими руками.       Хёнджин наклоняется к уху Чонин, сжимая в руках её талию. Большие пальцы наглаживают обнажённое тело, ягодицы, округлые бёдра.       — Хорошая девочка, — Хёнджин целует её между ухом и линией челюсти. Чонин поворачивается, чтобы ухватить поцелуй, но старшая уже упорхнула, и остаётся лишь удивляться тому, как она умудрилась оказаться у ключицы. Губы раскрываются, обнажая хищные клыки: Хёнджин закусывает участок кожи под шеей, припадая к Чонин грудью и ненадолго отводя голову в сторону — играется с её телом, а затем нежно зализывает свою мишень, громко и влажно причмокивая. Чонин громко сглатывает; руки тянутся ухватить Хёнджин за талию, но та уже поднялась, оставив младшую с изящной отметинкой под шеей.       Хёнджин принялась пальцами изучать выступающие косточки рёбер, и волны её волос заструились по телу Чонин, острой щекоткой заставляя мелко вздрагивать от невесомых прикосновений. Ноги приподнимаются, пятки утягивают горячую простынь. Хёнджин лежит у неё на животе, одаряя поцелуями кожу под грудью и выводя мокрые узоры кончиком языка — позволяя локонам обжигать туловище Чонин, как будто боясь оставить хоть один участок её тела без прикосновений. Её влажные горячие губы изучают её, словно в первый раз. Пальцы подрагивают на коже, она втягивает каждую нотку аромата Чонин и надолго прижимается губами, бросая изредка томный взгляд исподлобья. Чонин выдыхает медленно, сжимая пальцами несчастную простынь. Ведь она знает: удержаться за Хёнджин не получится, её леди слишком хитра для этого. Приходится искать что-то более-менее устойчивое, чтобы остаться на плаву.       Хотя за Хёнджин — хоть в самые глубины.       А та, видимо, действительно наслаждается Чонин. Её запахом, вибрацией в её животе, пока младшая подставляет свою грудь, свои бёдра и руки поцелуям, её податливостью и беззащитностью перед властью девушки. Громко выдыхая, она проводит дорожку кончиком носа от пупка вниз и оставляет на лобке поцелуй такой, от которого Чонин неожиданно для самой себя подскакивает в постели, в последний момент сжимая пальчики ног. Кусает губы под вопросительный стон Хёнджин и задерживает дыхание — от резкого толчка вверх на подушке сплетаются в узлы её волосы. Хёнджин ластится щекой к внутренней стороне её бёдра и прикасается к ноге губами.       Бабочки вот-вот вырвутся и окружат её тело прикосновениями своих крыльев.       — Ты провоцируешь меня сделать с тобой что-то очень грязное, — шепчет она, посылая Чонин мутный и жадный взгляд, едва прикрытый пушистыми ресницами. Полные губы припадают к коже, острые зубы собирают мурашки. Как будто они обе не хотели этого изначально. Как будто Хёнджин не всегда доводит её до исступления, кроша на мелкие части. Как будто ей не нравится пользоваться слабостью Чонин и её совершеннейшей безнравственностью. Хёнджин следует вниз, огибая рукой её бедро, и проходится поцелуями по сгибу у промежности. Чонин хватается за ворот своего топа, не в силах противостоять тем прелюдиям наслаждения, которые вот так вот, ломтиками, неожиданными волнами тепла по телу дарит ей Хёнджин.       Пальцы свободной руки словно бы заинтересованно ползут вверх по половым губам, задерживаясь, чтобы изучить каждый миллиметр кожи. Чонин кусает губы. Тело реагирует на ласки без ведома хозяйки: лёгкая вибрация в предвкушении громким шёпотом в мыслях напоминает ей, что сейчас её доведут до полного, сладчайшего изнеможения, что перед глазами выстроятся в галактики созвездия. И Хёнджин каждую до единой мысли оправдывает, венчая узор своих поцелуев прикосновением скользких губ над самым чувствительным и уязвимым местечком.       У Чонин ломается дыхание. Хаотично хватая воздух неравномерными глотками, она подрывается, подставляя бёдра чужим губам.       — Тише-тише, — улыбается Хёнджин, продолжая обжигать кожу поцелуями. Она прекрасно знает, что даст Чонин то, что та хочет, если сдвинется на пару миллиметров вверх, но им обоим доставляет удовольствие оттягивать кульминацию как можно сильнее. — Ты обязательно получишь своё. Ты же знаешь.       