Эффект бабочки

Когда наступает черт пойми какая по счету программа обмена между магическими колледжами, кандидатура Утахиме в качестве сопроводителя студентов утверждается в первую очередь. Она никогда не питала любви к шумному и беспокойному Токио, предпочитая умиротворенный ритм Киото. Не нравился ей и токийский магический колледж из-за странного учительского коллектива, больше походящего на цирковую труппу, архитектуры в традиционном японском стиле, совсем не соответствующей внутреннему уставу и поведению некоторых личностей. Еще большую неприязнь, уходящую корнями в далекие студенческие годы, она питала к заносчивому типу Сатору Годжо. Одна лишь мысль о нем заставляла подкожно вздрагивать. Утахиме ненавидела в нем все, до каждой поры. Его несравненное самомнение и себялюбие вкупе с идиотскими шутками, в которых явно проскальзывал не самый приличный подтекст, идиотский смех, идиотская улыбка и такая же идиотская манера одеваться доводили ее до точки кипения. А были времена, когда она глаз сомкнуть не могла от мыслей о нем, от чувства, щекочущего за ребрами миллионами бабочек. Сатору успел оборвать им крылья — полубогу нет дела до людских привязанностей. Осознание силы выкраивало из него совершенно нового, неизвестного ей человека, дало витки холоду и отстраненности. Это было так давно, что, наверное, уже и неважно. Они редко общались после окончания школы. С момента последней встречи миновал год, и Утахиме представить не могла, каким он стал сейчас. Каким взглядом будет смотреть на нее, как будет разговаривать. Но выбора у нее не осталось. Оспорить решение Иосинобу о командировке она не могла. Это бы выказало наивысшую степень неуважения к старейшине, а Иори считала себя прилежным и честолюбивым человеком. В Токио они прибывают на рассвете. За пару часов в поезде она так и не смыкает глаз, мучается от волнения, грызущего кости. В душе селится тревожное предчувствие: то ли отвыкла за год от поездок, то ли не готова столкнуться с Сатору. Или с тем, какие чувства взыграют в ней при виде его самодовольного лица. То ли врезать захочется, то ли рассмотреть получше, посчитать, сколько трещинок у него на губах, сколько оттенков синего запуталось в радужках… Утахиме делает глубокий вдох и выдох, выключает музыку и обматывает телефон проводом от наушников. В окне подпрыгивает сиреневое предрассветное небо. Кое-где мигают звезды, луна прозрачная, уставшая. Совсем скоро солнце едва-едва показывается из-за горизонта, пронизывая тучи золотистыми копьями лучей. Новый день так красив, но почему-то не хочется, чтобы он наступал. Когда поезд заползает на станцию, волнение Утахиме достигает критической точки. Контролировать дыхание трудно. Ладошки потеют, кожа зудит, хочется пить или напиться — разобрать сложно. Она отмахивается от расспросов Май о самочувствии и жадно пьет воду, купленную еще на вокзале Киото. Надо срочно брать себя в руки, иначе если Сатору увидит ее расклеивающейся, бледной, запыханной, вонючей… Обязательно отпустит нелестный комментарий. Заря разгорается к моменту, когда они садятся в такси: золотистые полосы тянутся по небу, солнце уже наполовину выглядывает из-за горизонта. Утахиме роется в сумочке, находит упаковку с влажными салфетками и, вытащив последнюю, протирает лоб и шею. На запястье и ложбинку меж ключиц наносит духи. Перебрасывает волосы на грудь под противный наэлектризованный треск, приглаживает пряди, липнущие к рукавам. Окидывает взглядом нижнюю часть мико — вроде не помялось. Дорога до школы тянется целую вечность. Утахиме успевает известись так, что сидеть уже не может — как только машина плавно огибает последний поворот и тормозит, она тут же выскакивает из салона, забирает свой чемодан и направляется по саду прямо к главному входу. Вдалеке мельтешат фигуры в черном. «А вот и студенты, — думает она, — значит, их придурочный учитель тоже неподалеку». Они кланяются в приветствии, когда Утахиме подходит. Однако спросить, где носит Сатору, она не успевает: на периферии зрения мелькают снежно-белые волосы. Утахиме разлепляет ссохшиеся от жажды губы и не может подобрать слова. — А, Утахиме-семпай! — восклицает он, потирая ладони друг о друга. Вмиг преодолевает расстояние между ними, по-хозяйски обнимает ее за плечо и забирает чемодан. Утахиме даже возмутиться не успевает — он вновь начинает болтать. — Как тебе летний Токио? Соскучилась? А по мне соскучилась? А хочешь моти с клубникой? Утахиме косится на его влажные губы, шевелящиеся в такт словам, чувствует свежее дыхание. Смаргивает секундное наваждение и пытается дышать ровно. Крошечное пространство между их лицами наполняется запахом Годжо: цитрусы и морозная свежесть. Она невольно делает глубокий, долгий вдох. Скулы накаляются почти до боли — пальцы, поглаживающие ее плечо сквозь плотную ткань мико, пускают огненные импульсы по коже. — У меня аллергия на клубнику, идиот, — слова с трудом продираются сквозь высохшую глотку, походят на змеиное шипение. Она тяжело сглатывает щекочущую сухость и переводит взгляд себе под ноги. Сатору не отстраняется. Под раздражающий шорох своего спортивного костюма он ведет Утахиме в глубь сада по зеленой, испещренной тенями дорожке, подстраиваясь под ее короткие шаги. По мышцам расползается отравляющая слабость от приятной тяжести его тела: если он уберет руку, то она рухнет на землю и не сможет пошевелиться. — А я вот скучал по тебе, — тянет он, останавливаясь у высокого кунуги, раскинувшего свои узловатые безлистые ветви. Кругом дремотно и тихо, только у Утахиме внутри волнение с шипением расплескивается по внутренностям. Дуб не в первый раз становится свидетелем их разговора. — Так и скажи, что доставать было некого. — Никто так не реагирует на меня, как ты, семпай, — он раздражительно хихикает себе под нос, поглаживая ее предплечье, — я человек скромный, мне может понравиться такое внимание. — Не лезь ко мне, и сможем прикинуться, будто не знаем друг друга. Утахиме чувствует, как поднимается и опускается его грудь от дыхания, и ей мерещится гулкий стук сердца — непонятно, ее или Сатору. Границы меж их телами размыты, его тепло давно переползло под ткань мико, под самую кожу. Разъединяться не хочется. — А нет, я так не хочу. Ты на меня отчего-то дуешься, я хочу исправить это. — Для начала руку убери. Ощущение такое, будто она сама себе наступает на горло. Если он не перестанет касаться ее тела, ее расплющит от напряжения. Интересно, испытывает ли он то же самое или просто дурачится? — Хорошо, без рук. Он нехотя отходит, засовывает руки в карманы. Листва шелестит от слабого порыва ветра: он сдувает с тела тепло и запах Сатору. Но дышать легче не становится. — Я не дуюсь на тебя. Просто ты меня бесишь, поэтому отвянь. — Хорошо-хорошо, семпай, как скажешь. Но я тебя все равно проведу. Утахиме вздыхает и кивает. Прячется за сложенными на груди руками и молча следует за ним в восточное крыло. Сатору насвистывает надоедливую мелодию. Утахиме украдкой смотрит в его спину, на резкие очертания лопаток, проступающих сквозь темную переливчатую ткань. Если она подойдет вплотную, то едва достанет до них лбом. От этой мысли ее окатывает незнакомое волнение. — Вот мы и на месте, — выводит из раздумий голос, звучащий будто издалека. Он достает из кармана ключ и протягивает ей. — Хотел вручить тебе лично, — теплые пальцы раскрывают ее ладонь и вкладывают связку из ключа и брелока в форме крохотного кота, — ты же котов любишь? Утахиме цепенеет, смотрит на их соединенные руки и не может выдавить ни слова. У игрушечного кота прищурены глаза, маленький рот улыбается. Сама игрушка белого цвета. Напоминает Сатору. — Ты… — она прокашливается и, сжав ключи, хранящие тепло его кожи, убирает руку, — надеюсь, дубликат не делал? Оставь мне последнюю надежду на то, что ты нормальный. Он смеется совсем не тем надоедливым смехом, который она привыкла слышать, нет, этот смех бархатный, мягкий. У Утахиме волоски встают дыбом на руках. — А ты не такая уж и правильная, какой прикидываешься, семпай. Отдыхай. Солнце бьет в окна, обрамляет силуэт удаляющегося Сатору золотистым сиянием. «Спасибо» встает ей поперек горла.

