Юго-западный ветер

      1

      Барыш взбирается на холмы. Чем выше он поднимается, тем сильнее в лицо дует промерзлый, предрекающий запоздалое похолодание ветер. В спину равнодушно светит закатное солнце.       Вечереет сегодня ярче, чем обычно. Трава и только начавший выцветать мох отливают то рыжим, то грязно-салатовым. На середине пути Барыш спотыкается, но в последний момент хватается пятерней за выступающее ребро неокатанной глыбы. Второй ладонью он приземляется в траву, отстраненно подмечая, что та уже не такая мягкая, как летом.       На самом деле холмы здесь покатые. Просто Барыш невнимателен. Непреходящие оттенки зеленого перед глазами усыпляют бдительность, приедаются. Да и попытайся Барыш сосредоточиться на подъеме — зачем? Это не Пеннан и тем более не Каллихан, здесь, оступившись, не вывихнешь даже лодыжку.       Барыш усаживается на траву и, наконец, смотрит вдаль.       Море спокойное, ленивое. Красноватое солнце бликует на ряби, не доходя до тонкой вспененной каймы. Барыш не знает почему, но вид отсюда никогда не надоедает. Казалось бы, в штиль море всегда одинаковое, тихое, изнеженное сонной обстановкой у берега. Северное. Справа — закатное солнце, слева — юго-восточный ветер… Последний Барышу не нравится. Он приносит с собой дождь, и тогда приходится уныло хлюпать по побережью в отвратительных болотно-зеленых сапогах, спотыкаться о галечную отмель и заносить грязь в дом.       С юго-запада дождь не приходит. На юго-западе — Грампианские горы.       Закат наливается яблочно-красным. Барыш фыркает. Ветер усиливается, хоть впереди, вплоть до горизонта, по-прежнему затишье. Барыш бы рад увидеть больше, но для достойного обзора здесь слишком низко. К тому же осенью он не привык сидеть дольше получаса. Барыш научен прошлогодним опытом, проведенным с заложенным носом: при желании подставлять лицо ветру придется кутаться в массивную куртку с теплой подкладкой.       Неспешно поднявшись, Барыш в последний раз устремляет взгляд на затаившуюся гладь.       Он резво семенит на запад по пологой тропе. Впереди подрагивает линия отмели, разрезанная посередине длинным, закрученным в букву L на конце пирсом. Сушу от моря отделяет невысокая земляная дамба — больше дань памяти шторму 1953 года, чем мера предосторожности.       Барыш заступает на полосу асфальта, настолько узкую, что по ней не проедет ни один автомобиль. Под ногами хрустят мелкие камни, занесенные ветром и волнами с дамбы. Барыш минует две налепленные друг на друга череды разномастных домов. За два года он так и не удосужился подсчитать, сколько их; скорее всего, в сумме наберется не больше пятидесяти.       Абсолютное большинство — особенно те, что ближе к дамбе, — давно покинуты. Летом они могут наполняться туристами, но чаще здесь, в отличие от Пеннана, тихо. Пестрые и серые крыши мелькают, как кадры засмотренного до дыр старого фильма; почти все шторы, как водится вечером, недружелюбно завешены.       Барыш доходит до крайнего, обшитого темно-рыжей вагонкой дома. Холмы, с которых Барыш спустился, остаются позади. Такие же возвышаются над всеми домами со стороны, противоположной морю, наподобие волны, — но Барыш сделал выбор с самого первого осмысленного заката.       Дом находится на втором ряду, дальше от дамбы. Неподалеку от входа стоят окрашенный в белый цвет стол и складной стул, у самого окна — темно-бурая скамейка. Барыш невольно ее оглядывает. Затем бросает косой взгляд на притаившийся за углом автомобиль. Когда-нибудь Барыш его починит, обязательно.       Второе парковочное место пустует. Барыш вытирает подошву ботинок о небольшой темно-зеленый коврик и толкает дверь.              В нос Барышу обыденно ударяет едва ощутимый запах сырости. Дом старый и, как все в старости, в чем-то неисправим. Оставив верхнюю одежду и обувь в тесной прихожей, Барыш оказывается посреди гостиной.       Он давно к ней привык. С правой стороны нет окон; ближе к стене теснятся диван с торшером, небольшой столик, кресла по бокам. Напротив дивана — тумба с телевизором, а в дальнем темном углу ютится заваленная хламом и инструментами этажерка. За ней не видно давно разобранной печи. Она плохо работала с самого первого дня, к тому же в ней не осталось необходимости, как только в доме появилась система автономного отопления.       В центре гостиной пусто. Просторное ничего, полоса деревянного пола, как и все здесь, осторожно выкрашенного в нейтральный ореховый цвет. Дверь напротив закрыта, равно как соседняя, ведущая в соединенный с ванной туалет. В крайнем правом углу посверкивает прямая лестница наверх. Стремительно отведя от нее взгляд, Барыш разворачивается налево.       Он перешагивает через низкий порог и останавливается перед светлым, почти идеально убранным обеденным столом. Через просторное окно кухни бьет ключом красный свет. Барыш подходит к столешницам и доставшейся от предыдущих владельцев газовой плите. Заглянув в настенный шкаф, он достает нелепый (снова чужой) чайный домик. Хватает банку с чаем, еле втиснутую в огороженный забором «газон», и нетерпеливо трясет ей. Спичка вспыхивает со второго раза.       Чайник начинает трястись и дымиться. Барыш выключает плиту и достает свою любимую широкую кружку. Осторожно приподняв чайник за покрытую пластмассой ручку, он заливает кипятком емкость заварника.       В голове застревает дурацкий мотив услышанной пару дней назад по радио песни. Слов Барыш, разумеется, не знает. Понимание речи на слух до сих пор дается ему средне. Барыш постукивает пальцами по столу, пытаясь попасть в ритм, и разливает чай по кружкам.       Барыш опускает голову и прикрывает глаза, вслушиваясь в размеренный шаг секундных стрелок. На часах, должно быть, пять вечера.       Он думает о красном закате, о ветре и приближающихся дождях. Решает, что завтра ему все же придется подняться на второй этаж и, обойдя запертую на ключ комнату, зайти на чердак за сапогами. Вспоминает о неисправном автомобиле, который не помешало бы накрыть пленкой на ночь. О втором парковочном месте вспоминать, правда, не приходится: Барыш попросту не способен забыть. Он закусывает губу, мазнув взглядом по второй кружке с чаем.       Барыш вздрагивает, когда тихо скрипит входная дверь.       Шаги в прихожей неспешные. Звуки расстегиваемой молнии на ветровке — не слишком резкие, даже несмотря на тишину. Барыш оборачивается и сглатывает.       Он всегда сдерживает себя от самых резких порывов. Что бы ни случилось, предпочитает переждать, пока пульс придет в норму, а приторная, до ужаса свербящая волна тепла схлынет и перетечет в штиль. Прошло два года, но Барыш тщетно пытается не окрылять себя надеждой. Та создана для кого угодно, но не для него.       В тишине прихожей раздается приглушенное, привычное:       — Барыш?       Внутренности того, как всегда, скручивает болезненно-сладкий спазм.       

      ***

      В первую ночь здесь стоял жуткий холод: в доме не было отопления, хотя давно наступила промерзлая осень. Тишина давила на барабанные перепонки, словно Барыш находился на самом дне глубокой синей бездны. Он был совершенно один. Снова.       С наручником на руке, пристегнутый к кровати, запертый в чертовой полупустой комнате. Барыш то смеялся, то скулил, без устали пытался вырвать руку. Он тянул ее на себя, прокручивал, дергал, а когда сходил с ума от собственного бессилия — пытался прокусить нагретый о кожу металл. Барыш ни разу не слышал, чтобы из его груди вырывались подобные звуки. Он сплевывал накопившееся отчаяние и бился в одной из самых длительных истерик в своей жизни.       Барыш был напуган.       Барыш был в отчаянии.       В конце концов, он изуродовал запястье, пустив себе кровь.       Здесь все было по-другому. Холодный, давящий воздух, затхлый от пыли и заброшенности. Кровать — морозный гроб, матрас — ровесник покойного синьора или, того хуже, по-прежнему здравствующего Захида Йесари. Все было чужим, чуждым, враждебным. Барыш оказался оторван от дома; не каменный, но деревянный мешок комнаты коварно сужался в стенах.       Надеяться на иной исход было глупо. Случившееся прошлым вечером ничего не значило. И все же Барышу оказалось достаточно. Потому что сейчас ему было холодно, а тогда он содрогался от приятного жара. Потому что прежде Барыша отбрасывали, как что-то избыточное, неважное, не достойное ни любви, ни ненависти. В мыслях Барыш до сих пор болезненно тянулся к тусклому вечернему свету и треску камина. В реальности — получил темную повязку на глаза и шум самолетных двигателей.       Он не помнил перелет, не помнил высадку. Он ощущал лишь груды камней под ногами и крепкую хватку на левом плече. Затем было заднее сиденье автомобиля, очередные попытки завести разговор и тишина в ответ; были колдобины под колесами, частые спуски и подъемы. Был скрип входной двери и подъем на второй этаж.       Барыша замутило, когда Фырат снял повязку. Когда на запястье лег наручник, когда капканом захлопнулся у изголовья кровати. Кроме нее в комнате были только шкаф и письменный стол с деревянным стулом. Барыш потерянно хлопал глазами, его внутренности скручивал липкий страх.       Барыш не надеялся, правда. Прошлый вечер ничего не значил.       Барыш просто сорвался на крик.       Фырат дернул на пробу цепь наручников, внимательно оглядел комнату, распахнул и проверил шкаф. Фырат на Барыша даже не посмотрел — тот срывал голос, крича ему вслед. Потянув на себя дверную ручку, Фырат перешагнул порог и закрыл дверь. Следом послышался поворот ключа.       Барыш остался один.       Он прекратил вырываться, когда за старым занавешенным окном показалась предрассветная синева. Холод сменялся прохладой, комната приобретала менее зловещие очертания. Краем уха Барыш уловил тихий размеренный шум неподалеку. На размышления сил не осталось, глаза начали слипаться, а кровь на поврежденной коже запястья давно свернулась.       Барышу приснилось море.       

      ***

      Фырат входит в кухню, держа бумажные пакеты с продуктами. Барыш пропускает его и усаживается на край стола.       — Как там в Абердине? — спрашивает Барыш.       Фырат извлекает продукты и начинает раскладывать их по шкафам и полкам. Холодильник он открывает в последнюю очередь — и помещает туда не известный Барышу сыр.       Фырат отвечает:       — Предсказуемо. На выходе из магазина на меня чуть не налетела корреспондентка STV. Судя по всему, они собирают мнения о референдуме.       — Ты не попал в кадр? — хмурится Барыш, заерзав на столе. — И… каком еще референдуме?       Фырат захлопывает дверцу холодильника и, наконец, разворачивается. Он опирается обеими руками о столешницу.       — Нет, — произносит Фырат. И добавляет: — В любом случае, я был в капюшоне.       Спустя секунду уголки его губ искривляются в едва заметной усмешке. Он наклоняет голову и спрашивает:       — Ты, я смотрю, вообще не в курсе?       Барыш хмурится.       — Референдум, Барыш. О независимости.       — В прошлом году же был.       — Бары-ыш, — тянет Фырат, насмехаясь уже в открытую. — Компания миссис Моффат ничему тебя не учит?       Барыш закатывает глаза.       — О-о-оф! Еще одно слово — и у меня голова лопнет! Откуда мне знать, какой и когда у них там референдум? Тебе надо — ты и следи. Я не таскаюсь через день в Пеннан, чтобы нажиться на чужой безграмотности!       — Это точно, — щурится Фырат, судя по всему, сдерживая смех. — На твоей не наживешься. Начнет сдвигаться рельеф земной коры, а ты будешь думать, что это грохочет туристический маршрут в Каллихан.       — Первое — следствие второго, — буркнув, соскальзывает со стола Барыш. Он подходит к холодильнику. Распахнув дверь, придирчиво оглядывает содержимое. — Что это за сыр? Оркни? Я думал, они уже никогда его не доставят.       Краем глаза Барыш замечает, как Фырат пожимает плечами.       — Неделю назад не ходили корабли.       — Ага, — бросает Барыш. — Я помню. Ни один чертов столб не погнулся, но свет пропал на полдня. Жаль, я так хотел полюбоваться по новостям на прекрасно освещенный муниципалитет.       Фырат — по-прежнему ухмыляясь — кашляет в кулак и поворачивается к Барышу.       — Тебя, я смотрю, заинтересовали политические процессы. Что она рассказывала на этот раз? Про родину Байрона было?       Барыш притворно морщится, изображая мыслительный процесс. Теперь ему тоже трудно сдерживаться. Но у Фырата получается — значит, Барыш попытается тоже.       — Было. Наверное. Если бы я виделся с ней чаще двух раз в месяц.       Повисает тишина, и Барыш, наконец, закрывает дверцу холодильника. Чай на столе наверняка остыл. Барыш переводит взгляд на свою любимую кружку и следом отмечает, что Фырат задумчиво постукивает пальцами по столешнице.       — Ладно, — говорит он. — Ты закончил со своим? Хотя бы посмотрел стартер?       До Барыша доходит не сразу. Фырат говорит об автомобиле.       — Нет, не закончил, — нехотя признается Барыш. — Попробую завтра. Не думаю, что там что-то серьезное. Минут на двадцать, плюс подправить покрытие. Я… разучивал кое-что новое.       Фырат смотрит в пол, очевидно, погрузившись в свои мысли. Барыш снова ловит себя на нереальности происходящего. Из красного закат превращается в буро-малиновый. Барыш не смотрит в окно, но подозревает, что на горизонте начинают скапливаться облака.       Завтра точно будет лить как из ведра.       У диафрагмы распускается тревожное, скользкое чувство. Барыш с ним смирился, как люди смиряются с приступами неизлечимых болезней.       Фырат говорит:       — Я видел тебя, когда подъезжал.       Подняв голову, Барыш сталкивается с его задумчивым взглядом.       Чувство усиливается.       Рука Фырата ложится на запястье Барыша.       Иногда Барышу кажется, что их руки друг другу подходят. Ладони Фырата крупнее и шире, пальцы длиннее, но такие же музыкальные, как у Барыша. Фырат когда-то упоминал, что отучился два года в стамбульской музыкальной школе и бросил, а теперь помнил разве что пару тактов упрощенной версии этюда Сибелиуса. Всякий раз, когда Фырат перехватывает ладонь Барыша и порывисто заключает в свою, тому кажется, что еще чуть-чуть — и будет идеально. Словно нужен последний штрих, осторожный мазок кистью, эхо переходящего в морской шелест диминуэндо, но Барышу не суждено воплотить его в жизнь.       Иногда Барышу кажется, что их тела друг другу подходят. Каждый раз, когда Фырат притягивает Барыша к себе, плавно ведет рукой вниз по позвоночнику, когда прижимает к кровати, щекоча гладко выбритую щеку Барыша своей щетиной, когда Барыш выгибается навстречу толчкам — ему кажется, что все уже идеально.       Иногда Барышу кажется, что всем его «кажется» стоило бы разбиться о скалы, как разбиваются волны об утесы Каллихана. К счастью или сожалению, Барыш никогда не научится себе не потакать.       — Иди сюда, — хрипло произносит Фырат.       От него пахнет сигаретами. В отличие от Барыша, вынужденно бросившего во время спектакля с Савашем, Фырат исправно курит по полпачки в день. Возможно, по целой или полторы — Барыш не уверен. Он может видеть лишь то, как каждое утро Фырат выдыхает сигаретный дым, сидя за столом у дома.       Фырат целует Барыша в губы, обхватив лицо руками. Барыш кладет свои ему на грудь, чувствуя поверхностью ладоней ткань надетой под джинсовку футболки. Фырат толкает Барыша назад, к выходу из кухни. Барыш подумывает вцепиться одной рукой за дверной косяк, чтобы не навернуться на пороге, но ему не приходится. Фырат поддерживает его за спину и талию. Затягивает Барыша в новый, более напористый поцелуй.       Чаще Барыш не следит, какие взгляды бросает на него Фырат в моменты подобной близости. Не так давно он попытался и сразу пожалел. Боль оказалась эфемерная, но острая, как при разделке заживо. Глядя на Фырата, Барыш увязал в собственной обреченности, томительном, обманчивом удовлетворении. А еще ему на мгновение стало ужасно тоскливо.       Ему захотелось, чтобы иногда Фырат просто обнимал его. Чтобы невесомо поцеловал в лоб и что-нибудь пообещал.       

