Муки творчества

Враз ставшая бессильной рука замирает занесенная над полупустым листом. Маглор поводит плечами, пытаясь стряхнуть внезапно овладевшее всем телом оцепенение. Не помогает. Он вперивается в пустоту комнаты стекленеющим взглядом. Больше не написать ни строчки. Сознание упрямо отказывается концентрироваться на словах, стремительно ускользающих из слабой хватки рассеянного внимания. Те, немногие, что ему все же удается ухватить удивительно легковесны и бессмысленны. Стоит только задержаться на одном из возникающих в мозгу неясных образов дольше мгновения, и тот убегает, прячется в дрожащих тенях, отказываясь обретать осязаемую форму. Все, что приходит на ум не ложится на музыку и не отвечает внутренним строгим стандартам. Лэ получается пугающе пресным, невыразительным и пустым. Ни единое из отвергнутых сырых четверостиший не стоит потраченных времени и сил, и тем более не стоит внимания будущих поколений. Нолдор - проклятый народ с трагичной судьбой, но многие его сыны и дочери были воистину великими, и Маглору бы хотелось, чтобы стихи были достойны их памяти. Он сжимает перо, краем сознания осознавая, что еще немного и оно переломится. Перед внутренним взором коротко вспыхивают и тут же меркнут искры воспоминаний: кровавое море, оскверняющее грязными волнами руины Альквалондэ, вздыбленные льды Хелькараксэ, угрожающе скалящиеся за спиной, жар пламени, обнимающего изломанные силуэты прекрасных лебединых кораблей. В ушах набатом колотится: «Первое братоубийство» … Феаноринги не заслужили прощения, как бы Маглор не желал обратного. Так как же оправдать, то что оправдания не достойно? Имеет ли вообще Маглор право говорить о причинах своих поступков? Имеет ли он право говорить за братьев? За отца? Ему страшно писать дальше. Нет таких слов, что могли бы описать его отношение к наследию Феанора так, чтобы не опозорить своим звучанием чести Первого дома. Что бы он не вывел на листке, это не достойно остаться в веках, хотя и должно. Пока он помнит безмятежный счастливый смех юного Финдекано, и его втоптанный в грязь стальными сапогами труп, крепко сжимающий в остатках руки меч, Маглор не заслуживает права откреститься от содеянного и стыдливо замолчать, сделав вид, что ничего не произошло. Он сложит Песнь о Нолдор, потому что иного не позволит совесть…и призраки прошлого, толпящиеся за спиной, стоит ему сесть сочинять. Они зовут его Последним Менестрелем и с издевкой напевают хриплыми голосами незамысловатые мотивы, что он когда-то давно играл в их присутствии. Иногда Маглор забывает, что все эти люди и эльда существуют только в его голове…И все же, подчиняясь им, реальным или воображаемым, однажды его окровавленные руки сыграют Великий Плач, и тогда, Маглору отчаянно хочется в это верить, наконец настанет покой. Блаженная вечная тишина, в которой растворятся последние ноты, что ему будет дозволено извлечь из арфы. Жажда это тишины ежедневно нашептывает, что времени почти не осталось. Это не так. Это обман истерзанного полубезумного разума. У него все время мира. Нужно остановиться, встать из-за стола и пойти заняться чем-то еще. Чем-то актуально полезным. Чем-то, что не вызывает желания перестать существовать. Кажется, так просто…Прекратить напрасные попытки. Спуститься проверить близнецов, найти брата и спросить требуется ли тому помощь…Маглор не может. Никогда не мог. Его всегда учили, что, не доводя начатое до конца ты расписываешься в своей полной бездарности. Он в кровь стирал пальцы об струны, срывал голос и сажал связки, падал в обмороки от недосыпа или очередной затянувшейся голодовки, в истерике разбивал драгоценные инструменты, но не оставлял попыток. Лишь однажды Маглор бросил начатое творение незавершенным и до сих пор не знает, что было больнее- презрительное «Как пожелаешь», брошенное в лицо или все же последовавшее за этими словами «поучение» тяжелой отцовской рукой. Феанор никогда не реагировал ни на слезы, ни на крики, но никогда не бил так сильно, как в день, когда Маглор заявил, что не собирается продолжать обучаться напрасному мастерству кузнечного дела. Кровь от крови Величайшего из творцов нолдор не имеет права быть бездарностью, и напоминание этой простой истины Маглор до сих пор носит на коже. В этом есть что-то поэтичное, впрочем, отдающее кислотой злой насмешки. Задравшийся край рукава, оголяет живое свидетельство того, почему ему не стоит садиться за что-то посвященное Королевской семье нолдор, если он хочет сохранить хотя бы видимость благочестия. Перечеркнутое вступление и не имеющий смысла отрывок из середины плывут перед глазами. Мешанина в голове порождает мешанину на цветущей уродливыми кляксами бумаге. Слезы бессильной злости падают на кривые буквы, размывая зыбкие рифмы. Он раз за