***

Утахиме не смыкает глаз, вращает произошедшее между ней и Годжо в мыслях, хотя, казалось бы, и обдумывать нечего: он просто посмеялся над ней, понадоедал, провел к комнате и исчез. Но ей неспокойно. В груди неспокойно, чертовы крылышки трепещут, и чем больше она думает о нем — тем сильнее и громче. Она ворочается в постели какое-то время, и все-таки проваливается в беспокойный, тяжелый сон. Видит Сатору, его холодные, безразличные глаза. Пренебрежительный взгляд сверху вниз. Прямо как тогда, несколько лет назад, у кунуги, возле которого они стояли сегодня. Просыпается она в холодном поту, запутавшись в одеяле и простыни, от настойчивого стука в дверь. Веки зудят от недосыпа, голова набита ватой: она, плохо соображая, скидывает с себя теплое одеяло и проходит к двери, смотрит в мутный глазок. Никого. Сонный мозг отказывается анализировать ситуацию, и Утахиме толкает дверь. Коридор тихий, припорошен тенями. Глаза натыкаются на розовый бумажный пакетик, оставленный прямо на пороге. Утахиме недоверчиво оглядывает «презент» и прячется в комнате. Развязывает бантик, раскрывает хрустящие края и заглядывает внутрь: за тонким прозрачным пластиком упаковки аккуратно разложены моти. Под упаковкой она находит розовый прямоугольник картона, где выведено: «Вкусно покушать тебе, семпай. Они с малиной», и пририсована голова с торчащими в разные стороны волосами, повязкой на глазах и перевернутым треугольником улыбающегося рта. Губы против воли тянутся в ответной улыбке. Она вновь и вновь пробегается взглядом по размашистым иероглифам, проходя в спальню, а затем резко останавливается, сжимая открытку меж пальцев. Смотрит на счастливое лицо, впечатанное в огромное зеркало: на щеках розовинки того же цвета, что и рисовое тесто моти в коробочке, глаза сияют восторгом, на губах широкая улыбка. Она тут же мотает головой в попытке стряхнуть довольное выражение и бросает презент Сатору на стол, словно в пакете не ее любимое угощение, а ядовитая змея. Сбегает в ванну и плещет ледяной водой в лицо до тех пор, пока в груди не затихает тревожная вибрация, а с сознания не сходит пелена недосыпа. Когда возвращается в спальню, вновь натыкается на пакет, но держит себя в руках и спокойно распаковывает моти. Желудок стягивает голодным спазмом от того, каким мягким оказывается тесто наощупь. Она откусывает совсем немного, и рот тут же наполняется слюной от кисло-сладкой начинки. Действительно, вкусно. Доедая моти, Утахиме думает о том, что пора обрубить нити подростковой привязанности. Вырвать крылья хрупкому, трепещущему чувству в груди, давить бабочек до тех пор, пока не останется только кровавое месиво. Такие люди, как Сатору, не меняются, а ей давно не семнадцать. И все эти игры, перепалки, обмен «любезностями» должны были порядком надоесть. Но совсем тихо, так, что приходится вслушаться, бьется в сознании мысль: «тебе же это нравится». Внутри у нее все давно заплесневело, года от встречи до встречи обычно тянулись серо-белой вереницей однообразия. Утахиме даже не может вспомнить, что интересного происходило с ней за это время. Без Сатору ее маленькая тихая жизнь лишалась и без того редких ярких мазков. Она отправляет один моти в рот целиком, прокусывая нежное тесто так, что на язык выливается малиновый джем. Жует медленно, отделяя вкусы друг от друга: то кисло, то пудрово-сладко. Пытается так же отделить Сатору от всех аспектов с пометкой «важно», но получается плохо. В разлуке интерес к нему немного отпускал, позволял думать об отстраненных вещах: скором отпуске, необходимости купить новое постельное белье, постричь волосы, сходить с учениками в их любимую раменную. Последнее моти Утахиме не съедает — убирает в абсолютно пустой холодильник. Сладость встает у нее в горле вязким комом вместе с четким решением избегать Сатору как можно больше: не ворошить старые воспоминания, не реагировать на его слова, голос, смех, вытравить едкое оцепенение, не дающее ей оттолкнуть его. Изгнать его, чертово проклятье, из себя.

***

Следующую неделю, как назло, его становится слишком много не только на собраниях, в столовой, на тренировках — даже в ее голове не остается ни одной мысли, кроме мыслей о нем. Стоит закрыть глаза, и в темноте смеженных век вырисовывается серебристый абрис волос, сияют антарктическим холодом голубые глаза, смотрящие на нее так, что промораживает до самых костей. Утахиме каждый раз оборачивается на знакомое шуршание спортивного костюма, когда прогуливается по коридорам колледжа, с трудом отлепляет от него взгляд на учительских посиделках в барах. Она не интересовалась дураками, однако дурное любопытство росло с пугающей скоростью. И чем больше Утахиме старалась вытравить его из себя, тем громче звучал его голос и смех в голове, а зыбкий образ обретал удивительную четкость. В один из дней, когда за окном стеной встал дождь, а небо забило тучами под завязку, он уходит на задание. У Утахиме на душе так паршиво от отсутствия Сатору, что она пропускает утреннее собрание, сославшись на дурное самочувствие. Одеяло кажется ей тяжелым каменным пластом, давящим на тело до треска костей, в комнате темно, холодно и пусто, как у нее внутри. Она бездумно листает ленту инстаграма, смотрит видео про котов, отправленное Мэй еще две недели назад. Черт пойми как оказывается на странице Сатору. Еще будучи студенткой она решила на него не подписываться из принципа, однако он продолжал исправно ставить лайки на ее редкие публикации. Публиковала она фото закатов или сада киотского колледжа. Ничего особенного. Это у него страница как у суперзвезды, с кучей подписчиков и почти профессиональных фото. Сам же он подписан только на семь человек: среди них оказываются некоторые ученики токийского колледжа и Утахиме. От этого маленького незначительного факта грудь щемит сладким ноющим чувством, и она переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку, задавливая неконтролируемую улыбку. Блокирует телефон, чтобы случайно не лайкнуть какой-нибудь пост трехлетней давности, но перед этим подписывается в ответ. «Идиот», — проносится в мыслях. Утахиме пугает, что Сатору становится причиной перепадов настроения. Что ее волнует, где он, в порядке ли, как мучает желание написать или позвонить. Так не должно быть. На вечернее собрание она все-таки приходит, снедаемая совестью. Почти засыпает, пока другие коллеги зачитывают план проведения соревнований для студентов, и лишь громкий голос директора токийского колледжа, предлагающего поправки, периодически вытягивает ее из сонливости. Когда же сам Масамичи приступает к докладу, его прерывает нежданный гость: Сатору беспардонно распахивает седзи и неторопливо проходит внутрь. За опоздание, конечно же, не извиняется. Утахиме напрягается каждой клеточкой, заправляет волосы за уши, вспомнив, что даже не расчесывала их. Кусает губы от досады. Она совсем не ожидала, что он заявится. Он садится напротив нее, закидывая ногу на ногу, стряхивает с себя капли дождя. Взгляд цепляется за длинные белые пальцы, широкий разворот плеч, резко проступающий на горле кадык, приоткрытые розовые губы. Утахиме воровато смотрит выше и давится воздухом. Потому что Сатору, прищурившись, смотрит ей прямо в глаза. Он склоняет голову набок, уголок рта тянется вверх. Утахиме ерзает на диванчике, утыкается взглядом в экран смартфона с серыми котятами на заставке. «Понравились моти, семпай?» — всплывает окошко сообщения. Утахиме поднимает голову и, поджав губы, недовольно смотрит в его сторону. «Не отвлекайся от собрания и не отвлекай меня». «Ты-то не собранием увлечена. Не вредничай». Она демонстративно блокирует экран и игнорирует его сообщение. Смотрит на Мей Мей, зачитывающую отчет по миссии. Утахиме не различает чувства, кольнувшего в солнечное сплетение — щеки начинает припекать, взгляд так и тянется к Сатору. Он продолжает наблюдать. Уже не трепыханием хрупких крылышек ей напоминает это ощущение, скорее, бурлящие потоки лавы, стекающиеся в самый центр груди. А еще ее пугает, как тяжесть последнего дня испаряется от одного его присутствия: Утахиме распирает от облегчения, что он рядом. Чувство ширит ребра так, что становится трудно дышать, улыбка налипает на губы и убрать ее никак не получается. На секунду ей даже становится все равно на чувства, проклюнувшиеся сквозь уныние и тоску, становится легко, будто, наконец, подобрала нужный пазл. Между понятиями «радость» и «Годжо Сатору» она не может провести четкой границы. После официальной части собрания объявляют, что в честь приезда гостей из Киото будут устроены небольшие посиделки. Масамичи просит всех определиться с местом, и Мей Мей тут же предлагает караоке. А еще — потащить с собой учеников. Никто не думает протестовать, и Утахиме молча соглашается со всеобщим выбором. Все начинают расходиться, и Сатору оказывается в числе первых. Она чувствует на себе его клеймящий, тяжелый взгляд, задерживает дыхание, как перед погружением, и смотрит в ответ. Вдоль позвонков прокатывается дрожь. Она отводит глаза первой — вытирает потные ладони о брюки, заправляет волосы за уши, убирает невидимые пылинки, налипшие на рукав кофты. А когда вновь поднимает голову, Сатору уже нет. Дорогу до комнаты совсем не помнит — смотрит перед собой, и картинка смазывается в зелено-синее месиво. Что-то назревает в груди, смутно походит на давно затертое, подзабытое, оставленное в далекой юности чувство. Хочется, почему-то, чтобы Сатору обнял ее. Закатное солнце расталкивает облака, пробивает серо-синюю завесу длинными лучами. Кухня залита ослепительным теплым сиянием. Она достает из холодильника коробочку, заедает меланхоличную тоску последним моти.