***

      Их первый раз случился в тот самый вечер. Барыш сидел на старом пыльном диване спиной к Фырату, пока тот обрабатывал ему рану. Напротив поблескивал огонь в камине, за окнами давно сгустился вечер. У Барыша слипались глаза, но он держался до последнего.       Фырат хотел знать, где прятались остальные заключенные. Его движения были точными и размеренными, голос — обманчиво успокаивающим и, как всегда, с легкой хрипотцой. Барыш не привык следить за языком. Он по-прежнему надеялся на спасение и разбрасывался громкими словами. Те должны были звучать дразняще, с издевкой, но Фырат не обращал внимания. До тех пор, пока Барыш не перешел грань. В самом начале их знакомства он не раз говорил об их с Барышем непохожести. Спустя полтора года, когда утекло слишком много воды, Барышу не стоило давить на больное.       На пощипывающее от обработки антисептиком плечо тяжело опустилась рука. На второе опустилась еще одна, и Барыш стиснул зубы, чтобы не заорать от боли.       — Где они прячутся, Барыш? — низко прошелестел голос Фырата. Барыш безуспешно забился в мертвой хватке. Перед глазами поплыли черные пятна.       Он слышал тяжелое дыхание у самых ушей, отчаянно пытался разжать сомкнувшиеся на раненом плече пальцы. Кожа его рук соприкасалась с кожей рук Фырата, затем из груди Барыша вырвался задушенный всхлип. Барыш всегда знал, чего хотел. Если вынуждали обстоятельства, разумно отодвигал потребности подальше, но никогда о них не забывал. Порой, правда, сдерживаться было невыносимо, тормоза сносило — тогда Барыш отключал разум и превращался в истинного себя.       Он застонал совершенно случайно, мгновением позже осознавая, как это прозвучало. Фырат позади замер, вероятно, тоже обмозговывая.       Барышу должно было быть холодно. Он просидел с оголенной спиной не меньше десяти минут, а необжитый дом в середине осени не мог прогреться спустя два часа после растопки камина. Но позвоночник прострелило жаром, стоило Фырату придвинуться ближе. Барыш старательно дышал, преодолевал глухую сдавленность в груди; правая рука Фырата разжалась и переместилась с повязки на ключицу. На мгновение Барышу показалось, что Фырат его убьет: он словно мысленно сражался с самим собой, находился не здесь.       В камине догорали последние поленья. Барыш смотрел в пустоту перед собой, не в силах сдвинуться. Кисть Фырата очертила его шею и застыла там.       Спиной Барыш ощутил ткань его футболки. Металлическая цепочка коснулась кожи у лопаток, заставляя поежиться. Наконец, их тела соприкоснулись, и второй рукой Фырат обхватил Барыша поперек торса. Поверхность ладоней Фырата была чуть шершавой и теплой — Барыш откинулся назад.       Фырат не стремился причинить ему особую боль и в то же время не был нежен. На столике у дивана лежала аптечка, он небрежно пошарил рукой по ее содержимому. К тому моменту Барыш практически потерялся в пространстве, его окружал приглушенный запах мужского парфюма и собственные рваные выдохи. Барыш раскраснелся и мелко подрагивал.       Они толком не разделись. Фырат бесцеремонно расправился с ремнем и пуговицами джинсов Барыша и приспустил их, Барыш был вынужден опереться на левый локоть, а правую ладонь, в свою очередь, вытянул чуть вперед и сжал в кулак. Фырат навис над ним и провел рукой по позвоночнику. Вслед за прикосновением тут же подкралась волна обжигающего тепла. Барыш ощутил приставленный к входу палец, смазанный то ли каким-то вязким гелем, то ли мазью.       Барышу было больно. Сначала он шипел, жжение внутри казалось невыносимым. Но в то же время Фырат удерживал Барыша в своих объятиях; в то же время его дыхание обжигало шейные позвонки, а неспешные толчки не оставляли иного выхода, кроме как подаваться навстречу. На тыльной стороне ладоней Фырата отчетливо выступили вены. Барыш сглотнул, наблюдая. Он надсадно захрипел, но спустя несколько секунд осталось только тихое придыхание. Веки Барыша подрагивали, и он побежденно опустил голову.       Он привык чувствовать себя уязвимым. В мире оставалось довольно мало плохих вещей, которые с ним не случились. Но Барыш даже не предполагал, что почувствует уязвимость сейчас, когда с него только начала спадать послеоргазменная пелена.       Фырат почти сразу отстранился, и от контраста температур Барыша по новой забила дрожь.       Он поднялся далеко не сразу.       Вместо этого он бездумно глядел вперед, прижавшись щекой к поверхности дивана. Шаги Фырата постепенно удалялись и, наконец, стихли за хлопком двери в одну из комнат. Барыш пролежал еще немного, пока не почувствовал, как по правому плечу потекло что-то вязкое. Приподнявшись на ладонях, Барыш сел, поправил ремень штанов и мазнул взглядом по пятну крови на диване. Плечо снова кровоточило.       Идти за помощью не хотелось. Барыш устал, и, если честно, плечо волновало его меньше всего. Вместо того чтобы возиться с ним, хотелось свернуться калачиком и заснуть.       Барыш опустился на пол и вытянул ноги. Камин был близко, в нескольких шагах, но совсем не согревал. Барыш вздернул голову и принялся вглядываться в старый побеленный потолок. Ощущение покинутости, болезненной ненужности прощупывало почву и готовилось к нападению. Барыш хотел снова, хотя бы на секунду почувствовать тепло.       Но Фырат ушел. Барыш обнял себя сам.       Он не пытался сбежать, хоть можно было попробовать разбить ближайшее окно. Во-первых, Барыша до сих пор клонило в сон, во-вторых, Фырата в сон не клонило. Дом был не первой свежести, пол — минным полем, где натужно скрипела каждая вторая половица. Барыш слышал размеренные шаги за закрытой дверью, видел полосу света у пола. А когда, наконец, сдался и прилег на диван, и вовсе услышал приглушенный голос. Фырат разговаривал с кем-то по телефону.       Барыш закрыл глаза и провалился в сон.              Проснулся он не там, где заснул. Разомкнув и протерев глаза, он обнаружил себя в темной, несмотря на пробивающееся сквозь заколоченное окно солнце, комнате. Стены были окрашены в черный, вокруг было слишком пусто, чтобы списать все на случайность. Барыш решился подняться с кровати, но вынужденно замер на полпути. Запястье у изголовья кровати сдерживал прохладный металл.       Барыш метнул взгляд на дверь.       Тишина. Ни звука снаружи.       Он принялся дергать рукой, вызывая лязг наручников о металлические прутья изголовья.       Снова тишина.       Барыш сглотнул, прежде чем нерешительно позвал:       — Фырат.       Ни назвать его прокурором, ни повысить голос не вышло.       Барыш выдохнул и положил голову на спинку кровати. Так он провел еще час или два.       Затем была повязка на глаза и долгий путь в неизвестность. Но перед этим открылась дверь в комнату. Когда Фырат показался в проеме с бутылкой воды и ланч-пакетом, Барыш непроизвольно дернул скованной рукой. Он снова почувствовал себя беспомощным, захотелось провалиться сквозь землю и никогда не показываться на ее поверхности. Но Фырат ничего Барышу не сказал. У Фырата были покрасневшие глаза — как будто он провел всю ночь на ногах. Он подошел к Барышу, и тот сглотнул, заерзав на кровати.       Барыш запоздало осознал, какой страшной казалась комната, когда он находился в ней один.              

***

      Они перемещаются в спальню. Та находится в южной стороне дома. Отсюда, если долго наблюдать за улицей из окна, можно увидеть, как лениво движутся тени от камней на холмах. С южной стороны закат не красный. Холмы поглощают большую часть неба, Барыш видит лишь слабые рыжеватые отблески на траве.       Спальня — самая обжитая часть дома. Стены выкрашены в бежевый, оконные ставни перекрашены в темно-дубовый. Слева от входа стоят массивный шкаф, комод и невысокий книжный стеллаж, который уже начало распирать от количества книг. Письменный стол, настенные полки, пара листов, упавших на пол за край стола. Окно закрыто — темно-синие шторы не развеваются на ветру.       Справа от центра комнаты — обернутое полукругом, заваленное жесткими подушками кресло, а у приткнутой изголовьем к центру стены кровати — невысокая тумба с лампой. Еще два торшера стоят у противоположных по диагонали углов. Предыдущие владельцы не удосужились исправить проводку у потолка, торшеры были напоминанием о первых месяцах без адекватного освещения.       Из-за тонов спальня кажется теплой, даже когда наступает зима, а холмы подмерзают и покрываются утренним инеем. Барыш вздрагивает, упираясь внутренней стороной коленей в кровать. Охотно отвечает на поцелуи, вцепившись пальцами Фырату в плечи. Ладони Фырата оглаживают таз Барыша через ткань спортивных штанов, затем перемещаются выше, под футболку. Барыш извивается, подползая к подушкам, и помогает Фырату стянуть с себя толстовку.       Сладкое предвкушение замирает внизу живота, как только Фырат притягивает Барыша к себе. Барыш шумно выдыхает, распаляясь окончательно. Он растворяется в жарком блаженстве, подается навстречу руке Фырата, стягивающей с него штаны.       Он млеет от каждого прикосновения, от жгучей осторожности, неторопливости движений. Привычная заполненность внутри не причиняет боль. А еще Барышу кажется, что она эквивалентна отсутствию пустоты в душе. Это глупо, но, когда в постели Фырат с ним почти нежен, когда двигается в нем, опираясь руками по обе стороны головы, когда влажно и неторопливо целует — Барыш не может сдерживаться. Яд из собственного перемолотого мозга неизбежно отравляет сердце. Барыш питается иллюзиями на завтрак, обед и ужин. Правой ладонью Фырат оглаживает его шею, затем обводит пальцами подбородок и губы. Барыш опускает веки, дрожа всем телом. Ему так хорошо, что он готов умереть.       — Тш-ш-ш, — шепчет Фырат, когда Барыш опускает ладонь, чтобы помочь себе. Фырат фиксирует ее у головы Барыша, но не давит, а аккуратно обхватывает у запястья. Пальцы Фырата отвлеченно поглаживают тыльную сторону ладони Барыша, движения замедляются. Фырат касается Барыша сам.       Мир того сворачивается до одной точки на деревянном потолке.              

