vestigium tactus

Шото каждый раз засыпает рассматривая, пристально разглядывая, свою руку. Ему ужасно сильно кажется, будто он забыл о чём-то. Чём-то важном, и совершенно не помнил этого. Откуда взялась эта привычка смотреть на руку, проводить глупые линии на ладонях, использовать огонь по минимуму. Он и сейчас пытался понять перед тем, как погрузиться в сон. Кто выводил на его руке причудливые узоры и успокаивал среди глубокой ночи? Кто был тем, кто шептал тихим голосом совершенно детские сказки, а Шото не мог сказать, что под такое он уже не засыпает… В тусклом свете луны, что заглядывает в комнату, видны тонкие очертания. Бледные, совершенно незаметные и почему-то отдающие ноющей болью где-то слева. «Это не сердце» — почему-то думает студент, отчаянно веря, что оно ближе к центру, под плоской грудной костью. Защищено от всего. Или почти всего. От этой боли мучительно разгорается на лице шрам-ожог на левой половине. Там, где не должно было остаться такого уродливого наследия… Не должно было, но осталось. Если бы не лёд матери, то не осталось бы и напоминания о произошедшем. Кипяток лишь испугал, довёл до паники, заставил судорожно дышать от болезненного крика. Резкое охлаждение вечно тёплой стороны привело к… этому. Кожа полопалась от перепада температуры, кровила потом ещё долго… Тодороки не помнит этих дней. Не помнит, как он буквально проживал агонии от ледяного ожога и жил в больнице. Те дни смешались, перемешались, слились в бесконтрольный поток слёз, просьб вернуться домой, хоть к кому-то родному… Шото переворачивается на кровати, ночь только началась, мыслей больше нужного, перекапывают уставший мозг ненужной информацией. Завтра-сегодня, двенадцать часов наступило несколькими минутами раньше, начинается стажировка. Идти к отцу в агентство, слушать новые поучения, нравоучения и всё, что взбредёт Пламенному герою… В этот раз хоть не один, а с «друзьями». Бакуго не согласится на это звание, а Мидория скажет больше и слово «друг» будет упомянуто наверняка свыше пяти раз. Пусть так. Глаза закрываются. На веках вспышками является знакомый образ, тихое беззлобное шипение на неаккуратность ещё маленького Шо-чана, а после боль на ладонях от любого прикосновения к этому человеку и язычки пламени. Он садится в кровати в холодном поту. Время отстукивает час ночи, а по всему общежитию звуки доносятся лишь с третьего этажа. Каминари опять забыл выключить ужастик, что смотрел перед сном. Вот только всё, что ему чудилось сейчас, далеко не сон. Это всё было, но память решила, что эти воспоминания ему не нужны. Они доставляют лишь дискомфорт и боль. Всё также слева, где по обычаю не болит и не колет. Отчего-то ему кажется, что человека этого и не существовало. Мысли крутятся вокруг, но ближе не подступают. Зима больше давит на моральное состояние и дарит новые приступы паники. Чем ближе к дню рождения, тем хуже. Но ладони после короткого сна горят не хуже ожога. Шото не смыкает глаз до самого утра, повторяя пройденный материал по учёбе, зацикливая себя на всё ещё непонятной реакции в химии и добивая новыми темами в математике. До этого ещё месяца два, но он проходится по всему, за что успевает взяться, и выписывает трудные моменты, чтобы после обязательно подойти к преподавателю и расспросить подробнее. Так нужно. Так правильно. Так делал… брат. В зеркале он не видит себя, скорее чужой образ с тёмными кругами под яркими, смотрящими с некоторым презрением, глазами, но значение этому не придаёт. Без разницы, как он сейчас выглядит. Волосы по обыкновению не лежали, топорщились в стороны, намекая, что погода ухудшится. Дождь скорее пойдёт. Ему плевать на это, смысла причёсывать этот беспорядок никакого. Только если утюжком, как Фую, но Шото лишь вздыхает и мучительно выжидает время подъёма одноклассников. Первый день стажировки, а отец не может смотреть на излюбленный Шедевр. Отводит взгляд, не обращает на него внимания, выдаёт указы/команды, оставляет с подчинёнными… И Шото искренне не может понять, что не так, пока не возвращается в отчий дом на празднование стажировки. Предлог — дерьмо, сестрица. Одиннадцатое января, естественно всё не пройдёт гладко. Он и не праздновал этот день лет десять. Сейчас уже подавно поздно. Январь выдался на редкость ужасным месяцем. Шото садится перед алтарём, в очередной раз здоровается с незнакомцем на фотографии и просит отпустить. Ладони загораются лёгким пламенем, но не горят. Остаются лишь маленькие покраснения, а в голове голос обретает знакомые, слегка раздражённые нотки.