***

На следующий день стоит жара, настолько сильная, что Утахиме кажется, будто за слоями тонкого хлопка плавится кожа: ткань липнет к лопаткам и груди, кожа головы зудит, хочется убежать к себе в комнату и окунуться в ванну с ледяной водой. Для Сатору, судя по всему, экстремальный скачок температуры не стал поводом для отмены тренировки. Утахиме вглядывается в окно, стараясь не показываться полностью, наблюдает за тем, как разморенные, раскрасневшиеся студенты наматывают круги по тренировочному полю под «чутким руководством» Сатору. Она до последнего держит себя в руках, не позволяя взгляду соскальзывать ниже белой макушки, но что-то приятно сжимается в животе от желания понаблюдать за ним вот так, исподтишка, выделять каждую деталь его образа. Словно по закону подлости он решает снять олимпийку в тот момент, когда Утахиме пялится на него во все глаза. Сердце пропускает удар от предвкушения, она подходит к окну вплотную, совсем забывается. За олимпийкой следует и белая майка. Безупречная молочная кожа красиво обтягивает выступы мышц и костей и поблескивает от пота. От этого совершенства Утахиме бросает почти в болезненный, дурманящий жар. Влажные серебристые волосы налипли на лоб и мощную шею, оплетенную взбухшими венами. Когда взгляд задерживается на светлой поросли, уходящей за пояс спортивных брюк, Утахиме выдыхает и отворачивается. Сбегает в сторону небольшого холодильника с напитками под пульсацию крови в голове, на скулах, и там, между бедер, за мокрым нижним бельем. На обратной стороне век все пляшут образы Сатору. Утахиме достает жестяную банку с верхней полки, холода не чувствует. Не чувствуя ничего, кроме желания вновь подбежать к окну и посмотреть на него. «Нужно заземлиться» — одна-единственная здравая мысль прорывается в сознании, под завязку набитом влажными мечтаниями о Сатору. Утахиме все стоит у холодильника, прижимает баночку с любимым напитком то к одной щеке, то к другой, остужая голову. Успокаивает себя тем, что совсем скоро вернется в Киото, работы накопится выше крыши, мечтать будет некогда. И когда, наконец, внутренний пожар утихает, уходит к столикам. Она планирует пообедать в одиночестве и крепко пораздумывать над тем, как выгнать проклятую назойливую муху по имени Сатору из головы, однако не успевает сделать ни того, ни другого. Ее тело не по-детски так сотрясает, оцепенение слетает с сознания. Тарелка с мисо супом, персиковая газировка и пара онигири чуть не вылетают с подноса. Утахиме хватается пальцами за металлический край, гневно фыркает и перемещает взгляд на виновника столкновения с четким намерением отправить его в пешее эротическое путешествие, но все слова пеплом рассыпаются на языке, оставляя после себя горький привкус. Сатору смотрит на нее как-то снисходительно, почти с жалостью, придерживая поднос с другого края: на секунду тепло его пальцев Утахиме ощущает на своей коже. — На обед, и без меня, семпай, — щебечет он и качает головой, — с друзьями так не поступают. Ее внимание привлекает капелька пота. Она влажно очерчивает ключицу и скользит ниже, по груди… Утахиме сглатывает, в горле становится сухо. Только и остается воображать дальнейший путь чертовой капельки. — Мы не друзья, — она отводит взгляд, по щекам ударяет жар, — прикрыл бы свой срам для начала. — Но тебе же понравился мой срам. — Ты что несешь, придурок? — А я-то что, семпай. Спокойно себе объяснял детишкам что да как, а потом как-то не до разговоров стало, — он невзначай касается задней части шеи, закусывает нижнюю губу, — кто-то так пронзительно смотрел, что не то, что разговаривать стало сложно — я аж забыл, как дышать. «Подловил, значит, гаденыш». — Я всего лишь смотрела за твоим стилем тренировки, остальное ты сам себе напридумывал. — А я даже ничего не говорил про то, что смотришь ты, семпай. У Утахиме аж дыхание перехватывает от его наглости. Сатору довольно улыбается, наблюдая за ее растерянностью: она то открывает, то закрывает рот, как выброшенная на берег рыба. Он устроил очередной концерт, выставив ее извращенкой-преследовательницей. — Идиот. Дай пройти. Она опускает голову, хватается за поднос, как за единственное спасение, и делает шаг в сторону. Однако Сатору преграждает путь, ступает следом и прячет руки в карманах спортивных штанов. — Скажи, что тебе не нравится мой срам, и уйду. — Не нравится. — И неужели ничего не чувствуешь, смотря на меня? Он склоняется ближе и пристально вглядывается в ее лицо, словно выжидая, пока дрогнет хоть один мускул. Но Утахиме держит себя в руках, даже когда в нос ударяет запах разгоряченного тела, даже когда взгляд съезжает на чувственные губы, которые он то и дело кусает. — Абсолютная пустота. — Что ж, — Сатору беспардонно забирает с подноса газировку. Гладит разукрашенный металл своими красивыми быстрыми пальцами, обтянутыми светлой кожей, — тогда я пошел. Она ничего не успевает возразить — от его близости ведет, дыхание напрочь спирает. Она смотрит на лопатки, на позвонки, на идеальный рельеф мышц спины, и буквально чувствует, как чешутся руки от желания прикоснуться к его телу. Он исчезает из поля зрения, и все, что остается делать Утахиме — это разочарованно вздыхать у холодильника. Та банка газировки оказывается последней.