Конечно, Чонин знает. Но желание отдать своё тело Хёнджин без остатка на растерзание берёт контроль над ней, и она глухо стонет. Хёнджин сменяет поцелуй прикосновением кончика шершавого языка, и первая бабочка, вырываясь, порхает, щекоча лапками живот Чонин.       Глаза закатываются, и она выгибается в спине. Хёнджин заправляет волосы за ухо,       и Чонин понимает, что попросту не выдержит, если прямо сейчас ей не дадут желаемого.       Чонин ослабляет хватку, отпускает свой ворот, и руки безвольно падают на простынь.       — Прошу, можно мне… — заикаясь, проговаривает она, тая в её руках. — Можно мне коснуться… тебя?       Хёнджин слизывает вкус её кожи, опаляя теплом мокрого языка, и протягивает Чонин руку, словно элегантно подзывая ту присоединиться. И Чонин поддаётся этому призыву, собственнически переплетая их пальцы. Она сейчас сжимается в беспомощный и беззащитный комок под Хёнджин, доверяя ей самое драгоценное, доверяя ей себя в совершенно неконтролируемом, безумно слабом и уязвимо умоляющем состоянии.       Хёнджин обхватывает её всё теми же хитрыми зубами, мягко, едва касаясь, чтобы аккуратно оттянуть и получить доступ к тому, что поможет ей довести её девочку до эйфории.       Хёнджин горяча до регулярных пропусков ударов в районе сердца. Чонин опускает их ладони себе на грудь, наклоняется, как может, чтобы покрыть поцелуями костяшки. Это чувство похоже на сияющие кристаллы, на переливающиеся под солнцем игривые волны, на что-то такое незаметное, вечно исчезающее в уголке глаза, скользкое, юркое, слишком хитрое — когда Хёнджин задевает клитор языком, Чонин кажется, что она исчезает из той вселенной, в которой жила предыдущие двадцать два года, и сквозь чёрную дыру проваливается в совершенно новый, пустой мир, но такой подходящий для неё. Глаза закатываются, и по икрам расходится пульсация — предвестник приятной судороги. Колени ударяются друг о друга. Бабочки хаотично бьют крылышками под кожей.       В темноте их спальни звёзды проглядываются отчётливо. Может быть, она путает со звёздами сияние гирлянды, а может, в эти моменты её действительно уносит в открытый космос.       Чонин нравится, что её оргазм зависит от действий Хёнджин. Это было похоже на игру, удовольствие в процессе которой получаешь от его длительности, сложности, хитрости. Чонин бросала фишки и через раз получала проигрышное количество очков, отходя назад по клеткам поля и с удовольствием наблюдая, как Хёнджин успешно продвигается вперёд.       Это не она, нет, определённо не она — та приличная отличница, что целыми днями работала на свою репутацию и держала образ целомудренной девушки, не позволяющей себе мысли об отношениях. Хёнджин заставляет её почувствовать себя кем-то другим, кем-то, кем она всегда мечтала быть: сексуальной, привлекательной, идеальной, желанной. Чонин действительно таяла от того, что вызывала в ней желание. Пока язык Хёнджин играется с бугорком и с тихим хлюпаньем оставляет вязкую слюну на коже вокруг, Чонин забывает о существовании целой вселенной, пребывая в состоянии, схожем на сон, только куда приятнее. Её тело не теряет вес — наоборот, она чувствует всю себя целиком, как никогда, каждую искру тока в кончиках пальцев и сухость на открытых от наслаждения губ. Хёнджин позволяет ей услышать, как гулко сокращается её сердце и с каким стенанием оно делает каждый удар, временами теряясь, запаздывая. Позволяет ей увидеть — то, что внутри.       Чонин бьёт в первом приступе, и она подскакивает в постели, обхватывая руку Хёнджин обеими ладонями. Громкий, высокий стон вырывается в темноту спальни, и колени поджимаются, норовя сдавить хрупкое тело Хёнджин.       — Хёнджин… — сипит Чонин. — Хёнджин, умоляю… Я хочу тебя, Хёнджин.       