разом переписывает строчку, но она все равно не звучит так как надо. Вообще никак не звучит. Маглор внезапно чувствует себя очень маленьким, угнетающе незначительным. Словно он вновь лишь несмышленый глуповатый ребенок, не до конца понимающий, о чем в его присутствии говорят взрослые, и почему они используют такие сложные длинные слова. Отец умер почти Эпоху назад. Мог ли Маглор поменять хоть что-то? Быть может будь он храбрее или безумнее? Эру, ну почему никто из них не решился тогда выступить против…Да одного бы вздоха Майтимо было бы достаточно, чтобы выводок Фингольфина в полном составе заделался хранителями учений Валар о единстве семьи и профессиональными разгонщиками настроенных на бунт толп. Маглор до крови закусывает губу. Обломки пера больно впиваются в ладонь. Значит сломал. Он сжимает кулак, загоняя острые грани глубже. Нельзя. Нельзя так говорить, даже в сердцах и про себя. Это несправедливые и лживые слова, рожденные слабостью и усталостью, и они должны быть похоронены так глубоко, что не смогут вырваться никогда и ни при каких обстоятельствах. Маглор не может позволить себе такую роскошь, как беспочвенные обвинения. У никого нет кроме Нельо и близнецов… Он надеялся…Он думал…Но нет. Даже став своеобразной родительской фигурой так и не смог понять отца. Возможно, он просто слабее или безвольнее, но все же…Не поднялась рука. Никогда не поднималась. Стоило попытаться. Тогда, когда, кажется, еще можно было сделать хоть что-то. В конце концов потом они творили вещи намного страшнее неподчинения старшим. Тот же Нельо однажды вырвал язык юному оруженосцу, распространявшему по ставке слухи, потому что «военное время не предполагает права на праздную болтовню». Турко и Атаринкэ силой пытались овладеть прекрасной Лютиэн Тинувиэль, пойдя ради этого на мятеж против однажды ими же спасенного родича. Морьо перерезал горло женщине, рыдавшей над сжатым в объятиях бездвижным трупом, аргументировав это тем, что она «слишком громко выла». Амбаруссар…Телу погиб раньше, чем успел лишиться рассудка, и иногда Маглор ловит себя на греховной мысли, что тому повезло. Что до Питьо…Маглору никогда уже не забыть, как тот в истерике бросился на отца и чуть не выцарапал тому глаза, крича, что Феанаро «паршивый ублюдок. Как слагать о подобном песни? Что он пытается передать потомкам? Какую чертову честь он так рьяно хочет уберечь? Ее нет, и возможно никогда не было. Маглор отбрасывает обломки пера и вскакивает из-за стола. Нужно найти брата. Прочь, прочь из той комнаты, от этих стихов, от этих мыслей. К черту воспоминания об отце. Ему жизненно необходимо увидеть до боли знакомые, прогладывающие сквозь изрезанную шрамами кожу черты Что-то родное и привычное. Что-то, что ощущается почти правильным…Нельо найдет ему применение- в крепости всегда где-нибудь да нужна помощь. Или просто позволит побыть рядом. Лишь бы не здесь и не одному…Только бы… Уже схватившись за ручку двери, Маглор замирает, внезапно остановленный пониманием, что на дворе вообще – то глухая ночь. Он медленно разжимает пальцы и неуклюже роняет руку вдоль туловища. Нельо не стоит беспокоить ночью. Это не приведет ни к чему хорошему. Никогда не приводило. Он мнется, не способный заставить себя пошевелиться. Оцепенение, на секунду выпустившее его из удушливых объятий, вновь сковывает тело. В его голове с остервенелой жестокостью борются Макалаурэ, спасавшийся в кольце рук старшего брата от любых жизненных невзгод и Маглор, прекрасно помнящий, что рука у Маэдроса теперь только одна. Брат не выносит собственной слабости, и потому не прощает слабость другим. Не стоит идти к нему плакаться. Если конечно Маглор не хочет, чтобы… По позвоночнику ползут холодные мурашки. Маглор уже давно переступил ту черту, за которой становится смешно от детской нежно лелеемой мысли о том, что с хорошим и непогрешимым тобой без какой-либо причины поступают несправедливо и плохо. Он знает, чего заслуживает, а чего нет. Потому что правда в том, что право на жалость нужно получить. Никто не жалеет просто так, а Маглору слишком часто хочется, чтобы его пожалели. Он опускает взгляд на исполосованное запястье. Узнав о произошедшем, мама была в бешенстве. Всегда молчаливая и сдержанная, казавшаяся сыну почти божественным воплощением спокойствия, она тогда впервые на памяти Маглора повысила на мужа голос. Затолкав Феанаро в кабинет, Нерданэль с грохотом захлопнула дверь, и ее разъяренные крики эхом разносились по дому на протяжении нескольких долгих часов. Все это время Маглор провел, прижавшись ухом к стенке. Он до сих пор помнит, как она выглядела, когда вышла: растрепанная, раскрасневшаяся, с горящими от злости глазами. Мама была подобна неистовому пламени, воплощенному в телесной оболочке. Однако, каждая