Лёд

***

А мне б пройти, пройти По нашей улице вдвоем, с Тобой. Бармен, неси мне свежий лед, Тот стал водой.

Вспоминаются помпезные и даже, несколько, эпатажные балы. Будто он снова оказался во власти зимнего дворца, слушая длинные и страстные речи Александра. Ощущая себя чужим в компании чопорной аристократии. Плечи тяжелеют и шею хочется разминать чаще и чаще. Позади звучит меланхоличная песня, в неё неохота вслушиваться, не сейчас, когда он впервые за долгое время взялся за стакан. Девушки порой подходят, проводя своими такими белыми пальчиками по плечу, скрытому за кожанкой. Им интересен тот, кого они не видели прежде, будто неведомая зверушка, от которой нужен хотя бы клок шерсти. От легко соблазнительного шлейфа духов по странному комфортно. Молчать приятно, не рассказывать же им, что он беспросветно утонул, рассыпался подобно часам. Не один век подряд затягивая на мощной шее петлю из истёртой бичёвки. Они не смогут понять чаяний вековой любви, что тащится за ним камнем. Их изменчивое сердце не создано для того, чтобы мусолить сложные темы сидя с незнакомцем. Враз застывший мир молчит для него, даже когда рядом садится девушка, немногим старше, чем его дети. Она так ослепительно красива, будто сбежала из пантеона греческих богов. И в то же время безлика, как и всё остальное множество людей вокруг. Её появление не сразу привлекает внимание, только в тот момент когда тонкая ладонь касается его руки он поднимает взгляд. По тонким белым запястьям и выше, вглядываясь в голые веснушчатые плечи и шею. А голос её сладкий такой, что вяжет когда она начинает говорить: — Вам бы домой, перепьёте и пожалеете. — Почему же вас так интересует моё состояние? Девушка зарделась и надула свои красные губы отвечая: — В администрации Екатеринбурга работаю, бухгалтер. Я часто вас вижу, вы никогда не выглядели так хреново как сейчас Константин… — Отставь официоз, просто Костя, мы ведь не на работе. Меня, больше интересует, по какой причине моя подчинённая оказалась в Челябинске? Где-то в отдалении песня зазвучала на повторе и девушки поняв, что это их шанс, потащили своих кавалеров на танец. Уралов наблюдал за парами, испытывая жгучую зависть, его собеседница тем временем проследила за взглядом. «Сверкаешь как чистый лёд» — прозвучало из колонок, когда Константин снова посмотрел на девушку, она улыбнулась ему. Смущённая и абсурдно красивая, как модель, а не бухгалтер, имени которого он даже не знает. — К друзьям обмывать их сына приехала. В отеле особо делать нечего, вот и вышла прогуляться… — Как зовут-то хоть? — Он заказал коктейль и приподняв бровь задал вопрос. — Ольга. Оля. — Вот как, — Разом опрокинув в себя стакан виски, он зажмурился. Внутри горело огнём, а на языке осела горечь, не долго думая Уралов поднялся на ноги и подал руку девушке. Та молчаливое предложение приняла и спустилась с высокого стула. Константин смущённо кашлянул в кулак, неземное создание оказалось неприлично ниже. Утыкаясь в его солнечное сплетение своим аккуратным носиком. Неловко взявшись за руки они начали пританцовывать смущённо вглядываясь в лица друг друга. Где-то на периферии сознания Уралов всё ещё думает о том, что макушка чернильно чёрного цвета напоминает совсем о другом. О том, кого хочется забыть. Забывать каждый раз, и влюбляться заново, чтобы испытать ту негу он малейших касаний. Когда песня подошла к концу, Константин потянул Олю к выходу, накидывая на обнаженные плечи свою кожанку. Девушка сразу нашла на подземной парковке его байк и без стеснений оседлала его. Уралов не стал удивляться, только спросил: — Не боишься? — Вашего мотоцикла? Нет. Вас? Тем более, вижу же, вы влюблены. — Хитрая искорка пробежала в её глазах, — Такие как вы не пойдут на подлость. Подвезите, а там на месте разберёмся, переспим, или поспим. — Я пьян… — Пусть так, но я вам верю. — Она неловко надела поданный шлем. Стало как-то приятно и грустно, что Ольга не город или поселение. Он бы мог беседовать с ней о том, что скрыто от… Екатеринбург отдёрнул себя. Мол, что с ним, почему доверился этой внеземной фее? Что за магию