***

Чемодан она решила не распаковывать — а зря. В поисках нужных вещей на тот или иной случай, Утахиме так и не разобрала комья из футболок, белья, нескольких мико и любимой юката с вышивкой в виде веточек сакуры. В итоге одежда помялась. Но делать было нечего. Утахиме сваливает одежду в большую кучу и принимается распутывать ткани. Здорово, что скоро в караоке. После нескольких бокалов вина и пары литров пива можно повыть в микрофон какую-нибудь заурядную западную попсу, пострадать в одиночестве, когда все напьются, хорошенько пораздумывать о Сатору и решить, что с ним делать… Утахиме вздыхает и комкает ненавистное зеленое мико. Сатору точно будет над ней подшучивать, если, конечно, соизволит явиться, увидев ее в традиционных одеждах. Угождать ему она тоже не собиралась. Но и хотела, чтобы он ее заметил. «Чертов придурок». Утахиме расправляет любимое бело-красное мико. В голове проносится мысль о том, что если она будет выглядеть как обычно, то никто ничего и не заметит. «Он точно заметит». Зубы смыкаются на обратной стороне щеки, на языке чувствуются слабый вкус крови. Она гневно отбрасывает мико и раскидывает одежды в поисках платья, купленного так, на всякий случай, с пониманием, что надеть его некуда. От дурного желания выглядеть привлекательной в глазах Сатору, который любил окружать себя божественно-красивыми женщинами, ей становится тошно. «Подбирает под стать себе» — проносится в мыслях, и Утахиме обреченно падает на край постели. Кремовый шелк приятно холодит кожу. К ее превеликому удивлению, ткань даже не помялась. Утахиме кое-как втискивается в платье. Затем отыскивает простой черный пиджак и единственные в ее коллекции из трех пар обуви шпильки, которые она планировала сдать обратно в магазин. И как она тогда повелась на вычитанное в интернете «женщины выглядят красивее на шпильках или высоких каблуках», спустив ползарплаты на их покупку. С принятием правильных решений у Утахиме всегда было сложно. Утахиме накидывает пиджак на спинку стула и направляется в ванную с затаенной надеждой на то, что платье село нормально — ей давно не приходилось надевать столь открытых вещей. Прямоугольное зеркало вырисовывает ее обтянутую шелком грудь, крупноватые голые плечи, лицо. И шрам, пересекающий щеку и нос, который не скрыть ни тональным кремом, ни консилером. Горечь взвихряется за ребрами, уголки губ против воли тянутся вниз. Хочется впечатать кулак в то место, где блестят от слез глаза. В ней тоже было целое зеркало из любви к себе, и оно разлетелось на миллионы осколков, когда появилось это уже зарубцевавшееся уродство. Утахиме закалывает челку позолоченной заколкой, вдевает в мочки ушей серьги с искусственным жемчугом, купленные за пару десятков йен в выпускном классе. Завивает волосы в крупные кудри, пару раз обжигает пальцы утюжком. Когда слезы высыхают, слегка подкрашивает ресницы тушью, на губы наносит любимую алую помаду, которую не использовала уже очень давно. Косится на полузасохший тюбик консилера, а затем касается грубого рубца кончиками пальцев. Прикосновение отдается фантомной болью, кажется, что на затылке шевелятся волосы от воспоминаний о пережитом ужасе и агонии. С появлением увечья Утахиме начала видеть в себе то, что раньше никогда не замечала. Всегда сухие губы. Расширенные поры. Прямые редкие ресницы, от которых глаза кажутся «лысыми». Костлявое тело, маленькая грудь. Впадины на бедрах. Все не то, все не так. Чувство неуверенности в себе вросло в ее кожу, вплелось в мышцы и вены, надежно прикрепилось к костям, соединилось с каждой клеточкой. Негнущимися пальцами она перекидывает кудри на правую сторону и закрывает часть лица. Консилер летит в мусорку и со стуком встречается с пустым дном. Осколки больно шевелятся, цепляясь за сердце, легкие. Хочется быть такой же красивой, как девушки Сатору. Чтобы и ее он замечал, хотел, представлял под собой… Мысли о его пассиях, похожих на моделей Victoria’s Secret, всегда отзывались в ней глухой, черной завистью. Порой он ее не просто не замечал — упрямо игнорировал, и не понятно, отчего. То ли не нравилась она ему, как женщина, даже спустя годы после ее позорного признания, то ли от его придурочности. Утахиме даже как-то вздумалось проглотить свою вредность и поздороваться первой на прошлогодней программе обмена — вдруг ему мешала разглядеть ее дурацкая повязка на глазах, которую он почти не снимал. Но на лишенное раздражения «доброе утро» он даже не обернулся. После такой сессии, как любили говорить некоторые из ее студенток, «маринования», Сатору обычно долго пялился ей в спину на собраниях, оставляя меж лопаток полыхающее клеймо своего взгляда. Или, встретившись с ней взглядами, неотрывно смотрел в ответ, будучи без повязки: у нее аж ладошки потели от его беспардонности и наглости. И такое поведение не могло не настораживать. Настораживало настолько, что уже думать о чем-либо, кроме него, не получалось. Весь он был полон острых углов, на которые Утахиме то и дело натыкалась. Ей нравилось это. Щелкнув переключателем света, она выходит из ванной. Снимает со спинки стула пиджак, надевает туфли и, запихнув в сумочку почти разряженный телефон и документы, выходит из комнаты, неуверенно переставляя ноги. Такси уже поджидает ее у входа в колледж — включенные фары прорезают тьму тёплым желтым светом. Подсвеченный разноцветными огнями Токио проносится перед глазами, и Утахиме не может выкроить ни одну деталь — все смешивается в яркий неоновый мазок. Город такой же, как Сатору. Неспокойный, душный, шумный, ослепляющий. Иногда ей даже казалось, что придурком он прикидывается специально, чтобы либо позлить ее, либо запрятать что-то болезненное, нарывающее за маской клоуна. У всех есть свои секреты, и ей бы хотелось прознать, что таится в его проклятой, темной душе. В раздумьях Утахиме не замечает, как машина тормозит, а таксист вежливо сообщает о том, что они на месте. Расплатившись, она неуклюже вываливается из салона, все еще привыкая к шпилькам, и с недоверием оглядывает неоновую вывеску караоке. «Золотой голос». Внутри кто-то поет совсем отвратительно, и до «золотого голоса» явно не дотягивает. Администратор кукольной наружности провожает Утахиме в VIP зону и незаметно удаляется. Интересно, Сатору уже успел пофлиртовать с сотрудницами? Утахиме аккуратно проводит подушечками пальцев по нижнему веку в надежде, что тушь не осыпалась, затем касается волос, расправляет упругие кудри. Одергивает платье и несколько раз проходится туда-сюда небольшими шагами, балансируя походку. Из лаунджа доносится громкая музыка, долбит колючей вибрацией по телу и ушам, однако никто не поет. Видимо, напиться еще не успели. Вдох, выдох. Утахиме толкает массивную дверь и оказывается внутри. В помещении душно и дымно — запах сигарет ударяет в нос, на глаза наворачиваются слезы. Все липнут друг к другу, словно намагниченные, и не замечают ее появления. Утахиме оглядывается. Пришли абсолютно все, даже угрюмый мальчишка Мегуми, а раздражающего голоса Сатору все не слышно в гуще звуков, обрушившихся на нее. Сатору никогда не упускал шанса поприсутствовать на подобных мероприятия. Утахиме с каким-то назойливым волнением надеется, что он появится. Что просто опоздает, но все же увидит ее при полном параде. Она присаживается за столик, заставленный выпивкой. Досада и обида немного отступают, когда горло обжигает ледяное пиво. К черту этого Сатору, к черту всех собравшихся, к черту их караоке. Тут и караоке не пахнет. Кто-то додумался подключить к колонкам телефон, чтобы поставить обычную музыку. Утахиме бы спела что-нибудь, но лезть на рожон и привлекать к себе внимание тоже не хочется. Тем более, среди студентов. Это было не в ее принципах. Спустя несколько бутылок пива Утахиме переключается на вино. В висках пульсирует, в голове создается иллюзия пустоты. Кто-то не ленится подобрать музыку под накаляющуюся атмосферу, колонки взрываются западной попсой. Градус заметно повышается в самой Утахиме и за пределами ее тела. Она выцеживает остатки вина из бутылки, откидывается на спинку стула и подносит бокал к губам, ударяясь зубами о тонкое стекло. По верхней челюсти проходит неприятная вибрация. Собравшиеся сливаются в разноцветную в свете прожекторов массу. Отзвуки песни пронизывают до самых костей, и она ловит себя на том, что дрожит от восторга и предвкушения. Мысли о Сатору, правда, деть некуда. Он отпечатался у нее в самом сердце, на обратной стороне век — стоит моргнуть, и вот проблеск глаз, похожих на облачное небо в летний день, или широкая спина, обтянутая шуршащей тканью олимпийки. Gucci? Chanel? Хоть мусорный пакет — он будет выглядеть чертовски хорошо в любом наряде. А без ничего, наверное, и вовсе непостижимо безупречно… Утахиме морщится, трясет ногой, волнение кусает за внутренности. Она признается себе — Сатору хочется увидеть так сильно, что впору разреветься от досады. И не только увидеть. Одна песня сменяется другой, и