Камни не плачут

…Альстед помогает мне: переписывает черновой вариант набело. Конечно, он прекрасно понимает, что роман написан про него, неоднократно краснеет, перечитывая, и, наконец, замечает с присущей ему интеллигентной вежливостью: - А себя, лорд, вы почти не описали. Вас здесь мало. А ведь вы очень яркая личность… Я пожимаю плечами: - К счастью, я не играю в этом произведении значительной роли. Принца, однако, не останавливает моя ирония: - И всё же, я считаю, что без вас роман будет неполным, – возражает он. - Что ты считаешь нужным добавить? – интересуюсь я. Что мог знать обо мне принц? - Например, то, что я слышал из разговоров королевы-зелигены и его величества. Так и просится в роман! - Что именно? - Король однажды рассказывал… - Гадость какую-то, верно, очередную, – лениво вставляю я. - …Про то, как вы были в плену у демонов. Это вас прекрасно характеризует, – Альстед вертит в руках пегасье перо. Я с деланным хладнокровием рассматриваю его пальцы, перемазанные чернилами из драконовой крови, хотя мои нервы натягиваются как струны: - Ты думаешь? Каким образом? - Я думаю, что вы очень мужественный человек! Король тоже так считает, и королева, и все при дворе… хотя… вас не очень любят. - Неужели! – фыркаю я. (Однако, у его величества весьма длинный язык, если все при дворе посвящены в подробности моего далёкого прошлого! Интересно, что именно король успел обо мне рассказать?) - Видишь ли, Альстед, в некоторых ситуациях, не дай Бог, тебе в них когда-нибудь, конечно, оказаться, иногда не остаётся никакого другого выхода, кроме как быть очень мужественным человеком, даже если ты на самом деле им вовсе не являешься, и до смерти всего боишься в обычной жизни! – поясняю я, безжалостно развеивая свой героический образ. Я никогда не считал себя смелым человеком, потому что на жестоких просторах земель Троллических меня пугали, действительно, очень многие вещи. И король, будучи моим двоюродным братом, знал это, как никто другой. Однако, в критической ситуации я был вполне способен быстро взять себя в руки и действовать достаточно решительно и хладнокровно, как и подобает рыцарю Святого Ордена. - Просто выхода не было, – повторяю я, размышляя о том, зачем его величеству вдруг понадобилось так беззастенчиво меня расхваливать. Обычно он поступал как раз таки наоборот… - Ну, вы могли бы встать на сторону тьмы, раз уж демоны, так старательно пытались вас завербовать! От слова «пытались» меня передёргивает: - Ну, тогда это был бы уже не я… И потом, есть такое понятие: «пойти на принцип». - Лорд! – восклицает Альстед почти обиженно. – Почему вы всегда так себя недооцениваете? Это несправедливо! Вы – благородный, честный, порядочный, принципиальный, очень талантливый, умный, смелый! Вы, на самом деле – хороший человек! Я неожиданно чувствую, что стремительно краснею под его синепламенным взором. - …И очень красивый! – сердито заканчивает Альстед. – Знаете, сколько фрейлин в вас влюблено? «В тебя – больше, и не только фрейлин!» – проносится у меня в голове. - И знать не хочу! – презрительно отвечаю я, успешно преодолевая смущение. – Глупые, пустые куклы! Если бы можно было, я бы даже смотреть им на себя запретил! Жалко – не могу! - Хотя вы и женоненавистник, – с непонятным удовольствием говорит Альстед, – но вы всё равно гораздо лучше всех придворных, кого я знаю. А король вам просто завидует, потому и цепляется к вам на каждом удобном шагу, при каждом удобном случае, и говорит всякие гадости, чтобы… Почему вы терпите все эти унижения? - Хватит, – я запрещающе приближаю руку к красивым губам Альстеда, призывая его остановиться. – Я весьма тронут столь высокой оценкой моей персоны с твоей стороны. Что же насчёт последнего… – размеренно говорю я, – невозможно унизить человека без его согласия. А я себя униженным отнюдь не считаю. Но мы, кажется, отошли от темы, а речь шла о романе. И главное действующее лицо в нём – отнюдь не я. - Почему вы всегда такой… – Альстед протестующе отстраняет мою руку. – Такой невыносимо правильный… - Зануда? – весьма нелюбезно быстро заканчиваю я за него. Альстед улыбается: - Вы сами достойны быть героем романа, – со спокойной уверенностью произносит он. – Напишите следующий роман про себя. И я с ужасом предугадываю его закономерный, катастрофически наивный вопрос: - Вы любили когда-нибудь? Он испытующе смотрит мне в глаза, с искренней прямотой, такой ангельски-прекрасный в своей юной, непорочной чистоте и невинности, что я невольно смущаюсь, поймав себя на мысли, что откровенно любуюсь им. Но, сказать: «Только тебя одного, с первого взгляда», я ему, конечно, не могу, так же как признаться в том, что роман этот написан исключительно ради того, чтобы как-то выразить переполняющие меня чувства, которые я уже был просто не в состоянии таить и удерживать в себе. Это оказалось сильнее меня. Я просто не мог его не написать! Что в какой-то момент даже возненавидел принца из-за того, что понял – этот мальчик имеет слишком большую власть надо мной, не привыкшим, и, вообще, не намеренным никому подчиняться, тем более давать играть собой определённого рода страстям, неподобающим для рыцаря Святого Ордена. Я почти уничтожил в себе эти, как я полагал, низменные чувства, но любовь, словно издеваясь надо мной, упрямо возрождалась вновь, беспощадно сокрушая мою волю, мучительно-вечная… Видимо, Альстед что-то прочёл в моих глазах, каким-то образом угадал отражение этой страшной тайны, а может быть, мне показалось, что он всё понял, потому что, не дожидаясь ответа, он просто подошёл ко мне, и, опустив глаза, осторожно прижался к моей груди, обняв за шею… Мне пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, и… в следующий момент даже некоторым образом сделать открытие – впервые в жизни подробно испытать на себе сомнительную прелесть состояния, обыкновенно удручающе-нелепо характеризуемого избитыми словами: «забыл, как дышать», надо сказать, неимоверно раздражающими меня доселе своей абсурдностью. Я и предположить не мог, какие глубины волнующего смысла, оказывается, способен заключать в себе сей низкопробный литературный штамп! - Зелигена рассказывала о проклятии, которое тяготеет над вами. О том, что вы не можете никого любить… – тихонько бормочет Альстед в складки моей мантии. – Это ужасно… простите, я не должен был спрашивать… «Кажется, проклятие существенно потеряло силу, как только ты появился во дворце, – смятённо думаю я. – Вопреки всем законам магии, а может быть, наоборот, благодаря каким-то ещё, неведомым, новым законам, персональным, чудесным законам, которые провозглашает и устанавливает принц Альстед – простым явлением своей сущности!» Я никогда в жизни не видел человека, похожего на него и дело даже не во внешней красоте – мало ли ослепительно-прекрасных лиц встречал я в своих странствиях по волшебным странам! Но настолько необычного, постоянного в своей положительности, невинного, доброго, милосердного и сострадательного, совершенного в простоте всех этих ярко выраженных качеств, по меньшей мере, необычайных на суровых просторах земель Троллических, хотя и совсем ещё ребёнка, даже несмотря на то, что он уже носил плащ рыцаря Святого Ордена. Я с неимоверной горечью думаю о том, что рано или поздно, когда-нибудь, всё, что так восхищает меня в Альстеде и заставляет почти благоговеть перед ним – изменится, будет разрушено, искажено, испорчено тлетворным влиянием жестокого мира, в котором мы обречены жить. И как бы я не хотел этой жуткой метаморфозы, она, к сожалению, неизбежно произойдёт. Я чувствую, как меня охватывает холодная ненависть ко всему этому мерзкому миру, угрожающему, кажется, со всех сторон, и представляющего реальную опасность для мальчика. Я не хочу, чтобы этот мир касался его души, захватил и изуродовал однажды так же, как мою, чтобы Альстед стал таким же равнодушным, холодным, злобным, смертельно уставшим, измученным, циничным существом, проклинающим всё на свете… таким же, как я. - …А ещё, знаете, что странно? – бесхитростно продолжает Альстед. – Вас считают страшным человеком, жестоким до жути. А я не нахожу в вас по-настоящему – ни жестокости, ни зла… Я вам доверяю, хотя иногда не понимаю, и порой – вы очень часто пугаете меня. Но всё равно – я не хочу, чтобы вы страдали! В этом был весь Альстед – видеть в тех, кто его окружает, прежде всего, хорошее и неизменно желать им только добра, несмотря ни на что. Безусловная любовь – вообще была сутью этого человека. Насколько я сумел понять, даже в основе чувств Альстед к королеве-зелигене лежали, прежде всего, жалость и сострадание, и меня начинало беспокоить то, что, кажется, сейчас объектом его жалости – становился я … Я осторожно тяну за прядь его длинных тёмных волос, скорее намекая, чем заставляя оторваться от себя, приподнять голову, но, взглянув в глаза принца, не могу ничего произнести – такая в них сквозит печаль… Приказные слова замирают у меня на языке. Я не отправляю Альстеда спать в дортуар, как намеревался, и снова позволяю остаться ночевать в своих личных покоях, совершенно точно предвидя, что сплетен по этому поводу уже не избежать…