***

      Перелет, дорога — все кончилось. Клетка Барыша, видимо, намеревалась сопровождать всю жизнь. Он и сам не понял, почему так запаниковал, вновь в ней оказавшись. Странное приставучее чувство грызло его изнутри, с наслаждением выедало мозги и выцарапывало садистские рисунки на костях черепа.       Барыш был не дома. Барыш был на чужой земле. Дом находился далеко, позади ухабистых дорог и километров преодоленного по высоте воздуха. Дом пах истерзанным прошлым и безнадежным будущим, но Барыш без него угасал.       Фырат вернулся, лишь когда наступило утро. К тому времени в ушах Барыша застыл монотонный, шелестящий звук за домом. Барыш не понимал, как к нему относиться. Шторы были по-прежнему завешены, сквозь них лился приглушенный свет. В комнате не было даже часов, но Барыш подозревал, что не проспал слишком долго.       Фырат подошел к кровати и принялся расстегивать наручники. Взял Барыша под руку, помогая подняться. Барыш на миг ощутил легкое волнение, тут же сменившееся пораженческой тяжестью. Барыш молча пялился в пол, больше не задавая вопросы. Фырат не ответил на них вчера — значит, не ответит и сегодня.       В тишине они спустились вниз по крутым ступенькам. Барыш впервые увидел гостиную, очертания которой едва проглядывались через пелену плотной повязки прошлым вечером.       Гостиная была совершенно запыленная. Слишком мало мебели, никакой техники. Часть пространства у лестницы наверх явно нуждалась в окне: Барыш чуть было не споткнулся, преодолевая последнюю ступень. Справа находилась средних размеров прихожая, заставленная предметами, которые было трудно разглядеть издалека, и, после пустого прохода, широкий прямоугольный проем в кухню с занавешенным окном. Барыш быстро пробежался взглядом по скудному, но терпимому убранству. Еще из кухни пахло едой. Живот Барыша призывно заурчал, и он потупил взгляд. Почему-то вдруг стало стыдно.       Но Фырат осторожно подтолкнул его, ничего не сказав. Так же молча, придерживая за плечо, но не за больную его часть, повел вперед. Когда Барыш оказался на кухне, то увидел тарелку с дымящимся завтраком. Быть может, имей Барыш возможность встать и раздвинуть плотные шторы, он был разглядел что-то через окно, но он был слишком занят поглощением завтрака. Ничего особенного: тонкие лепешки, яичница и горячий чай. Барыш управился в рекордные сроки и неуверенно заерзал на стуле.       Фырат стоял позади, судя по всему, опершись спиной на дверной косяк. Барыш услышал его голос впервые за полтора дня:       — Тебе нужно в ванную? В туалет?       Поборов заторможенность, больше похожую на секундный транс, Барыш осторожно кивнул.       Ванная и туалет в доме были неразделенные. Как только Фырат оставил Барыша наедине с самим собой, тот сразу приметил комплект свободной одежды на стиральной машинке. Рядом лежали нераспакованные предметы личной гигиены. Избегая смотреть в зеркало, Барыш повернул кран и окунул лицо в холодную воду. Его нездорово потряхивало, но он решил переждать.              Фырат снова отвел его в комнату. Достав наручники, правда, пристально осмотрел застывшую на запястье Барыша кровь. Тот знал, что ничего не выйдет, но все равно потянул руку на себя, когда Фырат обхватил ее. Наручник бессердечно защелкнулся, Барыш поджал губы. Плечи рефлекторно сгорбились, позвоночник обдало холодом.       — Фырат.       Барыш произнес его имя на выдохе, почти одними губами, когда Фырат уже стоял на пороге. Но дальнейшие слова никак не лезли. Барыш наблюдал, как мышцы спины Фырата напряглись, как он развернулся вполоборота. Барыш открыл рот и сразу захлопнул. В затылок скреблось отчаяние.       Барыш вспомнил горячие касания на спине, поперек торса. Вспомнил, как жар скапливался в животе, несмотря на жгучий дискомфорт. Вспомнил, как почувствовал заполненность — и не только внизу. Фырат пах кедром и сандалом, чем-то терпким и одновременно бархатистым, уверенным. Барыш не осознавал, чего именно добивалось его искалеченное сознание, но теплая горечь от воспоминаний была невыносимой.       Барыш не мог попросить Фырата не уходить, не оставлять его, потому что знал, что услышит одно из двух: либо отказ, либо молчание. Отчаяние усилилось.       Не дожидаясь, пока Барыш соберется с мыслями, Фырат закрыл за собой дверь. Барыш оказался один и приложил ладонь к глазам. В горле уже где-то с минуту стояли слезы.              Ночью снаружи завыл ветер, а монотонный шум усилился. Барыш давно догадался, что это было. Он сидел на кровати, поглаживая затекшую руку, но больше вырвать ее не пытался. Как предположил Барыш, по-настоящему его начало трясти после полуночи. Тени в комнате смазались и подрагивали в углах. Было зябко, он находился в шаге от того, чтобы застучать зубами. Откуда взялся этот дом, как Фырат на него вышел? Больше всего Барыш боялся, что знал ответ.       Он устал настолько, что сполз вниз по кровати и бездумно лежал, таращась в наклонный потолок. Дом был двухэтажный. Запястье резал металл, но Барыш смирился с болью. Мышцы отказывались двигаться. Барыш ненавидел жалость к себе, но не мог ничего с собой поделать. Не мог заставить ее исчезнуть, особенно когда думал о Фырате, занятом неизвестно чем на первом этаже. Он вспоминал о Барыше? Он вернется утром? Когда он снова снимет с Барыша наручники, то принесет с собой аптечку? Плечо почти не болело, рана на запястье была сущей царапиной, но от мыслей о Фырате, осторожно обрабатывающем раны Барыша, тому становилось больно и тепло одновременно. Барыш бы рассмеялся в лицо собственной ничтожности, но в таком случае ему пришлось бы шевелить мимическими мышцами. Дурацкие желания расцветали цветными пятнами перед глазами и утягивали Барыша от ледяной реальности в болезненно-трепетные сны.       Тени приобретали формы. Комната преобразилась, стала подозрительно похожа на стамбульский особняк. На Барыша осуждающе взирал Захид Йесари, пока за спиной того, потупив взгляд, переминался с ноги на ногу четырнадцатилетний Саваш. Удар, следом, рефлекторно, слезы. Захид Йесари, как обычно, кричал, что в возрасте Барыша давно пора прекращать рыдать, что так из него ничего не выйдет. Мама в стороне умоляла Захида Йесари остановиться.       Барышу ее не хватало. Прошло полгода — слишком мало, чтобы забыть. Она должна была дожить до глубокой старости, под конец жизни потерявшись в ярком, солнечном прошлом, и обращаться к Барышу как к непутевому пятилетнему мальчишке, опять расстроившему отца.       Захид Йесари из другого воспоминания злобно усмехнулся, глядя на Барыша с высоты своего социального статуса, но на самом деле — снизу вверх. Он сказал, что Барыш был насквозь прогнившим и не заслуживал ничего хорошего.       Светало. Барыш разве что не хрипел, бился в жутком жаре. Он из последних сил вслушивался в шум успокоившегося под утро моря, но писк в ушах перебивал звуки снаружи. Кажется, Барыш отключился: когда он открыл глаза в следующий раз, сквозь завешенное темной тканью окно несмело проникало подобие солнечного света. Прошла вечность, прежде чем отворилась дверь.              — Барыш. Ты меня слышишь? Барыш.       Барыш не слышал. Барыш ничего не слышал. На внутренней стороне век мелькали места, в которых он был раньше, и люди, которых он знал. В основном один, которого он не хотел вспоминать.       Его трясло от холода, затем подбрасывало от обжигающего, мучительного жара.       Над ним насмехался Захид Йесари.              На лоб легло что-то прохладное. Барыш разомкнул глаза, но все вокруг закружилось, замерцало, и в затылок стрельнуло болью. Барыш поморщился, голова обессиленно рухнула вправо. Судя по всему, на подушку.       Кровать — та ощущалась иначе, чуть мягче и свободнее — слегка прогнулась под чужим весом. Барыш почувствовал, как его запястье подняли в воздух. Секунда, две. На кожу опустилось что-то мягкое, похожее на бинт.       Глаза отказывались разлипаться. Барыш никогда не закидывался ничем тяжелым, но подозревал, что отходняк ощущался именно так. Барыш попытался подвигать второй рукой, но услышал тихое:       — Не шевелись.       Он охотно послушался. Шевелиться, и вправду, не хотелось. Хотелось выпить пару стаканов воды: губы слишком слиплись, а язык, казалось, отсох. Барыш, впрочем, смирился и не произнес ни слова. Прежде чем снова отключиться, он подумал, что обстановка вокруг, даже несмотря на кружащуюся голову, казалась иной. Возможно, Барыш сошел с ума.              Он пришел в себя перед рассветом. Снова. Жар спал, но слабость и ломота в теле уходить не спешили. Барыш все-таки разлепил губы: еще немного, и он умер бы от жажды.       Он находился не в комнате наверху. Здесь все было иначе: светлые стены, пусть даже явно нуждавшиеся в покраске, и худо-бедно, но присутствующая мебель. Деревянные ставни на окнах выглядели ненадежно, но явно рабоче. Снаружи, за в кои-то веки не завешенным шторами окном, все было покрыто темно-зеленым.       Поморщившись, Барыш повернул голову, лишь бы увидеть чуть больше.       Трава. Пологий подъем, повсюду разбросаны остроугольные крупные камни. Отсутствие света, похоже, только начавшего собираться где-то у горизонта, делало их немного зловещими, но у Барыша перехватило дух. Шея ныла после ночи (двух? трех?) без движения. Барыш по привычке не шевелил правой рукой, чтобы не нарваться на режущую боль от соприкосновения с металлом. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осознать: руки были свободны. Но Барышу было слишком плохо, он бы не обрадовался при всем желании. Ломота достигла апогея.       Когда в комнату вошел Фырат, Барыш снова задремал, перевернувшись набок, к окну. Там, за холмами — или же перед ними, — шумело море. Барыш слышал его зазывный шепот.       Фырат включил приглушенный свет. До того как развернуться к окну, Барыш успел заметить: у стены возле кровати стоял настольный торшер.       Фырат коснулся лба Барыша тыльной стороной ладони. Барыш задержал дыхание.       — У тебя спал жар.       Фырат убрал руку. Барыш с трудом подавил разочарование. Прочистив горло, он выдавил из себя:       — Я… знаю. Сколько прошло?       — Сутки с тех пор, как я поднялся наверх.       Барыш попытался сфокусироваться на словах Фырата. Звук словно плыл, раскачивался на волнах. Барыш усердно ловил каждый отголосок, пытался уцепиться хоть за что-нибудь, будто бы взбирался куда-то наверх.       — Что за окном? — спросил Барыш. — Я видел холмы. Здесь… есть море?       Послышались удаляющиеся шаги, затем приглушенное шуршание. Кровать за спиной Барыша прогнулась, на правую лопатку легла рука. Барыш распахнул глаза. По телу пробежала слабая дрожь.       — Не двигайся, — спокойно отрезал Фырат. — Я проверю твое плечо.       Он действительно проверил. Осторожно приспустил кофту, затем футболку с широким воротником. Пальцы коснулись чувствительной кожи у позвонков. Барыш часто и тихо дышал. Остаточная боль врезалась в плечо, когда Фырат потревожил рану, принявшись обрабатывать ее хлоргексидином. Наконец, на плечо лег перевязочный материал. Фырат закрепил его лейкопластырем.       — Фырат.       Барыш смотрел в окно. Сумрак медленно отступал, скоро должен был показаться рассвет.       — Где мы?       Фырат поправил одежду Барыша. Тишина, казалось, длилась вечность.       — В Крови. Деревня в Шотландии.       Барыш сглотнул.       — Зачем? — Поразмыслив, он исправился: — Как?       — Подумай сам.       Барыш поджал губы, рассматривая забинтованную правую кисть. Действительно. Он знал ответ с самого начала.       Без Захида Йесари ничего не вышло бы. Он знал, что в Стамбуле у Барыша были союзники. Только Захида Йесари был в силах сделать так, чтобы частный самолет исчез с радаров и приземлился где-то на холодном краю мира. Он был готов на все, лишь бы лишить Барыша сил и обрубить корни. Лишь бы снова не оказаться в свежевырытой могиле. Возможно, он был бы рад убить Барыша, но Фырат не был сторонником подобных методов.       — На каком мы острове? То, что шумит… это море или океан?       Барыш особо не надеялся на ответ. Но, поднявшись с кровати и, судя по звуку, захлопнув аптечку, Фырат сказал:       — На самом большом. Море.       Барыш нашел в себе силы приподнять уголок рта. Ответ был исчерпывающим. Барыш любил путешествовать и неплохо знал карту Европы. Значит, за окном, то бушуя, то усмиряясь, билось Северное море. Барыш закрыл глаза, а когда открыл — свет торшера пропал. В уютной тишине щелкнул выключатель.       Фырат как будто знал, что Барыш попытается возразить.       — Еще слишком рано. Я приду утром и принесу еду.       Барыш разочарованно выдохнул и в который раз закрыл глаза.              На рассвете он сидел на кровати, задумчиво разглядывая комнату. Холмы за окном были подсвечены мягкими отблесками, набирающими силу с каждой минутой.       Барыш ощутил прилив сил. Голова по-прежнему побаливала при резких движениях, но в остальном жить было можно.       Барыш не слышал ни звука за дверью. Он уже знал, что там располагались гостиная, кухня и широкое пространство между ними. Прошла минута, две, пять — стрелки настенных часов бесшумно шагали своим путем. Наконец, послышался скрип входной двери. Едва уловимый шум в прихожей, глухие шаги. Фырат зашел в кухню.       Барыш понятия не имел, почему так притих. Голова соображала вяло, мысли перемещались, точно запертые в банке с медом. Барыш не спеша слез с кровати и, поднявшись, размял ноги. Смирившись с остаточной слабостью, он подошел к двери и аккуратно приоткрыл ее.       Окно в кухне было гигантским и — о чудо — незавешенным. Барыш увидел, как за горизонтом, у холмов, восставало огромное желто-рыжее солнце. Еще Барыш увидел море. Вспененное у кромки, оно колыхалось и омывало крупную гальку.       Фырат стоял у обеденного стола, к Барышу спиной, и задумчиво разглядывал пачку сигарет. Затем он подошел к столешнице рядом с плитой и, открыв настенный ящик, положил пачку на верхнюю полку. Барыш никогда не видел, чтобы он курил. Осторожно обойдя мысли о Джане, он вспомнил, что Назлы тоже осталась на континенте. Возможно, Фырат начал курить даже поздно.       Барышем руководила абсолютная пустота в голове. Ноги были слегка ватными, но в остальном он ощутил непривычную легкость. На небе не виднелось ни облака, солнце отбрасывало блики на настенных шкафах, на столе красовался прямоугольник рыжеватого цвета. Одна часть неба была такой же рыжей, другая — розовой. Барыш остановился на пороге кухни. Холмы вдалеке были еще выше и гораздо красивее тех, что он наблюдал из спальни Фырата.       Плечи того напряглись, но Барыш не обратил внимания. Он вошел в кухню и стал потерянно озираться, не зная, куда деть руки и взгляд. У обеденного стола было два бежевых стула. Барыш потянулся к ближайшему, чтобы отодвинуть, как вдруг предплечье обожгла боль. Барыш беспомощно зашипел, не сразу осознав, что случилось. Фырат развернулся к нему и перехватил руку, с силой дернув ее в сторону. Рука была правой, раненое плечо — тоже. Барыш бы заорал от боли, но встретился со взглядом Фырата и обессиленно втянул воздух.       Фырат смотрел на него так раньше. Немного безумно, тяжело. Три месяца после падения с утеса многое в нем изменили. До Барыша дошло: до того как он слег с температурой, Фырат не снимал с него наручники.       Но Барыш ни о чем таком не думал. У Барыша даже не было оружия. Фырат наклонил голову, пристально всматриваясь ему в глаза, и, точно прочитав мысли, перевел взгляд на разжатую кисть. Барыш попытался дернуть ей, но Фырат отпустил его сам.       Левой рукой Барыш схватился за поврежденное плечо — боль была невыносимой. Он отшатнулся, чудом не врезавшись поясницей в стол. Сердце колотилось, перед глазами потемнело. Барыш был слишком ослаблен. Он не должен был ощутить горечь, но ощутил. Глупую, досадную, зябкую, как темная комната наверху. Чтобы рука перестала саднить, потребовалось несколько секунд.       Когда Фырат приблизился к Барышу, у того перехватило дыхание. Он шагнул назад, подойдя к столу вплотную. Его разрывало от эмоций, но он не мог их высвободить, словно они были закупорены в банке. Фырат, в свою очередь, тоже не спешил нарушать тишину. Он наблюдал за Барышем, и тот почти физически ощущал, как в его голове Фырата перетекали такие же сомнительные мысли.       Они развеялись, когда Фырат подошел к Барышу и взял за подбородок, заставляя поднять голову. Когда Барыш подчинился и следом ощутил, как вторая рука Фырата легла ему на талию. Когда Фырат приблизил свое лицо к лицу Барыша и поцеловал.       Фырат терзал его губы озлобленно, видимо, еще не до конца усмирив гнев. Но Барыш не жаловался. В их первый раз они не целовались совсем, и теперь он терялся во вкусе чужих жестких, сухих губ. Фырат приподнял Барыша и усадил на стол, Барыш оперся на него руками. Его ресницы подрагивали, дыхание сбилось. Он взглянул на Фырата, как сквозь пелену, и тихо сглотнул.       Фырат не выглядел так, будто яростно мечтал разорвать Барыша на части. Безумие в его глазах отступало, Барыш, боясь шелохнуться, наблюдал, как взгляд Фырата обретал привычную осмысленность. Затем Фырат положил ладони Барышу на шею. Затем провел по ней большими пальцами с обеих сторон. Затем глаза Фырата налились приятной, отдавшей в низ живота Барыша тьмой.       Они снова поцеловались, теперь размеренно. Щетина Фырата приятно кололась, Барыш подпустил его ближе, разведя бедра. Нерешительно обняв Фырата за шею, Барыш вымученно выдохнул ему в губы, осознав, что его не оттолкнули. Ладонь Фырата покоилась у Барыша на спине.       Они переспали в комнате, на смятых за ночь Барышем простынях, и на этот раз больно почти не было.       И пусть тогда между ними почти ничего не изменилось — больше Фырат наручники не доставал.       