на фоне бархатным голосом The Weeknd тянет «Сказал, что ничего не чувствовал, и соврал» и Утахиме становится так паршиво, что она опрокидывает в себя еще вина, проталкивает колючий ком слез в горло, пока он не оседает огненной тяжестью где-то в желудке вместе с выпивкой. Ее сознание постепенно перемещается в плоскость, когда думать уже не о чем — все мысли затерты, особенно те, что касаются незаурядной личности Сатору. И когда она про себя шутит, что от таких активных раздумий и мечтаний об этом засранце ему впору материализоваться перед ней, он и правда материализуется, обведенный кислотным контуром лазерных вспышек. «Нарисовался» — думает она, сжимая пальцами прохладную ножку бокала. Фыркает, то ли от досады, то ли от облегчения, одергивает край задравшегося до середины бедра платья. Внутренняя буря утихает так же резко, как и возникла, на горле у нее разжимаются невидимые пальцы — становится легче дышать. Шелк липнет к влажной спине, Утахиме чувствует, будто расплавится здесь и сейчас, хотя кондиционеры работают на полную мощность, и прохладные потоки воздуха обдувают лицо и плечи. Ей так чертовски жарко от мысли, что Сатору пришел, что увидит ее в таком наряде, и может, даже заинтересуется сиим зрелищем. Узел напряжения, стягивающий ребра, ослабляется, и сразу же хочется призывно расправить плечи. Она откидывается на спинку, обитую мягким бархатом, заправляет выскользнувший из заколки локон за ухо и с поволокой смотрит в его сторону под оглушительное скандирование внутреннего голоса. «Посмотри же на меня, черт возьми. Посмотри!» От него-то глаз оторвать невозможно. Темная рубашка красиво обтягивает плечи, в глубоком вырезе на груди виднеется бледная кожа. Совершенная. Закатанные рукава обнажают руки, увитые венами. Брюки подчеркивают натренированные бедра, и Утахиме невольно закусывает щеку изнутри. Ткань рубашки переливается в свете прожекторов. Завораживает. Сатин? Шелк? Ему чертовски идет. Сатору склоняет голову набок, словно ощущает ее взгляд: за темным стеклом солнцезащитных очков блестят льдисто-голубые радужки. Он лениво оглядывает помещение, но, когда взгляд задерживается на Утахиме, широко улыбается, красуясь жемчужно-белыми ровными зубами. — А, Утахиме! Он подходит к ее столику, обхватывает стул за спинку и двигает его ближе. Какие большие руки... Утахиме вновь будто ощущает его прикосновение на себе. «Почему я это чувствую? Почему он под самой кожей?» Сатору садится так близко, что их бедра соприкасаются, и в ее груди все дрожит, плавится, не остается свободного места даже для крохотного спасительного вдоха. От него пахнет морозной свежестью и кожей. Там, за тонким кружевом трусиков, все сладко сжимается. Ей хочется провалиться под землю. — Тебе что, мало места? — она машет рукой в сторону свободных столиков. Собственный жест кажется несуразным, пьяно-неуклюжим. Кровь, распаленная алкоголем и Годжо, влажно стучит в висках. Узкая полоска неонового света, прыскающего из прожектора, рассекает темноту, выхватывая очертания его ухмыляющихся губ. — Просто хотел разглядеть тебя… поближе. Серебристые ресницы подрагивают, пока он бессовестно разглядывает полоску кожи в вырезе на ее груди, кончик языка скользит по нижней губе, и от этого маленького жеста Утахиме передергивает. — Я не музейный экспонат, Сатору. — А что это ты тут пьешь? — спрашивает он. Теплые пальцы накрывают ее ладонь, заставляя ослабить хватку и отпустить нагретую ножку. Его касание горит на пальцах, ползет выше, по руке, на заднюю часть шеи. Сатору задумчиво подносит бокал к губам, касаясь того места, где слабо проступает отпечаток алой помады. — Вкусно! — он опускает бокал и проезжается пальцем по заляпанному ободку. Утахиме уже не находит себе места, от напряжения, от его сладкой близости, от возбуждения, прошивающего тело нитями пламени. Ей хочется то ли расплакаться, то ли унизительно просить коснуться ее тела за тонкой оберткой платья. Его завидная непринуждённость заводит ее, манит, как мотылька пламя. — Послушай, если ты решил испортить мне вечер — я тебе этого не позволю, идиот. Она резко выпрямляется, отчего Сатору выпускает бокал: остатки вина бордовыми кляксами расползаются по скатерти. Утахиме вселенски плевать. Она хватает крошечную сумочку, вытискивается из-за стола и бежит к выходу. Ноги гудят от шпилек, платье хочется содрать вместе с кожей и смыть с себя вожделение, забившееся в каждую пору. Прохладный влажный ветер обдувает тело, разрушает остатки прически. С парковки выезжает машина, яркий свет обволакивает ее с ног до головы. Смартфон едва не выскальзывает из дрожащих пальцев, когда она обессиленно бьет по темному экрану в надежде, что зарядки хватит на вызов такси. Чуда не происходит, и это еще больше досадует Утахиме. Настолько, что она не замечает, как к ней кто-то приближается со спины, а затем аккуратно сжимает плечо. — Ничего я не собирался тебе портить, семпай. Я думал, ты ждала меня. Она какое-то время молчит, собирая разбросанные по сознанию мысли. «Ждала», — признается себе Утахиме. «Так чертовски ждала, и вырядилась для тебя тоже. Как последняя идиотка». — Ты так раздражаешь меня! — в сердцах восклицает она и выпутывается из его прикосновения. Прижимает ладонь к груди, чувствует, как глаза жжет от слез. Образ Сатору, возвышающегося над ней, как дурное предзнаменование, то расплывается, то вновь обретает четкость, но она подмечает, как его лицо ледянеет, обрастает маской серьезности. Он выжидающе, пронзительно смотрит на нее своими мифическими глазами, прячет руки в карманах и, к ее удивлению, молчит. Утахиме не знает, отчего ей вдруг хочется разрыдаться перед этим идиотом: то ли действительно довел ее до белого каления, то ли вино и пиво ударили в голову, то ли пугает, как много Сатору в ее голове и как ей это нравится. Хочется коснуться его, да так, что дрожат руки. Ее ломает от похоти, желания, хочется ощутить его губы, пальцы, член в себе. Сатору не из тех, с кем приятно разговаривать. Он из тех, кого хочется трахнуть. Утахиме фыркает в попытке прогнать горькие злые слезы. — Мне кажется, я больна. Ты довел меня, придурок, довел до ручки, — лепечет она. Рот ее кривится, подбородок дрожит. Сатору ничего не говорит. Начищенные туфли мелькают перед глазами. Утахиме вскидывает голову, едва не сталкивается с Сатору носом. — Я знаю, как тебя вылечить, семпай, — тихо шепчет он в пространство между их губ. Широкая ладонь ложится на ее шею, пальцы аккуратно поглаживают линию челюсти. Утахиме не дышит. Коленки подгибаются, тело заливает жаром до самых кончиков волос. Отчетливо слышится запах свежести и морских волн. Запах Сатору. Легкие горят — она вдыхает полной грудью до предела, хотя дышать уже давно нечем. Весь мир наполнен чертовым Сатору, он теперь везде и не оставил ни сантиметра пространства даже в ее собственной голове. Пророс в самые кости. Свободной рукой он касается ее талии, вжимает в себя так, что Утахиме невольно закрывает глаза и судорожно выдыхает. Губы мажут по пылающей скуле, подбородку. А затем он и вовсе прижимается к ее рту своим, теплым, мягким, снимая с кожи темно-красную помаду. В груди у Утахиме все обмирает, болезненно сжимается. Она со стоном подается вперед, ведет кончиками пальцев от твердого живота до груди. Чувствует рельеф мышц сквозь рубашку. Вот бы коснуться его обнаженной кожи. Восторг наполняет Утахиме, почти выплескивается, как вино из переполненного бокала. Сатору с влажным звуком прерывает поцелуй, выдыхает и отступает назад. Утахиме открывает глаза, смотрит на его рот и на то, как между их губ протягивается тонкая ниточка слюны. Скользит языком по своим губам, ощущая его вкус, и недоуменно смотрит на Сатору. В его взгляде бушует шторм. — Наше такси уже здесь. Он берет ее за руку, переплетает пальцы и гладит костяшки. Шины скрипят по остывающему асфальту, ветер забирается под пиджак, платье, оставляет россыпь мурашек вдоль позвонков. Утахиме даже не успевает сообразить, как Сатору подталкивает ее к машине, открывает дверь, усаживает на кожаные сидения и садится следом. Машина трогается, и ее мягко впечатывает в прохладную спинку. — Спать с тобой я не буду, — бурчит она в попытке сохранить остатки достоинства. Однако не отодвигается, когда Сатору подсаживается ближе и скользит пальцами за задравшуюся ткань платья. Утахиме откидывается назад, ощущая нежное поглаживание на внутренней стороне бедра, в опасной близости к ее промежности. Кончики пальцев вычерчивают замысловатый узор до тех пор, пока Утахиме не начинает задыхаться от вожделения. — Хорошо, Утахиме. Твое слово для меня закон. Прикосновение исчезает, и она тихо стонет от негодования. Кулаки чешутся врезать ему, сбить с красивого личика довольную ухмылку, но Утахиме сдерживается, из вредности отсаживаясь от него. Она опускает окно, и в лицо ударяет тяжелая предгрозовая влажность. Запах Сатору выветривается из легких, а алкогольный дурман — из головы. В салоне играет