Хёнджин долго просить не надо: в такие моменты, как сейчас, когда Чонин полностью открыта перед ней, нежна, невинна и беззащитна, ей и самой хочется взять её целиком, буквально съесть, не оставить ни одного живого места. Срываясь с места, Хёнджин облокачивается о постель и перебирается ей на грудь, врезается в её губы собственническим поцелуем, смешивая минорные ноты её стона со своими громкими и голодными выдохами. Они делят вкус Чонин на двоих. Шёлк сорочки Хёнджин нежно гладит тело, будто компенсирует движения её рук, что сейчас зарылись в чёрные волосы. Нужда прикосновений там, внизу, заставляет Чонин обвить ногами тело Хёнджин и податься бёдрами ей навстречу; ладони подхватывают сорочку, заставляя её встрепенуться голубой волной в отблеске ламп, и пробираются вверх по телу, пока Чонин не отыскивает её грудь. Желание обнажить Хёнджин и обнажиться самой перед ней отдаётся скрипом в зубах, но как же красива старшая в одежде — грехом станет стягивать с неё бельё. Чонин со стоном раскрывает губы, позволяя Хёнджин проникнуть языком внутрь, призывая добить её как можно скорее. В глазах старшей вспыхивает дьявольское пламя.       Они всегда этим отличались: Чонин была неудержимой, остервенелой, ненасытной, когда тело горело от жажды. Она долго расходилась, но когда смелость наполняла каждый её вдох, терпеть становилось невыносимо.       — Ненасытная, — самодовольно облизывается Хёнджин.       Чонин хотелось всего и сразу, когда она царапала спину Хёнджин и следовала вдоль её лопаток, прижимая к своей груди как можно крепче, когда стонала ей в губы и путалась в её локонах. А Хёнджин умела возбуждать и предугадывала её реакцию — смотрела на полотно целиком, визуализируя каждый будущий мазок и выстраивая перспективу размеренными, дальновидными шагами. Она брала контроль над ситуацией, даже когда находилась в нижней позиции, и если Чонин легко пьянела, выдыхая самые прелестные и сладкие звуки от каждого её касания, то Хёнджин, хоть и сходила от её порочности с ума, но оставалась в трезвом уме. В её руках была ответственность за них двоих, и если честно, это возбуждало не меньше.       Хёнджин — тень во время зенита. Призраком скачет вокруг, касается дрожащих рук и мажет по губам, и никогда не узнать, не предсказать, что она совершит дальше. С громким чмоканьем разрывая поцелуй, Хёнджин приподнимается над её телом, прижимаясь лбом к чужому лбу и обдавая подбородок провокационно горячим дыханием. Полупрозрачная нить слюны мигает в отблеске ламп. Возможно, глаза у Чонин блестят от подступающих слёз, и от этого Хёнджин смотрит так кровожадно.       Их друг другу не хватает. Слишком мало. Безудержно мало.       С каждой миллисекундой, пока Хёнджин изводит её недостатком поцелуев, между ног у Чонин горячо и мокро колет всё сильнее. Затылок вбивается в подушку, бёдра впечатываются в постель — бабочки тревожно летают вокруг, поторапливая их обеих, и Чонин уверена: Хёнджин тоже чувствует это нетерпение.       А ещё Хёнджин действительно незаметна, потому что, закрывая глаза, Чонин чувствует её губы на своей груди. Чужие руки сминают и без того заношенный топ — скорее всего, скоро его придётся бездушно выбросить, — Хёнджин приподнимает её локти, протягивая ненужный кусок ткани сквозь голову и оставляя Чонин обнажённой. Прохладца пробует её кожу на вкус и лукаво блуждает над ключицей. Пульсация пробуждает каждый нерв, бьёт под кожей; сокращаются мышцы.       — Хёнджин… — выдыхает она. Ладони Хёнджин, словно по этой смущённой просьбе, вдруг накрывают её плечи, и пальцы томительно медленно следуют по линии голубых венок и соцветиям родинок. Огибают контур груди, слегка надавливая. Чонин накрывает её запястья, в поцелуй прося не отрываться, и слышит тихую усмешку. Чонин не знает, почему зовёт её. Говорить ничего не хочется, и это, скорее, невозможно: она полностью обмякла. Хёнджин все несказанные слова заменяет поцелуями.       Её руки сжимают грудь, нос утыкается в ложбинку, губы съедают мурашки. Она обожала то, как Чонин буквально хвасталась перед ней своим телом, фотографировалась для неё, носила дома открытые вещи и ловила заинтересованные взгляды старшей. Такая крохотная и хрупкая, доверчивая и слабая, её хотелось защитить, обнять, спрятать собой. Хёнджин была безумно благодарна за такое фанатичное доверие и пыталась оправдать его.       