черта ее лица неуловимо смягчилась, стоило ей подойти к сыну. Она улыбнулась и, вопреки тому, что Маглору было уже сильно за 50, аккуратно подняла его на руки. Не обращая ни малейшего внимания на противодействие испуганных слуг, хватавших госпожу за одеяния и бормотавших малоразличимые слова увещеваний, она забрала Маглора с собой. Мама позволила ему жить с ней и лично ухаживала за ранами. Увидев, как эта несгибаемая гордая женщина плачет, сгорбившись над его перебинтованным запястьями, он впервые осознал, что есть настоящая жалость и какой силой она обладает. Захваченный воспоминаниями, Маглор дергает рукав, задирая его выше. Он бездумно сверлит взглядом старые шрамы, сам не до конца понимая, что хочет найти в знакомом переплетении изуродованной плоти. Изуродованная плоть…До странности подходящая их семейным отношениям метафора. В какое кружево слов не оборачивай описание ран, как не украшай их благородными эпитетами, как не искажай суть в романтических образах «осыпавшихся на грудь рубинов» и «драгоценной киновари, стекающей по лебединой шее», это не изменит объективной реальности. Рана всегда остается раной- уродливой и распространяющей в воздухе гнилостное зловоние. Маглор делает шаг назад. Еще один. И еще. Нельзя трогать Маэдроса. Маэдрос не Феанаро. Он любит брата. Смешно, что в подобном себя приходиться убеждать… «Не смей» -строго приказывает Маглор, прикрывая свинцово тяжелые веки, в попытке хоть немного успокоиться и взять под контроль разбушевавшиеся мысли. Глубокий вдох. Эру…Это просто жалко. Из-за чего он устраивает истерику? Какие, во имя Валар, недостойные оправдания? После всего произошедшего волноваться, что причины совершенных поступков будут не соответствовать высоким моральным стандартам будущих поколений… Ни одно действие, совершенное его семьей, никогда не соответствовало никаким стандартам. Почему должен Плач? «До чего мы докатились?» - раздается в голове жалобный тоненький голос и Маглор вдруг складывается пополам в приступе истеричного хохота. Стараясь не задумываться об адекватности своих действий, он выплевывает в лицо пустоте ядовитое: «Разве нам было, откуда скатываться?» и замирает, жадно ловя ртом ускользающий воздух. Ему страшно. Наверное, он выглядит безумцем…Ощущает так точно. Как давно он начал слышать? Отвечать? Неважно… Теперь к Маэдросу точно нельзя. Не в таком виде. Тем более нельзя к близнецам. Он наверняка их напугает – нервно трясущаяся тень, с лихорадочными угольками глаз и застывшими дорожками слез на белых щеках. Нет-нет…Не стоит выходить. Нетвердой походкой Маглор возвращается к столу, поднимает перевернутый стул и размашистым движением смахивает со столешницы кипу исписанных листов. Трепещущие белые страницы, разлетающиеся по полу, в лунном свете похожи на птиц и это почему-то тоже вызывает смех…Великолепные лебединые корабли, их изломанные изящные шеи … Маглор выуживает из недр потертого резного сундучка зачиненное перо, окунает острый кончик в полупустую чернильницу и достает чистый лист. Первый дом всегда был вне законов. Выше них или в лучшем случае где-то в стороне. Кому еще в благословенном Амане было бы дозволено отправить супругу до конца времен скитаться в залах Мандоса без права на перерождение, чтобы жениться на пленительной молодой ванья? Кто мог бы принимать у себя в доме бывшего Темного Властелина и, развесив уши, вначале жадно ловить каждое слово, а затем с видом праведного гнева оскорблять любого, кто заподозрит правду? Кто мог бы долгие годы не делить с мужем ложе, а затем родить ему златовласое дитя? Никто. Пусть среди Нолдор были великие сыны и дочери, но безгрешных не было никогда. Маглор столько раз боролся с искушением ради поэтичного драматизма назначить причиной всех бед Сильмарили- прекраснейшее из когда-либо созданных произведений искусства, рукотворный памятник мастерству Феанора как творца и бездарности как сына, мужа и отца… У творца нет права…Нет права…Другие летописи, если и будут составлены, то непременно будут лгать. Они точно напишут, что Сильмарили…Чертовы проклятые Сильмарили… А он? Ему так нельзя…И незачем. Кто кроме него? Кому еще хватит малодушия оскорбить пройденные несчастья фактом того, что Нолдор отлично справлялись с бесчестными поступками и до Сильмарилей? Быть может, он и вправду Последний Менестрель. Кто дал ему это звание? Где он впервые услышал его? Маглор не знает. Может, это он сам, а может, неуспокоенный в воспаленном сознании призрак кого-то однажды важного, но теперь лишенного личности и свободы. Будь они реальны, они бы его ненавидели. Он бы точно ненавидел…Ему нечем оправдаться. Нечего защищать. Ничего не осталось…Или наоборот осталось слишком многое. Он устал. У творца нет права… Он заносит дрожащую руку над листом.