отдаленно знакомая мелодия, доносится урывками — встречный ветер забивает уши, окончательно растрепывает волосы своими юркими пальцами. Хочется высунуться из окна, раскинуть руки и почувствовать, как тяжесть последних дней сдувает с плеч. Но Утахиме не может позволить себе такую роскошь. Сатору мешает дышать, мешает думать, мешает шевелиться, хотя молча сидит рядом и ничего не делает. Как долбанное проклятие особого уровня. Машина тормозит у высоких кованых ворот, освещаемых уличными фонарями. Сатору хлопает по карманам и, отыскав бумажник, протягивает водителю несколько купюр. Она решает не ждать от него галантности, все еще раздраженная тем, что он перестал ее трогать, и выходит из машины первой, громко хлопая дверью. Попереживать о своей грубости успеет завтра. Плечи мелко дрожат под пиджаком, непонятно, от холода или волнения. Машина ускользает в темноту. Утахиме смотрит на небо, усыпанное далекими ледяными звездами. Тучи проплывая мимо, цепляются за их острые края. Больно, наверное. Но не больнее, чем принять решение сейчас. Зайти в дом или уйти. Наплевать на все и хоть раз сделать то, что действительно хочется. Сомнения терзают ее до тех пор, пока Сатору не подкрадывается со спины и не обнимает. Одной рукой придерживает за талию, другой убирает волосы за спину. Теплые губы касаются шеи, и когда дорожка поцелуев обрывается за ухом, Утахиме уже не может контролировать дыхание. — Пойдем со мной, — тихо шепчет он. Утахиме устало прикрывает глаза. Ветер подхватывает шелковые края платья, раздается первый раскат грома — ударяет по ушам так, что на секунду мир погружается в абсолютное молчание. Ей так хорошо, так безопасно в его объятиях, что не хочется думать ни о чем. Да и не получилось бы. Все мысли давно только о Сатору. Пока он открывает входную дверь, Утахиме вновь смотрит уже на глухо-черное небо, лишенное звезд и луны. Слышится щелчок замочной скважины, а затем большая ладонь ложится на ее затылок, аккуратно гладит. По непроглядной черноте небосвода змеится молния, освещая далекие небоскребы, похожие на леденцы без обертки. Рука перемещается с затылка на плечо, скользит ниже, пока его пальцы не переплетаются с ее. Сатору тянет ее к двери, и Утахиме, оглушенная его нежностью, поддается. Они сталкиваются в поцелуе, как только закрывается дверь: их бросает друг к другу так отчаянно, что ей кажется, будто искрится кожа. Он придерживает ее лицо обеими руками, жадный, ненасытный, Сатору даже голоднее, чем она. Утахиме оттаивает от его напора, руки взметаются к сильной груди, гладят, вытаскивают заправленную в брюки рубашку, и наконец она ощущает его так, как всегда мечтала — кожей. Сатору шумно выдыхает, стоит ей провести ногтями по выступам мышц; его язык мокро скользит ей в рот, задевает небо. Пиджак падает к ногам со слабым шорохом: Утахиме скидывает туфли, значительно уменьшаясь в росте, и тянет грузное тело за собой. Они чудом добираются до его спальни, натыкаются на каждый угол, запинаются о каждую ступеньку лестницы. Платье ее держится на честном слове — Сатору, кажется, вырвал бретели. Когда они вваливаются в спальню, Сатору отрывается от ее губ и раздраженно хлопает ладонью по стене, включая свет. От остаточной злости на него и предвкушения сводит зубы. Утахиме кусает его за губу так, что чувствует привкус крови. Он не заставляет себя долго ждать с ответом — впечатывает ее в стену, и ни пошевелиться, ни вздохнуть у нее не получается. Протискивает колено между бедер и припадает к ее шее, посасывая чувствительную кожу так, что Утахиме всю ломает от удовольствия. Слишком, слишком хорошо. В ушах стоит отголосок собственного стона, ногти царапают стену, низ живота сладко сводит. За окном настоящая буря — капли гулко барабанят по крыше, стучатся в окно, подсвечиваемое вспышками молний. Сатору неожиданно прерывается, отступает на шаг назад и с излишней серьезностью заглядывает ей в глаза. В голубоватых всполохах радужки путаются искры. — Ты сказала, что спать со мной не собираешься, семпай. Я не могу продолжить, если ты не попросишь меня. Утахиме смотрит на его растрепанные волосы, на легкий розовый румянец, притеплившийся на скулах, на припухшие губы, сквозь которые вырывается сбитое дыхание. На натянутую на ключицы кожу, к которой хочется припасть губами. В какие бы игры Утахиме ни пыталась играть с ним — всегда оставалась в дураках. Он знал, куда давить, где будет больнее, какое слово застрянет у нее осколком в сознании. От гордости, самолюбия и эгоизма давно ничего не осталось — ее тело, душа, кожа и кости давно принадлежали ему. — Я так ненавижу и так хочу тебя, — язык заплетается, колени слабо подрагивают, — хочу, чтобы ты продолжил. Утахиме целует его первой. Пальцы не слушаются, вытаскивают пуговицы из узких прорезей рубашки. Она распахивает шелковые края и с упоением прижимается губами к гладкой коже. Сатору дрожит, и эта дрожь перекидывается на нее, словно беглый пожар. От ощущения его силы и власти Утахиме застарелая злоба и неприязнь, пусть и наигранные, размягчаются. Ей вдруг хочется быть покорной, угодить ему, сделать незабываемо хорошо. Колени погружаются в пушистый белый ковер, однако Сатору останавливает ладонь Утахиме, тянущуюся к ширинке. Он приподнимает ее голову за подбородок, какое-то время вглядывается в глаза в поисках одобрения. — Ты прекрасна, Утахиме. А затем гладит по волосам так нежно и аккуратно, что она со слабым стоном ластится к его руке, покорно, отчаянно, с надеждой получить новую порцию ласки. Произнесенные им слова множатся в сознании, ослабляют удавку неуверенности, душащую ее уже долгое время — скованность спадает, движения становятся уверенными, плавными. Она облизывает пересохшие губы, от предвкушения рот наполняется слюной. Крохотный замочек ширинки плавно опускается под напором жадных пальцев. Кровь грохочет в висках, закипает на кончиках ушей и скулах — если коснуться, впору обжечься. Пальцы раздвигают ткань, забираются в узкую прорезь на боксерах. Утахиме касается члена в коротких белых завитках, ощущает накаленную гладкость, и между бедер становится нестерпимо жарко и скользко. Член стоит колом — она вытаскивает его из ширинки, даже не думает снимать брюки полностью: так все происходящее кажется в разы запретнее, горячее. Припадает губами к влажной головке и, ощутив мягкое нажатие на затылок, со стоном позволяет ему скользнуть внутрь рта. Сатору стонет так головокружительно сладко, что у Утахиме совсем срывает крышу, и она вновь и вновь проталкивает член в горло. — Пожалуйста, Ута-химе, пожалуйста… — умоляюще шепчет он. Сатору вплетает пальцы в ее волосы, подстраивает под нужный ритм. Она чувствует, как губы покорно раздвигаются под нажимом, как солоновато становится на языке. Он подается вперед, раз за разом, не позволяет ей отодвинуться. Слюна стекает по подбородку, губы начинают гореть от трения и напряжения, но Утахиме впадает в совершенно запредельный экстаз. Смотрит на него исподлобья. На красиво выступающий подбородок. Плавный рельеф мышц, очерченных светотенью. Сатору весь такой чертовски идеальный, будто не из этого мира, срисованный бело-синими красками со страниц сказки. Совершенный. Ногти царапают кожу бедер от неожиданно сильного, жадного толчка, мышцы горла сжимаются, на глазах выступают слезы. Член выскальзывает изо рта с мокрым звуком, и Утахиме откашливается, проводит по губам тыльной стороной ладони, размазывая слюну вдоль щеки. Ей до одури хорошо, ноги не держат, и подняться она не может: слушает, как Сатору дышит сквозь стиснутые зубы, возвращает ладонь к теплому бедру и гладит, оставляя мокрый след. Он помогает ей подняться, приглаживает растрепанные волосы, убирает налипшие к щекам и губам волоски. Из полуопущенных век на нее смотрят все те же глаза, напоминающие летнее небо или встревоженную водную гладь. Но Утахиме кажется, что если приблизиться к нему так, что можно столкнуться кончиками носа, то за синими радужками будет видно ревущее адово пламя, поднимающиеся из глубин его проклятой души. Утахиме и сама не прочь быть проклятой и оскверненной. Лишь бы им. Когда он ее целует, от губ по щекам бегут щекочущие искорки. Сатору распален до предела; он отстраняется, и затем вновь припадает к ее рту так, что они стукаются зубами. Его ладонь ложится ей на горло, слегка сдавливает. От нехватки воздуха голова наполняется пустотой. В ногах неконтролируемая слабость — Утахиме хватается за изломы его мощного тела, как за единственное спасение. Он выпутывает ее из платья, снимает с ушей дешевые серьги и вынимает из волос заколку. Заботливо усаживает на постель, стянув одеяло на пол, щелкает переключателем света на лампе и отходит. Утахиме плюхается на кровать, раскидывает руки в стороны. Прохлада накрахмаленных простыней расходится по коже мурашками. Она поворачивается к источнику ненавязчивого света: лампе в кружевном абажуре. Тени, изящно переплетенные друг с другом, ползут по комнате, дрожат, сгущаются. Взгляд