Хотя и ей было слишком тяжело: искренность Чонин, её восторженная любовь и молчаливое восхищение ставили Хёнджин на колени, и она готова была отдать всю свою власть этой девушке, одним своим взглядом заставляющей её сердце сжаться до размера ничтожной песчинки. Временами Чонин и брала контроль, и роли у них, в общем-то, были распределены равномерно, но когда та разоблачала её, выясняла, оголяла все чувствительные места, Хёнджин понимала, что позволит ей уничтожить и стереть себя в пыль.       Хёнджин находит оставленное под ключицей алое пятно и припадает к нему губами, не сдерживая себя от того, чтобы оставить на нём влажный след. И, сползая вниз, принимается кусать, оттягивать обнажённую кожу, покрывать мокрыми поцелуями и зализывать. Чонин робко касается её плеч руками, ритмично трётся ногами о её бёдра, выстанывая выдохи.       — У тебя такой красивый голос, babe, — шепчет Хёнджин, закусывая твёрдый сосок. Чонин вздрагивает под ней. — Всё хорошо, ты можешь стонать громче.       Хёнджин не просто целует её тело: она в прямом смысле любуется им, изучает его, словно старинную картину, с каждым разом находя в ней всё больше уникальных деталей. Она хватает руку Чонин, переплетает их пальцы и, ненадолго отрываясь от груди, целует бледные костяшки, а затем вновь случайно выбирает место под грудью, на рёбрах, практически с возмущённым стоном прижимаясь к нему губами.       Хёнджин — выдающаяся художница. Ещё никогда в своей жизни Чонин не видела столь искусно написанных гроздьев винограда на обнажённом теле.       Хёнджин поднимает голову — Чонин смотрит с такой мольбой, что противостоять ей уже невозможно. Глаза стекленеют от слёз, красные от поцелуев, вспухшие от терзаний губы вымаливают её имя, лохматые чёрные пряди падают на ресницы — она прекрасна с ног до головы. То, до какого состояния довела её Хёнджин, нравится до дрожи в кончиках пальцев им обеим. И Хёнджин, поднимаясь, обнимает её, утягивая за собой в постель.       — Умничка, — шепчет она, накрывая её ноги одеялом от озноба, — так долго продержалась. Удивительная…       Хёнджин устраивается на боку, даря Чонин мягкий и нежный поцелуй, не раскрывая губ. Привлекает её тело к себе, закидывает её бедро на своё и, подхватывая под спину, шепчет, чтобы успокоить:       — Сейчас будет хорошо, — пальцы привычно движутся вниз. — Уже совсем скоро, — к бёдрам, спрятанным под одеялом. — Ты такая молодец.       Таинства добавляет шорох постельного белья и оставшаяся на Хёнджин одежда. Движения кажутся Чонин неуловимыми, тени чужих рук омывают её тело, распространяясь даже в мысли. Она обнимает Хёнджин за шею, носом утыкаясь в грудь, и медленно, тягуче постанывает, рвано касаясь её кожи губами. Колени сжимаются — она больше не в силах бороться с удовольствием, забирая часть контроля над ним себе. Отрываться от Хёнджин кажется невозможным: все эти мелочи вроде её рук, ласкающих талию, аромата её волос, струящихся к груди, привкуса её губ на кончике языка и дурманящей похвалы, произнесённой столь интимно, шаг за шагом приближают её к концу, словно пазл, картина которого наконец начинает выстраиваться во что-то цельное, и Чонин боится сделать вдох, потому что даже от лёгкого движения воздуха хрупкие детали могут рассыпаться. Она шагает по лабиринту, и сквозь дебри острых веток и густой листвы наконец показывается первый луч света. Чонин вздрагивает, громко выдыхая.       Губы Хёнджин растягиваются в улыбке; покрывая поцелуями её лицо, щёки, скулы, нос, она начинает движения — быстрые, ритмичные, — обжигая её изнутри.       Чонин порхает в её руках.       Бабочки выбираются наружу, окончательно покидая её тело, опустошая, и опускаются на живот, грудь, пояс, кончики пальцев, выстраиваясь в густые ряды. Если она действительно застряла в лабиринте, то Хёнджин сейчас взяла её за руку и повела к выходу. Она всегда знает, как его отыскать.       — Ещё немного, милая, — проговаривает та, целуя её в самые губы, а Чонин, высипывая стон, вновь прячет руки в её волосах, прижимаясь так тесно, что практически лишает движения руку Хёнджин. Кусает её шею, нашёптывает её имя, мнётся грудью о её грудь. Ступни трутся о чужие икры, пальцы рук стискивают до скрипа бретели шёлковой сорочки, натягивают золотые волосы; Чонин так слаба и сильна одновременно, что Хёнджин и сама возбуждается от её напора, не сдерживая ответный стон ей в волосы. Слёзы скатываются по лицу с каждым изменением ритма Хёнджин, и совсем скоро их губы наконец впитывают тёплую солёную влагу, а Чонин проваливается в забвение.       