      2

      На рассвете следующего дня Барыш настраивает пианино. За окном бушует ледяной осенний ветер, возможно, с моросью, но Фырат, не изменяя вечной привычке, выходит наружу и садится за стол с сигаретой. Барыш уговаривает его помочь перетащить пианино из прихожей — теперь та снова выглядит просторной.       Обычно Фырат вставал гораздо раньше Барыша, но, если последнему было что-то нужно, он тоже умел просыпаться с будильником. Этим утром Барыш выбрался из теплой (с обеих сторон, значит, Фырат проснулся недавно) кровати и поспешил в ванную. Контрастный душ, бритье, чистка зубов — Барыш запрыгнул в штаны и застегнул толстовку. Фигура Фырата маячила на кухне. На обратном пути Барыш туда свернул и обнаружил Фырата ставящим турку на плиту.       — Давай, пойдем уже, пожалуйста, — чуть ли не подпрыгнул на месте Барыш. — Черт с этим кофе.       Фырат закатил глаза, но от взгляда Барыша не укрылась тень усмешки.       — Бары-ыш, — протянул Фырат. — Твоя энергия с утра пораньше не знает границ. Может, сам справишься?       Разумеется, кофе сбежал. Они стащили с пианино пыльную ткань и следующий десяток секунд боролись с жутким кашлем. Затем, осторожно подхватив, понесли пианино в глубь гостиной. Посреди было достаточно места, чтобы установить его без загромождения пространства. Наконец, когда работа была выполнена, они синхронно выдохнули. Барыш поморщился, потирая спину. Фырат покосился в сторону кухни, скрестив руки на груди. До Барыша, наконец, дошло, кому придется все убирать.       К настройке он приступил минут через десять.       Прошлое пианино, мягко говоря, состарилось. Пусть играть Барыш учился с личным учителем на дому, под строгим надзором Захида Йесари (он ненавидел музыку, но в высшем обществе было принято обучать ей детей), любовь к звучанию клавиш последнему искоренить не удалось. Для Барыша оказалось настоящим кощунством обнаружить не совсем древнее, но не настраиваемое как минимум два года пианино прошлым (ледяным) августом на чердаке. Тогда Барыш сделал все что мог, но, как оказалось, спасение было невозможным. Сначала Барыш настраивал пианино раз в три месяца, затем в два и, наконец, в месяц. Счет пошел на недели, когда Барыш сдался и в последний раз захлопнул крышку.       В Крови не было ни интернета, ни связи. Чтобы дозвониться до ближайшего собирателя древностей, пришлось взять машину Фырата и, изучив телефонный справочник, выехать в Пеннан. Там стояла одна-единственная (в отличие от Крови, работающая) телефонная будка. Барыш договорился об обмене, разумеется, с доплатой за новый инструмент. Если от Захида Йесари и была польза, так это какие-никакие деньги.       Барыш, ничуть не сомневаясь, отдал бо́льшую их часть.       Пианино привезли и оставили в прихожей. Фырату разговаривать с посторонними было безопасней. Он расплатился, затем грузчики забрали старое пианино и удалились.       Барыш никогда бы не подумал, что снова начнет играть всерьез. Однако простуда прошлым августом сыграла злую шутку. Обиженный на весь мир, шмыгая носом, он попытался исполнить четвертый музыкальный момент Рахманинова. Уши от собственной игры у него завяли, однако желания продолжать не убавилось.       Барыш как всегда тщательно подбирает ноты, осматривает произведения, в спешке некоторые листы привычно слетают с письменного стола в спальне. Остается три дня до того, как во входную дверь в очередной раз раздастся тихий, неуверенный стук. Барыш не до конца осознает, что чувствует, слыша его.       Для себя он играет каждый день по два-три часа. В тот раз, самый первый, Рахманинов у него получился спустя две недели.              