невольно перемещается на Сатору — он стаскивает с себя брюки, отбрасывает смартфон в кучу одежды экраном вниз, и на краткое мгновение Утахиме становится не по себе от этого жеста. Зубы смыкаются на обратной стороне щеки так сильно, что пронзают плоть, сходятся с тихим скрежетом. На языке горчит привкус крови. Она отводит глаза, но против воли возвращает взгляд к чужому силуэту, похожему на ленивый карандашный набросок. Что-то больно скручивается под ребрами от осознания, что завтра все будет так, как раньше. Что Сатору вернется к своему распутному образу жизни, а ей останется лишь тешить себя несбыточными мечтами о будущем с ним. Так, стоп, какое еще к черту будущее? Она выдыхает и игнорирует острое желание завернуться в простыню, спрятаться от его пронзительного взгляда. Кровать прогибается под весом его тела, рука обнимает ее за талию, двигает на себя. Он утыкается ей в сгиб шеи, устроившись между широко разведенных ног. — Тебя что-то тревожит? — тихо вопрошает Сатору и касается кончиками пальцев живота, очерчивает грудь. Задевает ногтем сосок, аккуратно сжимает его между пальцев, раздувая тлеющий пожар возбуждения. Утахиме жмурится в попытке выкроить из неоформленных мыслей, захламляющих сознание, что-то адекватное. — Что будет со мной после… этого? Он приподнимается, упираясь локтем в постель, долго смотрит на ее губы, а затем, наконец, в глаза. — Что будет с нами, семпай. Тебе решать. Утахиме разлепляет сухие губы, однако ни слова не выходит — сказать ей больше нечего. Притягивает его к себе, впиваясь ногтями в кожу головы. Сатору целует ее, раздвигая мокрым языком дрожащие губы, руки его возвращаются к ее телу, жаждущему внимания. Дорожка невесомых прикосновений тянется от левой ключицы, уходит к солнечному сплетению, огибает едва выступающие ребра, за которыми гулко бьется сердце. Утахиме дрожит, выгибается под его руками — звенит каждая мышца. Сатору, как назло, замирает, подцепив кончиками пальцев край трусиков. Он отодвигается и склоняется над ее напряженным животом. Тихо усмехается. — М-м-м, кружева, — губы задерживаются над резинкой, и Утахиме нетерпеливо ерзает, закусывает губу, — ты готовилась, семпай. Для меня, правда? — Заткнись, — шипит она, приподнимая голову, — я всегда так хожу. — Врать ты никогда не умела. Белье он решает не снимать — лишь сдвигает в сторону и аккуратно касается ее плоти с довольной улыбкой. Утахиме дергается, хнычет от окатившей ее волны удовольствия, пытается отползти назад, скользит пятками по простыне. Руки Сатору не отнимает, лишь предупредительно хватает ее за бедро. — Не дергайся, семпай, — низким, властным голосом произносит он. Пальцы гладят, скользя между складок, едва проталкиваясь внутрь, вновь и вновь, пока Сатору не бросает в неконтролируемую дрожь. Губы безостановочно шепчут его имя, тело безвольно подается вперед, притираясь к скользким костяшкам. — Вот так, умница. Блаженство проникает в каждую клеточку, и даже кости превращаются в желе — Утахиме хватает ртом воздух, чувствуя шумный рокот крови в голове и внизу живота. Удовольствие настолько острое и резкое, что она ничего не видит и не слышит, проваливается в темноту на доли секунды. Сатору награждает ее долгим поцелуем, возвращает пальцы к жаркой влаге между ее ног. Она вслепую тянется к нему рукой, натыкается на голый живот, задевает ногтями плавный рельеф мышц. Кожа у него чуткая, тут же отзывается на прикосновения: от ногтей тянутся бледно-розовые дорожки. Спускается ниже — пальцы путаются во влажных волосках. Сатору усмехается, толкает ее в плечо и вынуждает упасть обратно на постель. Его взгляд — отражение бури, беснующейся за окном. Потемневший, какой-то совсем осоловелый. Этот взгляд жжет кожу, и она отворачивается. — Потерпи немного. Он приподнимается, устраиваясь между широко расставленных ног, притирается членом к ее коже. Шуршат простыни, за окном раздается громкий, яростный раскат грома. Сатору проталкивается в ее тело на выдохе, неторопливо, выбивая из легких остатки воздуха. Утахиме вжимается в постель и тихо стонет от жара распирающего изнутри. Громадное мускулистое тело наваливается сверху, и на секунду она чувствует, как трещат ребра. Он не прекращает движений, и от тесноты тел по коже пробегается блаженный трепет, волоски на руках встают дыбом. Непонятно, где начинается его кожа и заканчивается ее. Колени мелко дрожат на его боках, пальцы ног сжимаются и разжимаются: она пытается сосредоточиться хоть на чем-то, ухватиться за нить ясности, но безболезненное трение плоти о плоть, ощущение запредельной наполненности и руки Сатору, гладящие тело, медленно толкают сознание в беспросветную, тягучую пучину беспамятства. Будто заметив это, Сатору срывается, накидывается на нее, вбивается резче и грубее, почти на грани. Губы сменяются зубами, смыкаются то на шее, то под ключицей. От контраста боли и удовольствия низ живота стягивает долгим пульсирующим спазмом: Утахиме вскрикивает, тело ее выкручивает, разжимает. Ногти впиваются в гладкую кожу на его спине. Он продолжает двигаться сквозь ее оргазм, и спустя несколько глубоких, резких толчков, выходит. Ей стоит титанических усилий разлепить ресницы и посмотреть на Сатору: на краткое мгновение он весь будто каменеет, запрокинув голову, грудь его вибрирует от тихих, мягких стонов. Молния освещает окно несколькими вспышками, и эта чудная игра света наталкивает Утахиме на мысль, что Сатору походит на безупречное мраморное изваяние, какое-то давно забытое античное божество — весь из резких штрихов, глубоких теней, ровных линий. Он не шевелится до тех пор, пока дыхание не приходит в норму, а затем будто оттаивает за удар сердца, вытягивает край заправленной простыни и стирает с живота и бедер Утахиме едва подсохшую сперму. Она размякает до кончиков волос, хочется в душ и поесть, но сил хватает лишь на то, чтобы закутаться в нагретую простыню и придвинуться к Сатору, упавшему рядом. Какое-то время он гладит ее по волосам, массирует кожу головы, усиливая расслабление. — Тебе нужно в душ, Утахиме, — тихо произносит из темноты. Цепочка мыслей распадается, не успевая оформиться — Утахиме забывает, о чем думала секунду назад. Косится на пластиковые часы на стене. Четыре двадцать. Буря за окном стихает, сменившись на предрассветную тишину, тени понемногу вытесняются из комнаты. Она приподнимается на локтях, сонно потирает глаза и, вытянув из-под его тела простыню, выходит из комнаты, ощутив острое желание побыть в одиночестве. Сильнее закутывается в мягкую ткань, идет до самого конца коридора: обнаженные ступни приятно щекочет ворс ковра, и пахнет в доме Сатору точно так же, как пахнет его кожа. Включает свет, больно резанувший по глазам, сбрасывает с себя простыню и ступает в кабинку душа. Вода до красноты накаляет кожу: Утахиме, растерев по телу гель, долго стоит без движения, наблюдая за тем, как пена ускользает во вмонтированную решетку слива. Ей хочется хоть о чем-то подумать, хоть какое-то чувство отыскать за ребрами, но в голове и груди пусто. Стерильно чисто. Произошедшее между ней и Сатору будто выжгло в ней все живое. И она не знает, почему: то ли от перенапряжения, наслоившегося на тревогу и неуверенность, то ли от облегчения. Ей так легко, но страшно от этой легкости. Вдруг произойдет что-то плохое, и на ее маленькую радость вновь будет брошена тень уныния. Непонятно. Ничего неясно. И вряд ли получится выяснить так сразу, хоть она и ненавидела неопределённости всю свою жизнь. Вдруг Сатору тоже не знает, что делать. Когда кожа на пальцах скукоживается, и сонливость обрушивается на нее, слепляя веки и разнося по телу тягучую слабость, Утахиме выходит из душа, насухо вытирается и забрасывает скомканную, измятую простыню в корзину с бельем. Некоторое время стоит под дверью спальни, делая глубокие вдохи и выдохи — почему-то мысль о том, что придется смотреть в его глаза, вызывает в ней незнакомое волнение. Сатору будто не замечает, как она входит: он стягивает с подушек наволочки, с одеяла — пододеяльник, застилает постель свежей простыней. Ткань шуршит от чистоты, и Утахиме с предвкушением проходит к кровати, но взгляд то и дело возвращается к широкой спине, очерченной остаточной светотенью. Замечает под лопатками лунки от ногтей и прикусывает губу. Перестаралась. Он бросает подушку к изголовью кровати неторопливо разворачивается и смотрит ей в глаза, не позволяя взгляду съехать ниже. Утахиме мысленно благодарит его. Сказать ей нечего, и Сатору, судя по всему, тоже: искусанные губы бездвижны, кажутся красной ниткой, невзначай налипшей на его лицо. Кожа ее раскалена, а простынь такая холодная, словно покрыта корочкой льда. Утахиме дрожит, зажмуривается — Сатору накрывает ее одеялом, подбивает края. Глаза слипаются: сквозь дрожащие ресницы Утахиме видит, как он зашторивает окно, выключает свет и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. А затем, наконец, проваливается в сон.