она использовала, чтобы заставить его видеть в ней просвет веры? Кто она такая, чтобы понимать его, пережившего перевороты в стране? Как смеет понимать того, что прошёл сквозь мировые войны и не сломался? Почему? Уже у отеля Оля отдала ему шлем и пристально вгляделась в его лицо, ища чего-то и когда не нашла, улыбнулась. Ярко — ярко засветилось румяное лицо красавицы она обняла растерянного Уралова и стояла долго, будто защищая своим маленьким телом от посторонних, от жестокого мира. В ней вдруг ощутилась такая глубокая грусть, будто камень на её душе был того же размера, что и у Константина. — Костя, — Сказала она, — брат мой, ему было шестнадцать когда он покончил с собой от любви. Он выглядел тогда точь-в-точь как Вы, такой же потерянный и беззащитный. Его убила любовь которая тянулась с самого детства, я была слишком халатна и не заметила того, что в его сердце. Как я могла знать, что он любит своего друга детства. Глупость… — Как ласков был её вид, как хрупок и красив. Как много нежности в её глазах плескалось, будто море. — Не увядайте, думайте о близких и езжайте, лучше признайтесь. Вы ведь больше не отважитесь, если не сейчас… До свидания, Костя. Екатеринбург растерялся, а потом поблагодарил, наблюдая за тем, как она заходит в здание. И поехал к дому Юры. Он только недавно попрощался, часы в девять вечера, а к часу приехал обратно. Дверь открыл Юра, растрёпанный и сонный, Уралов почувствовал как сердце участило удары. После второй мировой это уже не ощущается предательством со стороны собственного тела. Злой Татищев что-то бормочет, и втаскивает друга в дом из подъезда в гостиную. — Юр, поговорить надо. — Пьяно покачиваясь сказал Екатеринбург. — Тише будь, дети спят. — Я правду говорю, срочно! — Только когда встревоженный Константин схватил его за локоть, Челябинск устало растрепал волосы издав приглушённый мат пошёл в сторону кухни. — Что у тебя там, — Ставя чайник спросил Юра. И тут будто фитиль который зажгла Ольга будто перегорел, Екатеринбург сел за стол и застыл задумчивой статуей. В нём не было сил что-либо сказать, начало мутить, но в желудке ощущалась пустота. Мог ли он сказать, разрушить этот хрупкий мир и развязать войну между ними тремя. Простит ли Аня? Поймут ли его? А потом снова вспомнил Олю которая поняла его издалека, и поддержала незнакомца. — Костян, ты чего? — Обеспокоенный Татищев навис над сжавшимся боязливо Екатеринбургом. — Юра, а можно мне собой не жертвовать? — Ты вообще о чём?.. — Я устал, мне кажется я скоро растаю. Почему я должен что-то делать? Куда я тороплюсь? Можно мне остановиться? — Ты всё-таки проспись Костя, завтра перетрём, — Челябинск нахмурился и отошёл, но мозолистая ладонь быстро схватила его за запястье. Они стояли и наблюдали друг за другом, забыв о позднем времени и чем-то менее важном на тот момент. Юрий сразу понял, что разговор будет не из приятных и избежать его хотелось любым способом. А глаза Уралова не отпускали, как и рука, которая цеплялась за него, как за последний шанс. Шанс отпустить наконец то, что гложило не одно столетие врастая в него будто новый орган. Если это прервёт порочный круг в котором они втроём вонзают ножи в плоть любимых. Если не сегодня, путь лучше Аня возненавидит его. Годы пройдут, боль сотрётся и образует что-то новое, что-то помимо обиды. — Я помню, — Мягко начал Костя, прижимаясь лбом к холодной ладони пропахшей сигаретами, — Как впервые встретил тебя, какой ты был тогда, помню и то, как влюбился в тебя жадно поглощая твой свет, будто коршун. О, как же я хотел обнять тебя, принести к твоим ногам мир, чтобы ты продолжал улыбаться. Я, — Слова застряли где-то в горле, отдаваясь тошнотой, тело тряслось, а глаза были на грани слёз, — я… Я мечтал, как ты отвечаешь на мои чувства, даже ощущая иногда, что умераю, не в силах сдержаться я думал только о тебе. И только тоска неимоверная, ни думать, ни говорить не хотелось, будто туман застилал глаза, и только твой образ в воспалённом сознании. Как же люблю, жизни без тебя нет… Татищев молчал, широко раскрыв глаза и дыша часто-часто, будто