***

      Стоял полдень. В августе юго-восточный ветер славился своей непредсказуемостью. Уже не лето, еще не осень — яростные порывы чередовались с обманчиво-ласковыми дуновениями чуть ли не каждую минуту.       Барыш до последнего надеялся, что его пронесет. Закутавшись в легкую ветровку и выскочив из дома, он уселся в салон автомобиля и захлопнул дверь. Фырат на водительском сиденье пристегнулся и вставил ключ зажигания. Им повезло, что дом стоял у самого края: остальные немногочисленные автомобили в Крови были припаркованы наверху за холмами.       Барыш был в предвкушении. Он напросился в административный центр округа — Абердин — за компанию, чтобы подробнее рассмотреть окрестности. Прошло восемь месяцев, но он до сих пор не видел ничего дальше Каллихана и Пеннана. Лето в принципе было не лучшей порой для осмотра достопримечательностей: в жару сюда приезжало много туристов. На холмах, немного западнее от Крови, сдавались в аренду небольшие дома.       На территорию деревни туристы заезжали редко. Барыш почти не общался с местными, но подозревал: вряд ли кому-то в такой глуши нравилось повышенное внимание.       Автомобиль преодолел подъем, Барыш, приложив лоб к стеклу, уставился налево. Крайние дома деревни медленно удалялись, как и море. Усыпанная песком дорога вела дальше от берега.       — Фырат, — сглотнул Барыш, когда не прошло и двух минут с нажатия на газ. — Стой.       Фырат справа от него вопросительно повел головой.       — Что случилось?       Барыш не ответил. Автомобиль плавно затормозил.       Казалось, повсюду был один и тот же цвет, салатовый. Но стоило присмотреться, как за грудой из больших покатых камней робко показывались синий и темно-розовый.       Недалеко от дороги стояла женщина лет шестидесяти пяти. У нее были короткие, до плеч, аккуратно уложенные волосы. Правда, она не красила их в каштановый, а оставляла седыми, как есть. Барыш выдохнул, поняв, что обознался. Он не понимал, почему ему показалось. Возможно, из-за элегантной, светлой одежды и мягких черт лица, которые не портили морщины.       «Барыш, сынок, ты опять прогулял школу?»       Барыш отстегнул ремень безопасности и вышел из автомобиля.       Женщина придирчиво оглядывала свежесобранные цветы в руках. Вереск и колокольчики — вряд ли в этих краях, тем более в августе, росло что-то другое.       — Славная погодка, правда? — бодро, даже слишком, выкрикнул Барыш.       Позади хлопнула дверь автомобиля.       Женщина оглянулась и поморщилась:       — Такой не знаю. По-моему, хуже некуда.       Не привычная для уха, но присущая всем местным отрывистость на стыках слов, усеченность гласных и резонирующий «р» — акцент женщины был таким же, как у абердинцев на радио. Но Барыша смутило не это — его окатило резким, холодным, как пенящаяся полоса воды, ответом. Никакого сходства. Однако Барыш не стал отвечать грубостью или сарказмом. Проведя несколько бессмысленных секунд, созерцая покатый спуск с холмов перед собой, он завел разговор.       Женщина отвечала кратко, по-прежнему испытывая Барыша цепким взглядом. Оказалось, она была местная. Барыш спросил, что она делала, — она без энтузиазма заявила, что собирала цветы для гостей. Понимать диалектную речь было трудно, Барыш напрягал слух как мог. Не прошло и минуты, как из его рта по привычке вылетел смешок, а затем он бросил без всякого умысла:       — Сюда что, приезжают гости?       Женщина растерянно захлопала глазами, прежде чем вспыхнуть.       — Просто неслыханно… Сколько ты здесь провел, чтобы так говорить?!       С эмоциями речь женщины стала быстрой, резкой. Барыш поморщился, улавливая от силы каждое второе слово.       Фырат стоял рядом и переводил взгляд с Барыша на женщину и обратно. Барыш знал этот взгляд. Очевидно, Фырат наслаждался представлением. Затем его лицо, правда, приобрело спокойный вид, и он кивнул женщине.       Что ж. Похоже, они были знакомы.       Усевшись обратно в салон автомобиля, Барыш бездумно барабанил пальцами по подлокотнику. Иногда ненависть к Захиду Йесари притуплялась, но в такие моменты Барыш ощущал себя наполненным ей с ног до головы. Он убеждал себя, что в женщине не было ни грамма доброжелательности мамы, но выходило плохо. Слишком сильным было внешнее сходство.       Фырат сел за руль и пристегнулся. Барыш откинул голову на спинку кресла, когда он произнес:       — Поздравляю, Барыш. Ты попался. Миссис Моффат не прочь поболтать с тобой за чашкой чая.       От удивления у Барыша выгнулись брови. Фамилию женщины он зафиксировал скорее бессознательно — на деле его волновало другое:       — Со мной? За чашкой чая? Да она чуть не испепелила меня взглядом!       Фырат хмыкнул, кладя руки на руль.       — Если я скажу, что это приглашение — проклятие, ты все равно не поверишь. Так что убедишься сам. Но учти, починить голову после разговора с ней не получится.       От нелепости происходящего Барыш нахмурился. Тогда он не знал, насколько Фырат окажется прав.              Элизабет Моффат была оголтелой шотландской националисткой. Казалось бы, ничего необычного для этих краев — если бы Барыш не оказался огорошен повесткой на референдум, как только перешагнул порог. Он не любил местных, впрочем, не имея на то особых причин. Просто не срослось, как не срасталось с большинством людей до этого. И, разумеется, он почти ничего не знал об их политических предпочтениях.       Местные не то чтобы обижались. Деревня была небольшая, полузаброшенная. Люди занимались своими делами, сохраняя странное увлечение рыболовством в непогоду. Казалось, они не интересовались наличием даже ближайших соседей. Деревня вымирала и, осознавая это, угрюмела.       Дом миссис Моффат был на редкость обжитым и хранил долгую семейную историю. Судя по фотографиям на стенах, у нее были муж и трое детей, однако она ни разу их не упомянула. Для такой большой семьи в доме находилось слишком мало вещей.       Барыш проследовал на просторную кухню в зеленых тонах и оказался усажен за широкий дубовый стол. На нем стоял аккуратный чайник для заварки и корзина со сладостями. Вскоре миссис Моффат поставила перед Барышем блюдце с чашкой и принялась разливать чай. Кухня наполнилась терпким ароматом бергамота.       Чем больше миссис Моффат говорила, тем отчетливее Барыш осознавал, почему она его пригласила. Возможно, ее и задел его вопрос тогда, на холмах, — однако Барыш редко боялся показаться резким, как и она. Еще она любила узнавать новых людей получше.       — Раньше здесь все было по-другому, — чинно вздохнула она, замерев с чашкой у рта. Ее спина оставалась прямой, даже когда взгляд становился расслабленным и задумчивым. Еще одно сходство, подумал Барыш. В остальном — ничего общего. — Люди были живее, чаще общались. Но все меняется, да? Прямо как море.       Барыш поджал губы. Возможно, люди ему интересны не были, но за морем он наблюдал исправно. Сегодня оно было по-августовски неспокойным и будто посерело. Барыш по-прежнему ходил в ветровке и чувствовал, что вот-вот заболеет.       — Море всегда возвращается в прежнее состояние, — хмыкнул Барыш. — Что насчет людей?       Миссис Моффат озадаченно на него взглянула.       — Так или иначе. Иногда они противятся… Но замкнутый круг — не всегда плохо.       Барыш проследил за ее взглядом. Тот остановился на одной из настенных фотографий у холодильника. На ней миссис Моффат сидела на мягком кресле в гостиной (Барыш успел мельком разглядеть ту, проходя на кухню), по обе стороны от кресла стояли, видимо, ее дети: два сына и дочь. Барыш промолчал.       Миссис Моффат прервала тишину обманчиво равнодушным:       — Вы переехали сюда прошлой осенью, но ты, кажется, не торопишься ничего узнать о наших краях. Настолько не лежит душа?       Барыш приподнял бровь. Разумеется, он догадался, к чему она вела.       Прежде чем они завели светский разговор, миссис Моффат пять с лишним минут безуспешно пыталась вывести его на разговор об англо-шотландских взаимоотношениях.       — Не в этом дело, — осторожно заметил Барыш. — Я… не совсем хотел оставлять свой дом.       Миссис Моффат покачала головой.       — Я понимаю, уезжать нелегко. Не каждому это дано, и, если честно, я никогда не смогу понять людей, которые это делают.       Барыш смерил фотографию на стене внимательным взглядом, но открыть рот не решился. Миссис Моффат поспешила воспользоваться его замешательством по-своему.       — Но тебе не может здесь не нравиться, верно? — прищурилась она. — Здесь есть то, чего нет нигде. Покой, размеренность. Солнце заходит сюда, как в гавань. Не найти лучше места, чтобы осмыслить каждый шаг в своей жизни.       Барыш беззвучно цокнул. Он никогда не намеревался осмыслить свою жизнь. Наблюдая за умирающим днем, он ни о чем не думал.       — Иногда я впадаю в такую ярость, — вдруг поморщилась миссис Моффат. — Думаю: неужели к этому все и шло? Неужели скоро здесь никого не останется, дамба разрушится, провода осядут и будут залиты приливной водой, а в Абердине зевнут и пожмут плечами? Но потом я понимаю, что мы такие не одни. Все мы боремся за существование, идентичность, язык. Где-то прибывает, где-то убывает… В Крови убывает всегда, — невесело хмыкнула она. — На выборах национальная партия обещала, что займется малыми деревнями. Надеюсь, это произойдет скоро.       Где-то действительно убывало, где-то — прибывало. Барыш скорчил рожицу и подумал: «Замкнутый круг».       Миссис Моффат поддерживала Шотландскую национальную партию. Судя по тому, как много уделялось ей внимания на местных каналах, ее поддерживали почти все в Абердиншире.       Барышу, разумеется, было до лампочки. Он вспомнил о другом. Тут же спросил, чтобы снова не быть втянутым в разговор, в котором ничего не смыслил:       — Неделю назад вы сказали, что ждете гостей. Они приехали?       Миссис Моффат задумчиво разглядывала овсяное печенье, которое держала в руке. Оно было очень вкусным, очевидно, домашним. Барыш не стал слишком наседать на него из приличия.       — Нет, — холодно ответила миссис Моффат. — Приедут на следующей. Наверное.       — Это… ваши родственники? — нахмурился Барыш.       Миссис Моффат промолчала. Прошло несколько секунд, прежде чем она вернула себе прежнюю собранность и с готовностью на него взглянула:       — Если захочешь, приходи. Увидишь сам.              Барыш пришел. К тому моменту он уже шмыгал носом и вынужденно засыпал на правом боку. Если бы не возможность придвигаться спиной к Фырату и укладывать его руку себе на талию, Барыш бы ходил надутый целыми днями.       Узнав, что он собрался навестить миссис Моффат во второй раз, Фырат, к слову, тактично промолчал. Если на его лице и отразилась эмоция, то она была мгновенно скрыта за кружкой с горячим чаем. Барыш был близок к тому, чтобы заразить Фырата насморком, но тот упрямо держался.       Барыш притворно закатил глаза и, распахнув входную дверь, вышел за порог дома. Закутавшись в куртку, он побрел в восточную сторону деревни. Ему стоило большого труда не развернуться и не оглядеть дом, совсем недавно обшитый свежей вагонкой. Нам ней им с Фыратом пришлось знатно попотеть.       Барыш постучал в дверь дома миссис Моффат. Тот находился ближе всего к холмам. Барыш запоздало подумал, что миссис Моффат, должно быть, была в курсе его странного вечернего увлечения — и поэтому почти точно описала то, что Барыша привлекало в здешней природе.       Ее дом был зеленый не только на кухне, но и снаружи. За ним располагался огороженный низким забором сад. Посреди, на крупной плитке, располагался переносной стол и несколько стульев с тонкими витыми деталями; к столу вела дорожка из гальки, по обе стороны которой были огорожены пустые клумбы. Когда Барыш проходил мимо дома миссис Моффат более ранним летом, то не обращал внимания, росли ли там цветы. Судя по тому, что миссис Моффат старательно собирала их при их первой встрече, могли.       Барыш опустил руки в карманы и принялся оглядываться вокруг. К двери никто не подходил. Тогда Барыш снова поднес кулак к дереву — но стучать во второй раз не пришлось. Дверь открыла маленькая девочка с собранными в высокие темные хвостики волосами, аккуратно подстриженной челкой и огромными карими глазами. Барыш непонимающе на нее уставился.              У миссис Моффат были дети. Как большинство выходцев из Крови, они разъехались по крупным городам. Старшая дочь, Маргарет, давно вышла замуж, перед этим осев в Эдинбурге. Барыш боялся представить реакцию миссис Моффат: она не казалась смирившейся даже сейчас.       У Маргарет была дочь. Иногда родители привозили ее к миссис Моффат и оставляли на выходные.       Дочь звали Вивиан.       Она осмотрела Барыша со смесью неуверенности и любопытства, прежде чем пустить в дом.       Дальше ничего не изменилось. Миссис Моффат точно так же появилась у порога, взяла куртку Барыша (тот пусть и поздно, но утеплился) и приказала идти на кухню. Вивиан убежала в гостиную, держа под мышкой плюшевого Стича. На вид ей было лет шесть-семь.       Кончался август, она должна была не ходить в школу уже второй месяц. Видимо, миссис Моффат была не лучшей матерью (и снова — сходства не наблюдалось), раз ее дочь так неохотно отправляла ей внучку даже на каникулах и никогда не оставалась сама. Барыш не мог судить: он сам ненавидел Захида Йесари до помутнения рассудка.       Миссис Моффат была обманчиво холодна с Вивиан. Оставив Барыша на кухне, она проследовала в зал и окликнула ее. До Барыша донеслось умеренно строгое:       — Вивиан, ты начала заниматься? Твоя мать сказала, что тебе следует повторить сольфеджио к учебному году.       Барыш невольно обратился в слух.       Когда миссис Моффат показалась на кухне, он не мог не задать вопрос. Оказалось, Вивиан отдали в музыкальную школу в Эдинбурге. Приближался первый год обучения, но перед этим Вивиан ходила на курсы подготовки к игре на фортепиано для детей. Там ее учили осанке, расслаблению рук, помогали разработать пальцы. Барыш прокусил себе щеку, вслушиваясь в отстраненный рассказ миссис Моффат.       Он прошел через то же самое, но на дому. Первый урок с нудным учителем он проплакал, на второй пришел с кислым лицом и занимался с вселенской апатией. У Саваша получалось лучше и, что не удивительно, с самого начала.       Вивиан не выглядела так, будто горела желанием заниматься. В тот день Барыш видел ее еще два раза. В первый — когда она вбежала на кухню и спросила, прошел ли отведенный на занятие час. Второй — когда она заглянула снова, держа в руке того же Стича. Барыш прекрасно понимал ее интерес к незнакомцам. Он подмигнул ей, поднимаясь со стола и готовясь уходить.       Вивиан хотела играть и быть ребенком. У нее были маленькие детские щеки с ямочками и живой взгляд. Миссис Моффат изо всех сил старалась делать серьезный вид, но под конец Барыш понял, что она не могла устоять. У Вивиан забавно не хватало передних молочных зубов — Барыш вспомнил себя с Савашем в ее возрасте.       Скорее всего, родители Вивиан отдали ее в музыкальную школу из-за собственной занятости. Миссис Моффат упоминала о какой-то крупной компании, но Барыш не уловил название. Маргарет покинула Крови, потому что здесь не было перспектив. Каким бы вырос Барыш, не владей Захид Йесари бизнесом в Стамбуле?       Старое пианино на чердаке Барыш обнаружил через день, когда Фырат уехал в более западный Макдафф за ламинатными листами. Пианино стояло в темном углу за дверью, накрытое толстой пленкой.              

***

      Барыш бережно закрывает крышку пианино. Поднявшись со стула, придвигает тот ближе. И Барыш, и Фырат уже позавтракали, на плите стоит свежесваренный кофе — новый, взамен того, что сбежал, пока они перетягивали пианино. Фырат свой уже выпил, поэтому Барыш без стеснения выливает в свою любимую широкую кружку оставшуюся половину и делает первый глоток.       Кофе не горячий. Барыш относит кружку на стол и, поместив ее на подставку, усаживается на один из двух стульев. Почти весь стол занимают ноты — Барыш принес их из спальни, но на прикрепленном к пианино пюпитре не разложил.       Он пробегается по ним взглядом, раздумывая, что бы еще упростить. Пьеса Майера — возможно, не самое легкое, что можно дать пусть и одаренному, но все же ребенку.       Закончив, Барыш ставит кружку в раковину и выходит в гостиную. Ноты он забирает с собой, чтобы сложить в ровную стопку и отнести обратно в спальню. До нее Барыш не доходит: останавливается посреди прохода и бросает косой взгляд на входную дверь.       Чуть левее нее есть небольшое завешенное окно. Фырат должен докуривать вторую сигарету и скоро вернется.              

***

      Барыш учил Вивиан игре на пианино. Если из его воспоминаний о детстве и осталось что-то хорошее, так это музыка. Сначала он сопротивлялся, но, когда из-под его пальцев полились первые осмысленные мелодии, не устоял. Учитель хвалил его больше, чем Саваша. Тот играл технично, но воспринимал музыку как алгоритм. Из них двоих с чувствами — неважно какими — лучше справлялся Барыш.       Барыш видел в Вивиан чувства. Любопытство, внимательность к деталям, полет фантазии. Жажду похвалы, которую она, вероятно, недополучала от родителей, и страх неодобрения. Барыш прошел через все это сам. Убийство души ребенка — преступление. В свое время, правда, Барыш об этом позабыл.       — Что это такое? — спросила Вивиан, широко распахнув глаза.       Барыш развернулся и хмыкнул.       Они сидели в их с Фыратом доме, Вивиан — на стуле недалеко пианино, болтая ногами, Барыш — рядом с ней, на корточках. Он проверял педали пианино.       Вивиан смотрела на стопку листов на кухонном столе.       — Ноты, — ответил Барыш. — Я тоже играю.       Вивиан, очевидно, задумалась.       В тот день у Барыша впервые идеально получился Рахманинов. Он сыграл его Вивиан и, закончив, просидел несколько секунд в абсолютной тишине, вдыхая и выдыхая. Отзвуки минорных тональностей вселяли чувство тревожности, впрочем, они тут же тонули в воздухе, и Барыш в них не застревал.       — Красиво, — шепотом протянула Вивиан.       Барыш улыбнулся уголками рта. От усердия у него взмок лоб.       Все началось, когда Барыш пришел через неделю после знакомства с Вивиан и застал ее сидящей за кухонным столом. Она держала в руках какую-то цветную книгу, сперва Барыш подумал, что со сказкой. Оказалось, это был учебник по сольфеджио. В процессе чтения Вивиан хмурилась и то и дело высовывала кончик языка.       — Ты хочешь играть на фортепиано? — спросил Барыш, украдкой подглядев содержание страницы учебника.       Вивиан перевела взгляд на Барыша. Такой же любопытный, как в прошлый раз, но, очевидно, смазанный усталостью после чтения.       — Не знаю, — пожала плечами Вивиан. На этот раз ее волосы были тоже собраны в хвостики, разве что на тех красовались белые банты. — Мама говорит, что это красиво и помогает в развитии.       Барыш не понимал, зачем продолжил разговор. Но миссис Моффат была занята в гостиной, а чай все еще заваривался. Барыш сел напротив Вивиан. Теперь их разделял обеденный стол.       — Это красиво, — закивал Барыш. — Тебе нравится море? Тебе когда-нибудь говорили, что музыкой можно его описать?       — Описать море? Это как?       Барыш пожал плечами.       — Не знаю. Никто не знает. Но порой бывает, что ты закрываешь глаза и представляешь его. Твои пальцы ложатся на клавиши, и, пока они мягко по ним перемещаются, ты видишь, как у берега перетекают волны. Но затем ты берешь престо, и начинается шторм. — Барыш не заметил, когда начал задумчиво водить пальцами по столу. — То же самое с солнцем, небом, ветром, холмами и утесами — с чем угодно. Что тебе нравится?       Вивиан задумалась.       — Наверное, цветы, — закусила губу она. — Они вкусно пахнут, я подарила их маме, когда она за мной приехала.       Барыш довольно закивал. Что ж, вероятно, свою мелодию имели и цветы.       Для миссис Моффат занятия Вивиан с Барышем означали, что она могла видеть внучку не через раз, а каждые выходные, даже с началом учебного года. Тот приближался, и от Барыша не укрылось, что миссис Моффат стала нервной. Оживившейся Вивиан не пришлось ее долго уговаривать.       На первое занятие Барыш не готовил ничего грандиозного. Он хотел понять, чему научили Вивиан на курсах подготовки. Он также умел определять, как быстро пойдет обучение. Вивиан сразу доказала ему, что практик из нее выйдет неплохой. В свое время Барыш увидел музыкальный талант в Джане, но Саваш, разумеется, вознамерился все погубить.       Фырат не знал, что Барыш пригласил в дом Вивиан. Фырат не знал о ней ничего, кроме имени и родственной связи с миссис Моффат. В тот день его все равно не должно было быть в Крови как минимум до заката, так что Барыш решил лишний раз не испытывать судьбу. Что-то подсказывало ему: не нужно. Не стоит. Нельзя разрушать.       Разумеется, по закону Мёрфи Фырат вернулся раньше. Барыш стоял возле пианино и вслушивался в несколько неровный темп. Вивиан старалась, но для начала ей бы пригодился метроном. Барыш раздумывал над тем, как бы сказать миссис Моффат. Судя по всему, с деньгами у родителей Вивиан проблем не было.       Вивиан закончила играть, Барыш похвалил ее. Повторил, над чем поработать, и сказал сильно не наседать на сольфеджио. Следующее их занятие было последним перед началом учебного года — Барыш объяснил бы ей азы сам.       Оказалось, он так усердно вслушивался в игру Вивиан, что не услышал скрип входной двери. Они с Фыратом смазали петли, теперь звук был терпимый, и все же, будь Барыш не так сосредоточен, он бы расслышал.       Вивиан взяла с собой тетрадь с записями, громко попрощалась с Барышем, не забыв сказать спасибо, и направилась к выходу. С Фыратом она поздоровалась точно так же уверенно и с широкой улыбкой — видимо, поняла, что чужаки не заходят в дом так открыто.       Барыш молчал и не знал, куда деть руки.       Вивиан ушла, Фырат ничего не сказал. Но Барыш догадывался, о чем он думал.       Фырат не видел Назлы больше десяти месяцев. Барыш привык находиться вдалеке от Джана, привык считать его почти не своим — Фырату, разумеется, так делать было незачем. У Вивиан был такой же открытый взгляд, как у Назлы. Она так же открыто улыбалась незнакомцам.       Фырат оперся спиной о стену возле прохода в кухню. Он не смотрел на Барыша, но тому стало не по себе. Фырат потянулся в нагрудный карман куртки. Там он хранил сигареты.       Барыш настиг Фырата, когда тот направился к выходу. Беспомощно выставив руку вперед, Барыш протараторил:       — Фырат, стой. Подожди.       Вышло даже хуже, чем он думал. Барыш не был уверен, что Фырат заметил, но к своему стыду он не сдержал дрожь в голосе.       Фырат стоял к нему вполоборота. Шумно выдохнув, он опустил веки.       Барыш потянулся к его предплечью. Выдавил из себя:       — Прости.       Брови жалостливо опустились сами по себе. Барыш не успел дотронуться до Фырата: тот отвел руку и положил ее на ручку двери.       — Барыш, — сказал Фырат. — Дай мне время.       Вскоре в гостиной стало мертвенно тихо.              