***

— Все-таки вырвал, идиот, — Утахиме наматывает на палец истерзанную полоску шелка, некогда служившего бретелью платья. Одежда ее разбросана по всей комнате — трусики она находит под кроватью, платье и сумочку — в огромном коме одеяла, стекшего с кровати, видимо, ее усилиями, пиджака и туфель нет вообще нигде. Может, оставила в другой комнате? Часть вчерашней ночи, момент, как она оказалась в доме Сатору, почти стерся из памяти. У Утахиме бывало такое при сильном напряжении или страхе, обычно после сражений с проклятиями, и некоторые эпизоды отслаивались от общей картины, оставляя после себя гудящую серость. Но в повседневной жизни у нее все шло относительно спокойно, и с подобным она не сталкивалась. Хотя, это уже не так важно — все то, чего она тайно желала и немного боялась, уже произошло. Как не отматывай пленку воспоминаний, а проснулась она в постели человека, которого больше всего хотела вычленить из своего окружения. И просто хотела. Белье она запихивает в сумочку, отыскивает в огромном гардеробе Сатору самую неприглядную футболку и спешит в душ, прислушиваясь к тишине в доме. Быстро смыв с себя недосып, кое-как расчесывает пряди пальцами и подсушивает полотенцем — фена не находит. Каждая минуемая ступенька отдается тяжелым ударом сердца. Она боязливо прокрадывается по гостиной к кухне, замечает пиджак, повешенный на вешалку у входа, и свои туфли. С облегчением выдыхает. Значит, босой разгуливать не придется. — Хорошо поспала, семпай? Утахиме чуть не подпрыгивает от неожиданности и резко оборачивается на знакомый голос. Сатору сидит на высоком стуле, в руках держит чашку — непонятно, с чаем или кофе. И улыбается. Улыбка эта, почему-то, не бесит. Иори чувствует, как его взгляд проходится по ее бедрам, прикрытым тканью футболки до середины, по груди, шее, задерживается на уровне рта. Становится совершенно нечитаемым: расширившаяся чернота зрачков поглотила льдисто-голубое сияние, почти полностью затянув радужки. Кровь ударяет в щеки, сердце сбивается с накатанного ритма: Утахиме судорожно оглядывается в поисках другого стула — один-единственный оказывается занят. — Почему у тебя в доме один стул? — голос странно дрожит на последнем слове, и она облизывает губы, ощущает шероховатость кожи. — Потому, что я всегда один. Прядь отделяется от его шевелюры, зачесанной назад, падает на высокий белый лоб, придавая Сатору совсем расслабленный, домашний вид. Утахиме смотрит в его глаза, неприкрытые повязкой, на мелкие морщинки в их уголках, на вымученную полуулыбку — натянутую, ненастоящую. На лбу вздулась и бьется голубоватая венка. Он всегда был один после исключения Гето Сугуру, и никогда не показывал, насколько одиноко ему было. Руки против воли сжимаются в кулаки, ногти впиваются в плоть до немеющей боли. Горечь окатывает Иори, смешиваясь с жалостью и негодованием: возможно, Годжо вел себя так по отношению к ней, чтобы привлечь внимание, позаботиться. За пеленой наигранного неприятия и обидой, вызванной его нежеланием быть с ней, она и не замечала, как сильно он нуждался в поддержке. — Утахиме, — мягко произносит Сатору, развевая темноту, сгущающуюся в груди, — иди ко мне. Он широко расставляет ноги и похлопывает себя по бедру, подзывая. Ткань штанов натягивается, плотно обхватывает сильные ноги, и Утахиме сглатывает неожиданную сухость, защекотавшую горло. Колеблется, взвешивает весомые «за» с несуществующими «против» и все же делает шаг к нему, прикусывая щеку изнутри. Зубами отрывает волокна кожи от прокушенного вчера места — на секунду боль возвращает ее в реальность. Садится осторожно, с трудом управляя ослабшими конечностями, и оттягивает ткань футболки на бедра. Взгляд прикипает к ключицам, прорисовывающимся в горловине кофты. Перемещается на губы — большая трещинка посередине, на нижней губе, стянулась корочкой. Годжо целует ее так, что Утахиме замирает, судорожно выдыхает последние остатки воздуха — весь мир для нее вспыхивает, наполняется пламенем. В груди становится тесно, жарко, широкие ладони придерживают ее за шею и не позволяют отпрянуть. Томительный морок прокатывается по телу, оседает внизу живота, картинки вчерашней ночи обрывисто мелькают в сознании. Тело съезжает с его бедра, и Утахиме отлипает от теплого мокрого рта — реальность проклевывается сквозь запеленавшее ее возбуждение громкой мелодией звонка. Рука Сатору касается ее запястья, удерживает на месте: она так и стоит меж его ног, пока он отвечает на звонок кратким «хорошо-хорошо», «я понял». — Нас ждут в школе, Утахиме-семпай.

***

Собрание проходит как в тумане: Иори то и дело прокручивает в голове эпизоды вчерашнего вечера, ночи, искусывает губы в кровь, а с пальцев сдирает заусенцы до тех пор, пока кожу не начинает щипать. Улавливает только то, что соревнования начнутся завтра утром, нужно прочесать территорию школы и убедиться, что никаких сюрпризов не всплывет. По окончанию обсуждения она покидает школу самой последней: направляется в сад, тревожно покачивающийся в такт ветру, проверяет каждый закоулок и решает закончить обход у восточного крыла. Хмурится, завидев знакомую высокую фигуру у мертвого дуба, скрипящего сухими ветками, потирает глаза в надежде, что сонно-мечтательный туман сойдет с ресниц, и образ Сатору исчезнет. Но он никуда не исчезает, даже когда от трения у нее выступают слезы. Утахиме осторожно подходит к нему: ветер бросает в лицо пряди, стекающие по плечам и спине, все еще пахнущие его шампунем. Годжо молча смотрит прямым омертвевшим взглядом в никуда. Они стоят у кунуги — солнечный свет прорезается сквозь плотную листву, мелькает золотистыми бликами. Приглядевшись к мощному облезлому стволу, от которого местами отколупалась кора, Иори замечает тоненькие веточки, покрытые маленькими резными листьями. Они пробились рядом с самой крупной веткой, давно ссохшейся и безлистой. Дерево окончательно не погибло — в таком сильном, укрепившемся корнями гиганте все еще есть жизнь. Утахиме смотрит на Годжо сквозь ресницы, как солнечные блики путаются в его волосах, трепещут на высоких скулах, задевают приоткрытые губы. Мыслями он будто далеко-далеко отсюда. — Ты не один, Сатору, — губы не слушаются, едва шевелятся в такт словам от волнения. Иори выдыхает, прикрывает глаза. За веками мельтешат черно-белые пятна, за ребрами — хрупкие яркие крылышки. А затем чувствует, как ее слабые пальцы сжимает до боли знакомая теплая ладонь, так крепко, что дрожь уходит. Так, как должно быть.