марафон пробежал. Как-будто заведенный он пытается вырвать руку из крепкой хватки Константина. Стало вдруг так тяжело, вынуждая Юру растерянно отступить на несколько шагов. Говорит не было сил, от возмущения ли, или от страха. Липкий и чёрный, точно дёготь он вытягивал из себя все силы из Челябинска. Он не знал, что сказать, как отказаться, как выйти из неловкой, нагнетённой ситуации. — Кость, пусти… — Попросил Юра снова дёргая руку. — Пожалуйста, не притворяйся завтра, что не помнишь, можешь орать, ненавидь, но не игнорируй, я скоро сойду с ума. — После настала тишина, квартира была будто пустой, чайник уже давно закипел. — Я слишком долго это нёс, можешь назвать меня эгоистом, но не имеешь права, не тогда, когда я впервые честен с тобой. На нетвердых ногах Татищев осел на холодный пол как кукла без поддержки, Константину совестно, он хочет сказать что-то ещё, но не может. Оля сказала, что её брат не выдержал, а людям и без того дана короткая жизнь. Бывало так, что за неё они переживали достаточно, чтобы города равнялись на них. Хочется увидеть Аню, поговорить и с ней, сознаться в чувствах которые гложат, попросить прощения за годы ожидания. — Иди спать Уралов, поговорим завтра, как дети разъедутся. Голос у него тусклый, безжизненный. У Кости так внутри, но может станет легче в будущем. А пока он закрывает дверь ведущую на кухню, и из-за неё раздаётся треск, почти оглушительный. Юра рычит, скидывая вещи со стола. Екатеринбургу остаётся только пойти на диван и лечь как есть, только стянув туфли. Сон, меж тем, не шёл как, разум же, издевался подкидывая образы растерянного Юры. В голове возникали слова, фразы и действия которые могли смягчить ситуацию. Стыдно было неимоверно, и облегчения ни грамма, только тяжелее стало. — Дядь Кость, вставай, уже почти обед. — Магнитогорск тормошил Уралова коленом, пытаясь при этом застегнуть свою куртку. Екатеринбург только издал стон полный боли закрыв руками лицо. Только после того как он сел за диван держась за голову он понял, что на нём не было кожанки, только рубашка и штаны, а сам он был накрыт одеялом. В голове крутились вчерашние воспоминания, вызывая ещё больше стыда. Снежинск выскочила из комнаты отца и на ходу поцеловав Константина убежала к брату, видно опаздывали на поезд. Как только дети вышли, в квартире воцарилась тишина, из кухни послышался звон и мат. Екатеринбург решился встать и пойти на звук. Юра не глядя поставил на стол стакан воды пару таблеток. — Выпей, легче станет, поедешь в аэропорт, я уже заказал тебе билет на вечерний рейс. — Юра, мне очень жаль, я виноват… — В чём? — А? — В чём, ты, мать твою, виновен? Почему просишь прощения на пустом месте, хотя сам просил не делать вид, что я забыл обо всём дерьме? — Уралов выпил таблетки и отпустил голову, — Которое, между прочим, ты вчера бесцеремонно вылил на меня! Я бы хотел сказать, что ты мне противен, да язык не поворачивается, слишком долго тебя знаю. Если тебе стыдно за то, что чувствуешь ко мне, лучше нам обоим забыть о вчерашнем! Со всей накопившейся злостью Татищев толкнул друга стула, вынуждая сесть на пол. — Я и правда виноват, но не за чувства стыдно, а за то, что нарушил тот хрупкий мир, я боюсь, что ты перестанешь доверять мне. — Кость, — Юра сел и посмотрев в упор выдал: — Харэ вести себя как шекспировский Ромео, ебал я в рот, что у тебя за бзики со вчера, но перестань изяснятся в стиле конца девятнадцатого века. Ты меня порядком заебал. Хочешь скажу, что к тебе чувствую? Костя не успел ответить. Юра его взглядом заткнул и продолжил: — Ты хороший мужик. Отвечаю. Но тут прикол в чём? Не моё это, Кость. Может что-то изменится, если ты признаешься мне снова, лет через сто, но не сейчас… Понимаешь о чём я? — Да. — Вот и круто! — Челябинск протянул руку, — Друзья? Глядя на бледную, трясущуюся руку, Костя не мог возразить, но он не был неудовлетворён. Признание будто сняло в него все те годы самовольного мытарства. Может, годы спустя, что-то и изменится, но это уже не так важно. Неподъёмный груз с его спины был почти спущен и осталось совсем немного. — Друзья…