***

      Барыш вспоминает об этом как о незначительном эпизоде. Разумеется, Фырат не мог не понять. Вивиан и Назлы были не единственными любопытными и дружелюбными детьми на земле. Они были разные, больше чем за год обучения Вивиан Барыш убедился в этом сотни раз. Различия складывались из отличий как культур, так и воспитания.       Фырат был хорошим отцом, Назлы никогда не стала бы беспокоиться, что он ее осудит или посчитает ее усилия недостаточными. Барыш пытается отучить от этого Вивиан, но в глубине души знает: это навсегда останется чертой ее характера.       Хлопает входная дверь, и Барыш отмирает. Фырат стягивает с себя куртку и ботинки.       Погода за окном портится — красный закат прошлым вечером был предзнаменованием. На земле сходятся тени от туч, на гальку рядом с дамбой выплескивается все больше воды. Рыжий рассвет просеивается через затянутое небо, как через сито.       Барыша клонит в сон, несмотря на кофе. Так с ним всегда: если он недосыпает, то вынужден либо терпеть до конца дня, либо восполнить баланс сна позже. Сил на первое у него нет. Сложив руки с нотами за спиной, он делает шаг вперед. В спину Барышу дышит дурацкое желание нетерпеливо перекатиться с пятки на носок.       Фырат вешает куртку на крючок, когда Барыш спрашивает:       — Тебе сегодня куда-то нужно?       — Нет, — отвечает Фырат, развернув к нему голову.       Барыш облегченно выдыхает.       — Ясно.       — Что-то случилось?       Он не уверен.       Возможно, он не хочет, чтобы Фырат уезжал. Да и кому придет в голову покидать дом в такую погоду? За два года в Крови Барыш знал все ее повадки. Сегодня он точно достанет ненавистные ему сапоги.       Фырат останавливается напротив Барыша. Тот поднимает голову, учуяв привычный запах сигарет. В последние месяцы Фырат курит все чаще, но Барыш молчит, не чувствуя за собой права вмешиваться. Возможно, ему стоит. Еще более возможно — ему стоит держать рот на замке. Иллюзии и надежда опасны, если ими злоупотреблять. Барыш не помнит, чтобы Захид Йесари обмолвился о чем-то подобном, но он определенно мог.       — Барыш.       Ладонь Фырата ложится ему на щеку. В такие моменты в груди Барыша расплывается теплое и тягучее умиротворение, и ему кажется, что оно не спадет, даже если вокруг заревет штормовой ветер и треснет земля.       Тени ползут по подоконнику и опускаются на пол кухни. С юго-востока несется приглушенный вой.       Барыш смотрит на Фырата. Тот внимательно изучает его в ответ. Барыш ощущает легкое поглаживание на щеке, прежде чем не выдерживает:       — Я хочу спать, пойдем.       Фырат хмыкает.       — Не думал, что ты не справишься сам.       — Выгляни ты уже в окно, — фыркает Барыш. — В такую погоду годится только подохнуть.       — Надеюсь, от скуки.       Барыш морщится:       — От нее тоже.       Изо рта Фырата вырывается смешок. Наконец, до Барыша доносится тихое:       — Ладно. Не уверен, что вытерплю тебя в противном случае.       Барыш победно улыбается. Развернувшись, он направляется к спальне, все еще с нотами в руках. Фырат за ним не идет, но Барыш знает, что вскоре на пороге комнаты появится и он. Краем уха Барыш слышит, как щелкает выключатель справа от двери в спальню. По всей видимости, Фырат решает сменить одежду после дождливой улицы. Барыш заметил, какой влажной была куртка, но морось не должна была пощадить и штаны.       Барыш кладет ноты на стол. Другие листы так и валяются за столом с прошлого дня. Барыш нехотя опускается и складывает их тоже.       Он завешивает плотные шторы, чтобы темнота за окном не мозолила глаза. За спиной слышатся шаги.       Фырат.       Фы-рат.       Кажется, так у Барыша бьется сердце.       

      3

      Прошло больше года с тех пор, как они оказались в Крови. Барыш стоял в затемненном углу гостиной, закрывая спиной свет торшера у дивана, и копался на столе с инструментами. Телевизор шел на минимальной громкости, Барыш косо на него поглядывал.       Референдум двадцать третьего года окончился ничем. Шотландия не получила независимость, хоть отрыв был минимален. В Эдинбурге вспыхнули протесты.       Вивиан собирались привезти в Крови на рождественские каникулы, но Барыш расслышал, как диктор монотонным голосом сообщила: в связи с опасностью на улицах учебу во многих школах отменяли раньше. Понимать абердинширский говор получалось все так же средне.       Барыш выругался, чуть не уронив тяжелый ящик. Чертов автомобиль за домом — когда-нибудь он до него доберется. Но, похоже, не сейчас. Барыш не нашел торцевых ключей, да и за время поиска затея ему разонравилась. Он непременно съездит в Макдафф на машине Фырата и докупит, что нужно. Возможно, съездит Фырат: Барыш не был уверен, насколько безопасным было для него соваться в новое место.       Наконец, диктор замолчала. Картинка сменилась, Барыш увидел съемку площади Святого Андрея с коптера. На вечерних дорогах стали собираться протестующие с национальными флагами. Похоже, это был прямой эфир.       Барыш решил, что разберется с инструментами позже. Он развернулся и проследовал в туалет, чтобы вымыть руки. Наконец, со всем покончив, он снова оказался в гостиной. Из кухни тянулся аромат запеченного мяса.       Барыш не любил готовить на газовой плите и уж тем более использовать духовку среднего качества. Неудивительно, с обустройством кухни его (Саваша) прошлого дома, но все равно обидно. Пару месяцев назад Барыш попытался и, спалив половину кухни, решил держаться подальше. Вышедший из комнаты на запах гари Фырат ничего не сказал — лишь молча приложил пальцы ко лбу.       Барыш сел напротив телевизора и откинулся на спинку дивана. Накренив голову, он рассматривал съемку с квадрокоптера. Протестующих за время его отсутствия немного прибавилось, появились люди с плакатами.       — Почему они не возьмут власть силой? — спросил Барыш. Он повысил голос так, чтобы его было слышно из кухни. — Та же Шотландская национальная партия. Пусть, в конце концов, захватят правительственные здания.       — Вспомни наш шестнадцатый год, Барыш, — через несколько секунд раздался голос Фырата.       Барыш нахмурился. Вообще-то, шестнадцатый год он провел в Штатах, наслаждаясь двойным гражданством и деньгами Захида Йесари.       — На голову встали все полицейские участки, — продолжил Фырат. — Нас, кто оставался работать ночью, тоже прервали. Провели инструктаж, что делать в случае штурма, даже для простых адвокатов. Думаешь, штурм был? — Чтобы не показаться полным идиотом, Барыш предпочел дождаться, пока Фырат ответит на вопрос сам. — На улицу вытащили людей, они заговорили так, как было угодно власти. Никто так и не узнал, на чьей стороне было большинство. Поверь, в Англии не будут проводить опросы, так что там не узнают тоже.       Барыш не дослушал последнее предложение. Сердце вдруг заколотилось быстрее: Фырат впервые завел разговор о прежней работе.       — И что было дальше? Что ты сделал?       — Продолжил выстраивать линию обвинения по своему делу, — ответил Фырат. — С интернетом были проблемы чуть ли не во всей стране, но для нас и силовых ведомств, понятное дело, сделали исключение. Как только я увидел съемку толпы, осуждающей переворот, то все понял и продолжил читать экспертизу. Я никогда не был сторонником власти, Барыш, — добавил он, — но так ее не побеждают.       В глубине души Барыш всегда знал позицию Фырата. Когда он говорил о справедливости, то имел в виду не государство, а общество. Не решения, а закон. Не месть, а механизм превенции.       Тут Барыш себя прервал.       Потому что больше Фырат о справедливости не говорил. Ни разу, ни слова с тех пор, как они здесь оказались. Барыш сглотнул, осознав, что тупо уставился в телевизор и, кажется, пропустил последние слова Фырата.       Барыш поднялся с дивана и выключил телевизор. Живот призывно заурчал, Барыш зашагал на кухню. Отогнав лишние мысли, он перешагнул порог. Здесь было светло и тепло. Барыш отодвинул стул и молча уселся. Продолжать разговор было необязательно — ему просто хотелось находиться поближе.       Возможно, всегда.       За окном было тихо. Зимой восточный ветер, как ни странно, утихал.              Изредка Фырат делал наброски на бумаге. Барыш помнил, что у него хорошо получалось, еще с тюремных дней. С тех пор Фырат себе не изменял: в прикроватной тумбе лежали капиллярные ручки в основном темных оттенков, на столе — плотная бумага больших форматов.       Чаще Барыш не понимал, что он изображал. В резких, порывистых штрихах порой угадывались скалы, но Барыш не видел таких нигде поблизости. Наверное, так выглядели бы Грампианские горы, но уж точно не утесы Каллихана. У Барыша складывалось ощущение, что рисунки Фырата мог расшифровать только сам Фырат. Он оставлял подсказки, которых было по определению недостаточно. Хлебная крошка, по которой было невозможно пройти.       Барыш не понимал, делал он это намеренно или нет.       Барыш никогда не спрашивал.       Чаще он боялся увидеть на бумаге один-единственный, черный, как тень скалы, силуэт.       Еще Фырат ездил в Пеннан. По размеру тот явно превышал Крови, но переживал такой же закат эпохи. Из Пеннана уезжали, не видя смысла жить в месте без интернета и связи. Как и все рыбацкие деревни, Крови и Пеннан оставались не покинутыми в основном старшим поколением. На смену съехавшему младшему иногда приезжали сезонные туристы, но чаще обе деревни пустовали.       В отличие от Крови, в Пеннане дома сдавались чаще на территории самой деревни. Та была просторней, имела проезд для автомобилей и даже небольшую кофейню. Барыш слабо интересовался подобными вещами, но знал: всем добром владели местные.       Все началось, когда Фырат и Барыш побывали там проездом. Они ехали из Абердина и решили остановиться. На дворе был ноябрь двадцать третьего года, от зябкого холода разбежались не то что туристы — даже местные. На улице не было ни живой души, на волнах раскачивались привязанные к пирсу разноцветные лодки. Причал так же пустовал.       Когда Фырат и Барыш зашли в одиноко примостившуюся с краю кофейню за теплым кофе и перекусом, оказалось, что клиентов не было и там. За стойкой широко улыбалась еще не совсем старая, стройная женщина в желтом фартуке и чепчике. Барыш потягивал слишком горький кофе, болтая ногой за стойкой, пока Фырат — видимо, от нечего делать — разговорил женщину. Выяснилось, что она владела кофейней и несколькими домами неподалеку вместе с мужем. Как водилось в здешних местах, их дети съехали, оставив массивное что-то на плечи застрявших в прошлом веке стариков.       Барыш и оглянуться не успел, как упустил нить разговора. Но, когда он очнулся, Фырат сидел справа от него и напряженно пролистывал какие-то Бумаги. Барыш вытянул голову, приглядываясь.       — Что за?..       Он не понял ни слова. Очевидно, это была какая-то бешеная разновидность канцелярского наречия, с обилием аббревиатур и цифр. Барыш посмотрел на бумаги, затем перевел взгляд на Фырата. Женщина тоже не сводила с него глаз. Она будто пыталась считать его мысли по одному лишь виду.       — Все ясно, — сказал Фырат. Барыш нахмурился: ему ясно не было. — Вам ничего менять не придется, под ограничения вы не подпадаете.       На лице женщины отразилось облегчение. Она всплеснула руками и воскликнула что-то неопределенное.       Так у Барыша в руках оказался еще один кофе средней паршивости, а Фырат — Барыш долго хлопал глазами, таращась на него, пока он неспешно вел автомобиль, — заработал себе сомнительную, по мнению Барыша, репутацию. Барыш не сомневался, что Фырат мог разобраться в местном праве быстрее, чем кто-либо еще. Чего Барыш не понимал — как он с легкостью сходился со странными людьми, держа их при этом на расстоянии.       Женщина из кофейни и ее муж сдавали дома туристам, некоторые — по трасту от съехавших владельцев. Судя по тому, что Барыш увидел в кофейне, бизнес в гору, вполне вероятно, не шел. Фырат не консультировал их из высоких побуждений или денег. Барыш подозревал, что он просто скучал по прежней работе. Мозгу требовалось ничтожно мало, чтобы растерять даже самые важные знания. Барыш забыл почти все, чему обучился в Штатах, пока посещал стамбульские клубы.       С мышечной памятью, однако, было иначе. Как уже выяснилось, играть на инструменте Барыш не разучился.       Чаще он практиковался, когда Фырата не было. Барышу требовалось полное уединение, тогда он мог не отвлекаться и заново проигрывать один и тот же такт, порой часами, доводя до совершенства каждый оттенок и полутон. Но избежать компании удавалось не всегда. В такие моменты Барыш ощущал себя странно. Бывало, от неловкости в присутствии Фырата у него соскальзывали пальцы, бывало — он выдавал лучшую игру за недели или даже месяцы.       Однажды Фырат слушал в его исполнении «Бурю» Бетховена. Барыш так увлекся, что забыл перелистнуть ноты, но оказалось, что за время практики он выучил все наизусть. Он не заметил, как пролетело время. Закончив, как часто было со сложными в эмоциональном плане произведениями, он тяжело дышал. Ему казалось, что он мог свернуть Грампианские горы.       Фырату нравилась его игра. В отличие от Барыша, он поступил в музыкальную школу пусть и поздно, но по своему желанию. Бросить пришлось, потому что нужны были деньги: к тому времени у матери Фырата диагностировали третью стадию, и ей пришлось уйти со второй работы. Отец Фырата, разумеется, не объявился.       Играя, Барыш действительно представлял перед собой местные пейзажи. Но на самом деле ненамеренно — а не так, как он описал Вивиан. Дело в том, что Барыш поднимался на холмы каждый день. Засыпая, он видел рыжее закатное солнце. Оно шумело, как море, но более тихо и зловеще.       Иногда Барыш представлял, как ветер с юго-запада сдувал солнце прочь. Благо, он до Крови не долетал.       Прошло полтора года с их приезда, когда Барыш начал считать количество выкуренных Фыратом сигарет. Так Барыш и вышел на предполагаемые полпачки — если не считать все, чему свидетелем он стать не мог. Иногда Барыш подумывал закурить за компанию: возможно, вместе будет легче бросить. Затем Барыш подумал, что не стоило.       Когда он курил, еще в далеком прошлом, то делал это в одиночестве. Из головы вылетали лишние мысли, отступала обида на Захида Йесари и Саваша, тоска по Бюге и Джану.       Фырату было о чем подумать и без Барыша.       Возможно, без Барыша Фырату было легче дышать.       Барыш не помнил, когда впервые запретил себе надеяться. Возможно, когда с его губ слетело то самое «Прости», или минутой позже, когда он осознал, насколько оно было ничтожным.       Той ночью к Барышу в сон постучался Захид Йесари и завел старую шарманку, но больше Барыш не огрызался. Он размышлял над его словами, находясь в странной невесомости, посреди иссиня-черной комнате, похожей одновременно и на ту, в которой Фырат запер его еще в Турции, и на ту, что Барыш запер на ключ спустя год пребывания в Крови. Пространства смазывались, Барыш видел черный стык миров. Они образовали замкнутый круг.              Зимой в доме миссис Моффат было тепло. А если добавить к теплу горячий чай — самое то для продрогшего Барыша. От одного края деревни до другого было пару минут ходьбы, но от моря веяло ледяным холодом.       Миссис Моффат по-прежнему негодовала по поводу результатов референдума. Шотландская национальная партия инициировала новый, на следующий год, но парламент пока колебался.       Барышу было все равно. Он сомневался, что эта информация продержится в его голове чуть более месяца.       Он не был готов, что миссис Моффат огорошит его еще более странным вопросом:       — Как давно вы вместе?       Разумеется, он понял, что она имела в виду, но ответить ему было нечего.       — Мы не вместе.       — Разве? — несколько разочарованно (похоже, своими аналитическими способностями, в которых, как миссис Моффат казалось, ей не было равных) протянула она. — Но я была уверена…       Барыш пожал плечами. Он похитил еще немного овсяного печенья из тарелки на столе и приготовился отхлебнуть чая. Миссис Моффат испытывала Барыша строгим взглядом.       Барыш заерзал на стуле. Вынужденно отложив печенье, он вздохнул.       — Вам не понять, но это невозможно. Я… кое-что сделал.       Объясняясь, он ничего не ощущал. Внутри все было словно выедено.       — Ой ли? — сощурилась она.       Барыш вопросительно повел головой.       — Мой муж умер пять лет назад от разрыва аневризмы. Он годами не давал мне жизни, его любимым местом был паршивый паб в Абердине, где он и его дружки по выходным тратили последние деньги. Если бы не моя покойная мать, я бы выгнала его из дома и не мучила ни себя, ни детей. В последние годы, когда у него обнаружили проблемы с сердцем, он бросил пить, однако я не простила его. Но знаешь что?       Барыш молчал. Подобные слезливые истории его не трогали, поэтому он просто делал вид, что слушал.       — Мы были вместе, дорогой, — сказала миссис Моффат. — Не припомню ни одного полугодия, когда бы я не ходила к нему на могилу.       На этом тему с мужем она закрыла, и больше они к ней не возвращались. По пути в дом Барыш ни о чем не думал.       Пару недель спустя он увидел, как Фырат выбросил какой-то блокнот в урну возле дома. Барыш помнил этот блокнот, хоть не знал, что именно Фырат туда записывал. Он открывал его нечасто и клал в одно место, в верхний ящик комода в спальне. Барыш туда заглядывать не осмеливался.              