Хёнджин победила.       Замирая, Чонин ненадолго замолкает.       Потому что в следующее мгновение она ломается на части, крошится, рассыпается в пыль. Тепло, что копилось под кожей и бегало по венам, жадность, с которой её руки вцеплялись в тело Хёнджин, слёзы, что вытекали водопадами, словно она сама таяла, подобно льду под горячими лучами солнца, каждый их поцелуй, каждый укус, каждый томный взгляд из-под ресниц, — всё это взрывается в ней, заставляя прижаться к губам Хёнджин.       Чонин обожает разделять с ней свой оргазм. Обожает, когда та просит дышать ей на ухо, обнимает и хвалит, принимая её вот такую — разбитую, ослабшую, потерянную, раскрошенную на мелкие части. Принимает и продолжает целовать, помогая восстановить дыхание, гладит по спине, волосам, укрывает. Рядом с Хёнджин Чонин в самые откровенные моменты может становиться собой и не стесняться ни единой эмоции, бушующей в её теле, отчего оргазм становится ещё дольше, слаще, резче. В её объятиях он словно никогда и не прекращается.       Чонин кажется, что Хёнджин тоже чувствует эту пульсацию, эти разряды электричества, вибрирующие где-то внутри, а может, и вовсе на поверхности — настолько ей хорошо. Она улыбается сквозь слёзы, находя в себе совсем немного сил мазнуть губами по губам Хёнджин. Та смотрит гордо, гладит её по щеке и выдыхает. Они пришли к этому вместе.       На постель вылилось совсем немного: если вытереть салфетками, будет даже и незаметно. Чонин выдыхает тяжело, приоткрывая глаза. Запах собственного пота смешивается с потом Хёнджин, и это опьяняет ещё сильнее.       Пара минут. Нужна парочка минут, чтобы отойти.       — Невероятная, — восхищённо произносит Хёнджин. Приподнимается, напоследок целуя Чонин в переносицу, и встаёт с постели. Через несколько мгновений простынь оказывается чистой, Хёнджин помогает Чонин надеть бельё и топ и прячет свою девушку под одеялом, чтобы та немного согрелась.       — Хёнджин-и… — хрипит Чонин, когда та забирается к ней в укрытие и устраивает у себя на груди. — Ты королева, знаешь это?       Хёнджин посмеивается.       — От королевы слышу, — отзывается она. Ладони гладят чёрные волосы, ногти временами распутывают узелки в прядях. — Всё хорошо? Как ты себя чувствуешь? Я не слишком сильно тебя мучила?       — Всё идеально, — нежится та, проникая руками ей под спину, чтобы обнять. Сладость всё так же разливается по телу, заставляя Чонин временами вздрагивать от приятных мурашек. — Так, как я люблю. Можешь мучить меня подольше, я не планирую отрываться от тебя целую ночь.       — Правда? — хмыкает та. — У нас ещё целых три части фильма.       Чонин приподнимается, опираясь дрожащими, ватными кулаками о постель, и хитро ей подмигивает.       — Как посмотрим четвёртую, ты будешь снизу, babe.       А Хёнджин в ответ смеётся заливисто и громко, запрокидывая голову назад. Впрочем, это не мешает Чонин разглядеть румянец на её щеках и ушках.       — Ну хорошо, — соглашается она. — Сегодня президент учёного совета настроена решительно?       Чонин самодовольно угукает. Хёнджин смотрит на неё с таким обожанием в глазах, что она тает окончательно, и этот лёд в виде усталости, что копилась неделю, плавится в спокойные воды самого тихого океана.       Их ночь кажется бесконечной — и одновременно слишком короткой. Они влюбляются друг в друга сотни, тысячи, миллионы раз, и звезды покрывают сиянием переплетённые в постели пальцы.       Потому что вечера с Хёнджин казались слаще, а ночи были незабываемы.       — Отдохнула? — интересуется старшая, когда ветер завывает чересчур громко, заметая город высокими сугробами.       — Отдохнула. Но ближайшую пару дней в универе меня пусть не ждут, — заявляет Чонин и вновь ложится ей на грудь. — У меня ещё есть очень много невыполненных планов.