Пивной зал

      — Помните, каковы были наши предки?       Оратор вопрошал вкрадчиво, словно передавая секрет — секрет, который услышали десятки людей. Одни привалились к стойке, другие, держа спину прямо, сидели за накрытыми столами, а некоторые стояли вдалеке, у стен. И каждый взгляд был обращен к трибуне.       Многие, возможно, даже не различали лица оратора. Видели только черный китель, белую рубашку под ним и поднятую руку со сжатым кулаком. Яростно трясущимся кулаком, способным, казалось, проломить трибуну.       Иные могли разглядеть голубые глаза, налитые кровью, выступившую на лбу вену. Покрасневшее лицо. Желтоватые неровные зубы. Слюну, вылетающую изо рта. Однако голос слышали все до единого: и прижатые к стене, и прислонившиеся к барной стойке, и уплетающие колбасы.       Ни одной вилки не было в руках — колбасы давно остыли.       — Помните, каковы были предки? — прогремел голос оратора, и вновь слюна выплеснулась на трибуну. Оратор крепко стиснул челюсти, стал стрелять глазами по залу, по лицам, по пустым кружкам пива. С затравленным видом он вжал голову в плечи, оперся обеими руками на трибуну — и, распрямив плечи, вскричал: — Они были героями?       У стен послышался выкрик:       — Да!       — Нет! — воскликнул оратор и бегло вытер платком лоб. — Они в веках — они бессмертны. Наш народ — народ героев. Он был расколот, но был народом героев! В Баварии, в Берлине, во Франкфурте, хоть в Париже — немец везде немец. Нельзя про это забывать.       Оратор умолк, потупившись. Люди за ближними к сцене столами начали переглядываться.       — И хотя сейчас Германия одна, она не едина. Мы разобщены. Коммунисты разносят красную заразу от Рейна до Одера, преступники Ноября до сих пор не наказаны и — тому хуже! — владеют армией. Немцы примыкают к жидам и предателям. Немцы — мы! Возможно, и среди нас есть они.       Оратор медленно смерил весь зал прищуренным взглядом, обвел всех оттопыренным пальцем, выплевывая слова вместе со слюной:       — Слуги впозорников. Приспешники лжецов. Те, кто воспевают слабость и втаптывают Германию в грязь. Втаптывают тысячами сапог! Есть ли они здесь?       Кое-кто у стены поежился и оглянулся на человека с винтовкой, охраняющего выход.       — Они забыли, кем были их предки. Они забыли об их подвигах, об их силе, об их народе — нашем народе! Они славят мерзавцев и отворачиваются от героев. Они отворачиваются от истории! — Оратор сорвался на фальцет, эхом отразившийся от стен и утонувший в оглушительной тишине.       Оратор тяжело дышал. Так плотно он налегал на трибуну, что, возможно, мог бы ее столкнуть со сцены, выдернув вместе с гвоздями. Молодое, но морщинистое лицо багровело с каждым мигом, вена становилась все виднее и виднее — даже далекие от сцены зрители могли бы ее заметить.       — Мы — народ героев, — выдохнул оратор. — И мы должны помнить, — он ткнул пальцем в трибуну, — кем были наши предки и кто мы сейчас. Эти люди не желают признавать ни прошлое, ни настоящее, они отвергают и себя, и нас. И эти люди владеют Германией. Владеют армией, владеют народом!       Оратор жадно вдохнул и взревел, как раненый зверь:       — И нами они владеют?!       Ясного ответа не последовало — раздался рык, рев, гром. Те, кто сидел за столами, вскочили. Те, кто стоял у бара, ударили кружками по стойке. И скорбь, и яростная ненависть слышались в общем гвалте толпы, обходясь без слов.       Оратор выкрикивал короткие фразы, перекрывая гомон:       — Разве нашими предками кто-то владел?       Послышался треск стульев.       — Разве над героями властвуют?       Зазвенели осколки пивных кружек.       — Разве мы — народ рабов?       Бряцнули винтовки, и одна пуля пробила потолок. Кто-то ахнул, кто-то взревел отчаянней — кто-то, не удержав равновесия, рухнул на соседа. Однако после второго выстрела воцарилась тишина, режущая слух.       — Мы — рабы? Ответьте! Вы — рабы?       Молчание в ответ. Каждый в зале застыл, точно обратившись статуей, замер в едином вдохе. Только раздавалось шумное дыхание оратора, спешное, отчаянное. Сам он оперся локтями на трибуну, сгорбился, потупил голову. Лица не было видно под сбившимися волосами; шея покрылась красными пятнами.       Понемногу оратор расправлял плечи. Смахнул он пот со лба, расстегнул пуговицу рубашки так, что уже были видны волосы на груди. Снял китель и отдал появившемуся рядом мужчине, а зал взахлеб, с упоением, с пристальным вниманием следил за каждым жестом оратора, его взглядом, подрагивавшими уголками губ.       Оратор перевел дыхание и заговорил размеренно, спокойно — от былого запала не осталось ни следа:       — Немцы не могут быть рабами. Они… — Оратор криво усмехнулся и потряс указательным пальцем: — Они считают себя рабами, но они не рабы. И вы не рабы. Мы задушили в себе раба — они вскармливают, лелеют его. И это страшно, друзья.       С воинственным видом оратор выпятил грудь, блеснул холодными глазами и нараспев провозгласил:       — Страшно не им — они себя не жалеют. Страшно Германии, господа! Страшно, когда нация падает ниц перед теми, кто втопчет ее в грязь. Перед жидами!       Оратор ударил кулаком по трибуне. За столами всколыхнулись, засуетились люди.       — Перед коммунистами!       Зашевелились люди у стен.       — Перед французами, англичанами!       Оратор было занес кулак, но прервался и опустил руку.       — Покуда хоть один немец чувствует себя рабом, — сказал он ясным голосом, — Германия не будет спокойна. Сознаете ли вы нашу великую цель?       Молчание в ответ.       — Мы — нация борцов. И наша цель — бороться за свободу Германии, бороться за свободу каждого немца до единого. И за внутреннюю свободу немца, господа. Наши соотечественники растят в себе рабов, судетских немцев учат быть чехами, польских — ляхами, американских — американцами. Разве быть немцем — это то, чего стыдятся? То, что нужно забыть? Немец везде должен быть немцем — немец везде должен сознавать, что он немец. Он не раб, не жид, не лях и не чех, а герой. Он тот, кем были его предки. Кем были наши предки. Они бились с римлянами, они бились с французами, англичанами, поляками… Они защищали свою отчизну. Они боролись за свою свободу. И мы, потомки, должны помнить их подвиги и вторить им.       Оратор вдруг часто заморгал и дотронулся до глаз, словно смахивая слезы. Однако затем твердо и громко произнес:       — Подумайте, кто вы: герой или раб. Спасибо.       Пивной зал стих на миг — и взорвался аплодисментами.