***

      К вечеру все окончательно погружается в неестественную тьму. Ни проблеска света, ни намека на затишье. Ливень чередуется с сырым ветром без дождя, галька и песок наверняка смешиваются, пока их третируют то один, то второй.       Барыш проводит полдня на засланной кровати, читая книгу. На чердаке настоящие кладези литературы — Барыш сомневается, что перечитает все, даже если проведет так ближайшие полгода. Он занимается своего рода коллекционированием: расставляет прочитанное в ряд по датам, забивает этажерку слева, тесня книги Фырата. Тот может лишь закатывать глаза, но, в самом деле, не бросать же стопки на пол?       Они с Фыратом почти управились с домом, через пару месяцев останется разобраться с стенающей от старости лестницей на второй этаж и сделать что-то с чердаком. Запертую на ключ комнату Барыш трогать не хочет, но, похоже, придется заглянуть в глаза и ей. Из гостиной раздается попеременный шум — Фырат перебирает инструменты.       В данный момент Барыш пытается осилить Байрона. Миссис Моффат никак не могла угомониться: ни встречи без напоминания о его абердинском происхождении. Пусть в последнее время Барыш и не бывал у нее чаще, чем раз в две недели, ее самодовольное выражение лица приходило на ум каждый раз, когда он смотрел на обложку с задумчивым профилем Байрона.       «Мало кто знает, где была его настоящая родина. Очередная ложь Лондона, дорогой!»       Барыш перелистывает страницу. Из-за тонов спальня кажется теплой, даже несмотря на дождь снаружи. Впрочем, забраться в теплую толстовку ему все же приходится.       Когда дождь закончится, Барыш вернется на холмы. Надев сапоги, пойдет по грязи, и вынужденно принесет ее на порог дома. Барыш старается не упускать море. После бури оно всегда выглядит провинившимся.              

***

      Летом он часто расхаживал по окрестностям. Выбирал дни, когда большинство местных занимались своими делами, и отворял дверь.       Солнце то висело над головой, то, спускаясь, светило в лицо. Барыш мерно прогуливался по узкой асфальтированной дороге. Когда желто-рыжий диск вынуждал его щуриться, он следил за неспешным перемещением собственных ботинок. Реже Барыш таращился по сторонам и наблюдал за уходящими вдаль пестрыми лодками. Люди в Крови не изменяли традициям.       Иногда он удивлялся, как здесь в принципе появился асфальт. Местные были тихими, неразговорчивыми, даже угрюмыми. Оно и понятно: оставленные детьми в глуши без интернета, со светом, сбоящим с каждым порывом дождливого ветра, они имели право вести себя и похуже.       Если асфальт и положили по инициативе местных, а не муниципалитета в Абердине, то обговаривали его появление очень долго. Скупая полоса у гальки — все, на что хватило соседского доверия.       Преодолев холмы, Барыш от них отдалялся. Он шагал по траве и песчаным тропам по направлению к Каллихану и Пеннану.       Летом было тепло и сухо. Можно было даже ненадолго снять ветровку и погреться на солнце. Барыш останавливался после пяти минут ходьбы, стягивал ветровку, оставаясь в одной футболке. Положив ветровку на траву, усаживался сверху и доставал листы с нотами.       Уже не для Вивиан — для себя. Он добавлял заметки, помечал, что у него не получалось и над чем стоило поработать.       Барышу нравилось лето, хоть в Крови оно было не настолько живописным, как в Каллихане. Барыш был там с Фыратом этой весной, намного позже остановки в Пеннане. Барыш стоял на пустынном пляже, задержав дыхание, и наблюдал за далеким утесом. Волны упирались в тот, не смея даже взбираться по вертикальному спуску. Кое-где утес был покрыт зеленью, но в остальном трава еще не успела налиться красками. На противоположной стороне утеса находился вход в полуразрушенную морскую пещеру. Местные называли это место Адским дымоходом. Прочитав об нем впервые, Барыш не сдержал смешок.       Если бы не вероятность быть пойманным, Барыш исследовал бы все побережье. Поехал бы на восток, затем свернул на юг, к Абердину. Прошелся бы улицам из гранита, полюбовался на остроносые башни. Барыш видел репортажи из центральных площадей, в них темно-серые шпили упирались в светло-серое небо.       Абердиншир находился в дождевой тени Грампианских гор. Если бы не они, штормило бы чаще и сильнее. И все же порой не справлялись даже они.       Тогда до Барыша долетал свист юго-западного ветра.       Захид Йесари обосновался в Штатах. Бюге забрала Джана и Назлы и улетела туда же, Саша с Фукарой исчезли, Рафи, кажется, выбрал себе нового короля. Захид Йесари сильно постарел. С трудом опирался на палку, чаще причитал и ныл о болях в спине. Барыш мечтал, чтобы он корчился в предсмертных муках, но затем вспоминал о деньгах, которые капали Фырату на тайный счет раз в полгода. Не сравнится с тем, как Барыш привык жить раньше, — но хоть что-то.       Барыш хотел бы услышать что-нибудь о Саше. Уехала ли она? Куда уехала? Быть может, на полузабытую родину? Возможно, она искала Барыша, пыталась засечь сигнал, которого в Крови не было. Его детка никогда не сдавалась, но иногда он думал, что лучше бы сдалась. Он предпочел бы знать, что она жива и безопасности, а не лежит в холодном карцере. Или, того хуже, в земле.       Юго-западный ветер был сосредоточием прошлого. Воздух, который он мог с собой принести, был губителен. Барыш передумал вдыхать его, возможно, слишком поздно — но кто его мог осудить?              

***

      Ночью пропадает свет. За стенами дома беспокойно колосится море, но самое буйство происходит у горизонта. Барыш не видит, но знает, как дыбятся черные волны и с силой снарядов вгрызаются себе в хвост.       Он встает с кровати, намереваясь сходить в туалет. Во сне он выскользнул из объятий Фырата и запутался в одеяле — приходится долго провозиться, прежде чем откинуть его. Наконец, Барыш поднимается и тихо приоткрывает дверь.       В гостиной так же тихо, как в спальне. На кухне мерно отсчитывают время часы, под ногами поскрипывают половицы. Барыш возвращается обратно в спальню, когда краем глаза улавливает свет слева. Через шторы на кухне проникает узкая белесая полоса, затем свечение озаряет обеденный стол, стулья и даже стены. Барыш вздрагивает, слыша чрезвычайно близкий раскат грома. Открыв дверь в спальню, он возвращается к кровати.       Фырат не спит. Опершись спиной на изголовье кровати, он держится рукой за правый висок. Брови Барыша жалостливо сдвигаются: последнюю неделю у Фырата болела голова, и, пусть он умело это скрывал, Барыш откопал на заваленном столе гостиной скудную аптечку и достал оттуда обезболивающее. Неудивительно также, что Фырат проснулся от грома. Он в принципе чутко спал — Барышу приходилось быть осторожным, даже просто ворочаясь. И Барыш знал, что так было не всегда.       Когда он заползает обратно в кровать, Фырат убирает руку со лба. Вокруг темно, его глаза отдают синевой.       — Ударило близко, — сглатывает Барыш. По какой-то причине он не говорит, а шепчет на грани слышимости.       Губы Фырата искривляются в небрежной ухмылке:       — Значит, готовимся провести полдня без света.       Барыш морщится. Справа от кровати, на тумбе, стоит лампа. Он тянется к ней через Фырата, чтобы проверить. Щелкает, еще раз. Свет не включается.       Барыш обреченно вздыхает.       Руки Фырата теплые. Одна ложится Барышу на талию, другая на поясницу. Барыш задерживает дыхание, на секунду прикрыв глаза. Он устраивается рядом с Фыратом, приткнув голову к его плечу, а Фырат, в свою очередь, разворачивается к нему и перехватывает ладонь. Барыш наблюдает, как Фырат проводит большим пальцем по его костяшкам, как заключает кисть Барыша в свою и, не отпуская, кладет на кровать. Барыш поднимает глаза, безуспешно пытаясь избавиться от кома в горле.       Он старается не дышать слишком часто. Фокусируется на беснующейся стихии за окном, но тщетно.       Оно снова приходит. Желание.       Больше всего на свете Барыш мечтает, чтобы Фырат обнял его и невесомо поцеловал в лоб.       

