миазмы

смутное чувство беспокойства накатывает. где он? что он делает?- — коля, сконцентрируйся. тихий монотонный голос выдирает его из неразберимого потока мыслей, и взгляд его встречается с рубиновыми очами, прожигающими его насквозь будто. фёдор голову наклоняет еле заметно, глаза прикрывая. — тебе нужно повторить? ты задумался о чём-то. — а, нет-нет, всё в порядке, дос-кун! продолжай-продолжай! взгляд падает на учебник и тетради, разложенные на, вроде как, его же кровати. физика? а, точно. вроде, достоевский должен был помочь ему с физикой?... он не помнил. а очи алые, кажется, насквозь его видят, и фёдор щурится еле лишь, глядя на растерянного коленьку. — ты не слушал. пальцы бледные невесомо касаются щеки его, обжигая нежную кожу холодом своим. гоголь распахивает единственный глаз, не скрытый повязкой, и глядит неотрывно на него. — почему? о, нет. сердце снова колотится. почему? и коленька бедный уж молвит было «прости», но дыхание спирает, когда мягким, плавным касание пальцы чужие скользят по коже, еле задевая его ухо, и заправляют белокурые пряди за него. как холодно и как горячо одновременно. — мм. вот как. фёдор задумывается секундно, глаза прикрывая снисходительно, и с пташки беспокойной взгляда не сводит. достоевский — змея. достоевский — паук. в таком случае коленька — лишь бабочка, неудачно попавшая в его липкие сети, что не может выпутаться. только попал он в них по своей воле. — вот в чём дело, значит. — дос-ку- и он замирает на месте, обрывается на полуслове, когда сухие, искусанные губы касаются его собственных. ни дышать не может, ни с места сдвинуться, ничего. а фёдор отстраняется, глядя на колю изучающе, пока тот пытается успокоить биение своего колотящегося сердца. он думает ни о чём и обо всём одновременно, а бледные, тонкие пальцы скользят к подбородку его, и рубины глаз чужих сверкают опустошённо в теплом свете энергосберегающих ламп. — это — твой сон, верно? и повинуется он твоим желаниям, коленька. воздушный, невесомый смешок с губ чужих срывается. а ледяные кончики пальцев касаются шеи, заставляя вздрогнуть невольно, и еле движутся вдоль глади кожи. — вот чего ты желаешь, значит. так ещё и со мной. коля-коля... а коля молчит, не в силах возразить, не в силах сделать что-то в ответ, кроме как завороженно глядеть на то, как его бог наблюдает его душу обнаженную; даже те её потаенные уголки, о существовании коих и сам коленька не ведал. нет, нет, нет— этого не должно быть— — думается коле, пока сухие губы вновь касаются его собственных в мягком, сладком, ядовитом поцелуе, а руки его идола скользят по белёсой коже. лёд прикосновений заставляет голову идти кругом, как и вид его, нависшего над бедной пташкой, рвущейся к свободе. и с каждым поцелуем эта свобода всё дальше ускользала от неё. — знаешь ведь, что это грех, коленька? думать так о своём боге. в голосе мелодичном насмешка угадывается, а холодные губы накрывают кожу узника, заставляя ахнуть от восхищения, от страха. как фёдор был свято красив, как он был дьявольски порочен, утягивая на дно с собой несчастного колю даже во снах. — это всё — твои собственные потаённые желания. и я исполню их, коленька, — пальцы фёдора с каким-то изяществом неловким расстегивают пуговицы рубашки чужой, а после по бедру ведут еле, и даже сквозь ткань, даже намёк на прикосновение заставляет задыхаться в немом благоговении. — только будь верен мне. и- — коля? ты спишь? гоголь вздёргивает голову, глядя на обладателя того же тихого и мелодичного голоса из сна, а щёки его румянцем горят. — а- чт- — ты уснул. николай молчит. фёдор тоже. — а, эхех! видимо, я просто не выспался! ничего-ничего, мы, вроде, физикой занимались, да? прости-прости, давай продолжим! — коля, мы химией занимаемся. и гоголь лишь молча глядит в сторону, заливаясь смехом неловким, в то время как достоевский изучающе наблюдает за ним. румянец. нужно будет запомнить.