      4

      Когда Барыш просыпается один посреди кровати, через шторы пробивается красноватый свет. Фырат наверняка уже встал, и кому Барыш удивляется, так это себе. Без причины он в такую рань глаз не размыкает.       За окном неестественно тихо. Дождь кончился, ветер тоже. Барыш соскальзывает с кровати и подходит к окну. Первый порыв — раздвинуть шторы, чтобы выглянуть и посмотреть, насколько влажно за домом, — он подавляет. Секундные стрелки настенных часов повторяют его сердечный ритм.       Барыш разворачивается на пятках и бегло осматривает спальню. В полутьме она другая. Сероватые тени предметов спокойно покачиваются на полу и стенах. Измятые простыни, легкий беспорядок на столе. Барыш приглядывается и подмечает: пара крупных листов бумаги съехали, а ноты остались нетронутыми.       Барыш выходит в гостиную.       Там тоже тихо. Разумеется, Барыш знает, где Фырат, поэтому спокойно проходит на кухню и, протерев слипающиеся глаза, ставит чайник. Окно на кухне такое больше — Барыш никогда к нему не привыкнет. С восточной стороны моря только выползает солнце, поэтому у линии горизонта оно бордовое, как гранат. Небо возле дома покрыто остаточными облаками, сквозь них пробирается сумеречный свет. Галька у кромки воды, дамба, асфальт — все смочено ночным ливнем.       Барыш идет в туалет, споласкивает лицо и приводит себя в порядок. Когда он снова оказывается в гостиной, Фырата по-прежнему нет.       Сегодня тому нужно в Пеннан, но еще слишком рано. Барыш сглатывает. Он подходит к небольшому окну в прихожей и осторожно приподнимает темную ткань шторы.       Белый стол, за которым всегда курил Фырат, пустует. Сперва Барыш думает, что Фырат просто решил не сидеть на мокром, но ошибается. Отойдя влево, Барыш расширяет угол обзора. Он видит Фырата на скамейке возле дома. Его локти покоятся на коленях, между левых указательного и среднего пальцев зажата почти докуренная сигарета. Голова Фырата опущена, плечи почему-то — напряжены. Угол обзора таков, что Фырат находится к Барышу как бы вполоборота. Барыш не уверен, но взгляд Фырата кажется неестественно пустым, посеревшим. Затем Фырат хватается за голову.       Барышу становится не по себе. Желудок скручивает неприятным спазмом. Первая мысль Барыша — выйти, спросить, все ли в порядке, но жизнь научила Барыша первым мыслям не доверять.       Он думает о Назлы. Возможно, что-то случилось, а Фырат узнал. У него есть каналы связи. Но Барыш отметает и этот вариант: чтобы о чем-то узнать, нужно в любом случае ехать в Пеннан. Посреди Крови деревни стоит телефонная будка, но она бесполезна; где-то под землей поврежден кабель, а, чтобы понять, где именно, и починить, службам нужно подпортить дорогу.       Местным, похоже, все равно на связь. Даже миссис Моффат смирилась и в случае чего ездила на доставшейся от мужа колымаге в Пеннан.       Барыш отпускает ткань шторы и отступает на шаг. Последнее, что он видит, — как Фырат поднимает голову и смотрит вперед, на спокойное море.       Барыш возвращается на кухню, но проходит пять минут, а Фырата все нет. Проходит семь, десять, чайник свистит и всячески привлекает внимание. Барыш в шаге от того, чтобы начать заламывать себе пальцы. Сдавшись, он выключает чайник, но больше ничего не делает. В доме тихо, в доме темно — солнце все еще красное и слишком далеко.       Фырат уезжает, ничего не сказав. Барыш слышит треск песка и мелкой гальки под колесами.       Он не возвращается вечером. Как положено осенью, закат начинается в пять и перетекает в сумерки. Барыш, обычно открывающий крышку пианино не позднее полудня, не открывает ее в принципе. Он оставляет дочитанную книгу на прикроватной тумбе и поднимается с места. Ящик с инструментами находится там же, где всегда: на заваленном столе у дивана.       Проблема автомобиля действительно кроется в стартере. Барыш понимает это, как только откидывает пленку (он не забыл накрыть ей автомобиль перед началом дождя) и открывает капот. Раньше Барышу нравилось копаться в автомобилях, в основном спортивных. Часто он заполучал себе даже раритет.       Спустя час работы автомобиль на ходу. Внешне он выглядит вполне сносно — Барыш вспоминает, как выкупил его у ворчливого местного за гроши полтора года назад. Барыш заводит автомобиль и едет в Пеннан.       Держась песчаной дороги, проходящей у вершины холмов, Барыш не оглядывается по сторонам, но помнит о шелестящем слева море. Солнце опускается точно так же, как поднималось. Нет разницы, нет особенности — нет ничего.       В Пеннане Фырата нет тоже. Барыш заходит в кофейню, спрашивает женщину. Та обслуживает клиентов у столика в углу и оборачивается не сразу. Она поджимает губы и покачивает головой. Барыш уходит, не попрощавшись, и едет обратно в Крови. Абердин — довольно большой город. Там Барышу появляться опасно.              В пустом доме слишком много часов. Зачем они в каждой комнате? Раньше монотонное тиканье Барыша не раздражало, но теперь сводит с ума.       Барыша начинает потряхивать, он распахивает шкаф в поисках чего-то потеплее. Закутавшись в кардиган Фырата, он надеется успокоиться. Ничего подобного. Он чувствует, будто вот-вот сплюнет на пол пару органов.       Закат исчезает. На смену ему приходит поздний вечер.       Барыш не включает свет. Оставляет тускло светить один торшер в спальне — и тот, что возле телевизора, в гостиной. На уши давит приглушенный писк, в пищеводе — легкая тошнота. Тогда Барыш опускается перед диваном и вытягивает бельевой ящик.       Тот пуст, но в крайнем левом углу Барыш находит ключ.       Барыш поднимается на второй этаж. Оказавшись там, он почти сразу упирается взглядом в серую дверь. Если пройти дальше, можно наткнуться на чердак — но Барышу нужно не это. Барыш вставляет ключ в замочную скважину и безошибочно поворачивает его дважды влево. Дверь отворяется.       Зев комнаты так же недружелюбно клацает зубами, как два года назад. Одиноко стоящая кровать, шкаф, стол со стулом. Барыш опускается на пол возле кровати и молча смотрит в стену.       Здесь к нему впервые пришел Захид Йесари. Он усмехался, высокомерно смотрел снизу вверх. Сначала — в воспоминаниях — за его спиной стоял Саваш, а в проходе, заплаканная, обнимала себя мама. Затем — во сне — Барыш остался с Захидом Йесари один на один.       В этой комнате нет часов и оттого тише, чем в остальном доме. Когда Барыш переступил ее порог, из-за нехватки мебели был слышен каждый его шаг. Теперь, кажется, слышно даже дыхание.       Барыш не спускается, когда слышит едва уловимый скрип входной двери. На первом этаже раздается тихий шорох. Барышу страшно, больно и трудно дышать. Он подтягивает к себе ноги и обнимает колени.       Он пытается не прислушиваться, но не выходит. Возможно, ему мерещится, но он слышит что-то даже после предполагаемой полуночи. Барыш хочет встать, отвесить окно и глянуть на звезды, чтобы убедиться, что он не сошел с ума. Но в мертвой тишине он боится сделать даже шаг.       Быть может, он засыпает, быть может — нет. Ему все равно.              На рассвете, когда окно и штору бьется перетекающий в розовый сиреневый, Барыш решает, что хватит. Поутру комната не такая страшная, да и менее чувствительная к звукам. Он встает, разминает онемевшие ноги и хватает поблескивающий на полу ключ.       Барыш долго думает, стоит ли закрывать комнату. Наконец, он спускается, плотно прикрыв дверь. Ключ он оставляет внутри.       Барыш видит Фырата на кухне. Тот стоит к нему боком, опираясь ладонями о столешницу. Барыш осторожно пересекает порог и замирает.       Он хочет спросить, что случилось. Возможно, действительно что-то с Назлы — пусть Барыш и не понимает, как Фырат узнал. Барыш хочет победить иррациональный страх: тот успел выесть весь желудок и легкие. Первый раз Фырата и Барыша — настоящий первый раз — начался здесь. Барыш собирается с мыслями, пока за окном восстает рассветное солнце.       Подойти к Фырату вплотную он не успевает. Тот разворачивается к нему и преграждает путь. Следом Барыш вынужденно прислоняется спиной к холодильнику: ладони Фырата резко ложатся ему на плечи, фиксируя. Это не то чтобы больно, но и не приятно.       В глазах Фырата — пустота.       Неузнавание.       В висках у Барыша грохочет шторм.       — Я не помню, кто я. Не помню, где я, — стискивает зубы Фырат. — Тогда скажи мне… Почему я чувствую, будто должен тебя убить?       Он отпускает Барыша, отстраняясь. Перед глазами Барыша пляшут ореолы, беспорядочно расцветает тьма, но он слышит, как Фырат уходит и как следом хлопает входная дверь.       Секундная стрелка, минутная стрелка — их тиканье капает на мозги. Барыш стоит, по-прежнему приложившись спиной к холодильнику, и потерянно разглядывает пол. Он не уверен, сколько проходит, прежде чем он на ватных ногах добирается до спальни.       Их первый раз — настоящий первый раз — был здесь. Барышу нравилось, когда Фырат был с ним осторожен. На Барыше все заживало как на бешеной дворняге, но с того самого утра Фырат, неважно, намеренно или нет, никогда не причинял ему боль.       На столе лежат листы для рисования, некоторые небрежно смяты. Барыш откладывает те, что не понимает, и вскоре берет в руки последний.       Это даже не картина — так, зарисовка капиллярной ручкой. На мертвенно бледной бумаге черным цветом изображена фигура с неясными, замазанными чертами лица. Барыш видел похожую три с лишним года назад. Разумеется, он ее узнает.       

      ***

      Иногда Барыш думал, что у него были все поводы надеяться. В такие мгновения все внутри сладостно сжималось, горечь опускалась до минимума, а время на часах тянулось, как патока.       Часто он лежал с Фыратом на кровати и собирал мысли в кучу. Больше всего Барышу нравилось, когда после секса Фырат от него не отстранялся, а сгребал и прижимал к себе. Он пах кедром и сандалом, чем-то терпким и одновременно бархатистым, уверенным. Сквозь сонную негу Барыш слушал биение собственного сердца, пока большой палец левой руки Фырата рассеянно поглаживал его сонную артерию. Барыш порой решал не принимать душ сразу после близости, а оставлял запах Фырата на себе подольше, чтобы вдыхать в любой момент. Барышу нравилось думать, что часть Фырата оставалась с ним, даже когда сам Фырат не целовал его, не поддерживал спину, не был в нем.       Иногда Барыш был почти уверен: надежды не напрасны.       Прошло чуть более полутора лет с тех пор, как они переехали в Крови. Они заканчивали приводить дом в порядок: разобрались с ремонтом в спальной и гостиной, отделали вагонкой наружные стены, исправили сантехнику. Теперь дом был похож не на пережиток прошлого, а на место, в котором жили люди. Оставалось всего ничего: заменить мебель в гостиной, придумать, что сделать с лестницей на второй этаж, и справиться с чердаком. На дворе стоял май, уже можно было выходить на улицу в ветровке. Барыш не боялся простыть ближайшие пару месяцев, даже когда проводил вне дома большую часть дня.       Они красили скамейку возле дома в темно-бурый. Прошлая краска давно облупилась и только и делала, что мозолила глаза. Перед тем как опуститься у скамейки на корточки, Барыш распахнул входную дверь с ноги и, недовольно пыхтя, вынес две банки краски.       Он не любил ее запах, хоть у него не было астмы или непереносимости — лишь острое обоняние. Впрочем, он скрывал до последнего, упорно наносил слоем за слоем, пока Фырат делал то же самое, но с другой стороны. Причина смирения Барыша была в затишье на море. Местный прогноз обещал тихую, безветренную неделю, желтое солнце было на пути к зениту. Барышу нравилось заниматься чем-то монотонным, вслушиваясь в размеренный гул.       Когда он закончил, то отстранился и, сделав несколько шагов, плюхнулся на землю рядом с углом дома. Откинув голову назад, Барыш удовлетворенно и одновременно устало прикрыл глаза и принялся вслушиваться в тихий морской рокот. Солнце весной было теплым.       Краем уха он услышал, как Фырат подошел к нему и опустился рядом. Барыш не подал виду, но у него перехватило дыхание. Он не решился разрушать тишину.       В грудь Барыша стрельнуло картечью из щекотного покалывания, когда большой палец Фырата скользнул по его правой щеке. Барыш распахнул глаза и осторожно, боясь дернуть головой, перевел взгляд на Фырата.       — На тебе краска, — приглушенно хмыкнул тот.       Он сидел, согнув одну ногу в колене и положив на нее правую руку. Левая отстранилась от лица Барыша. Тот сглотнул.       Бывало, Фырат касался его так: непринужденно, невзначай, как будто ему это ничего не стоило. В подобные мгновения Барыш не улавливал даже сексуального подтекста. Как бы он ни пытался с собой справиться, у него неизбежно вспыхивало все внутри. У диафрагмы образовывалось трепетное чувство, легкие распирало, а сам Барыш вздрагивал. Позже он силой окунал себя в реальность, но против секунд он был бессилен.       — Так и задумано, — в шутку парировал он, отчаянно сражаясь со стянувшим грудную клетку ощущением цельности, наполненности.       Желтое солнце взбиралось по небу, как по холмам.              Однажды Барыша мучила бессонница. Он проворочался всю ночь: лунный свет был настолько яркий, что не помогали даже плотные шторы. Стояло пограничье вторых августа и сентября, проведенных Барышем в Крови.       Он дождался, пока Фырат встанет с рассветом, и, оказавшись в спальне один, достал ноты. Перед глазами все расплывалось, но спустя пять минут Барышу удалось совладать с собой и прочесть первый такт. Он взял карандаш, выдохнул и продолжил. Это был экосез Шуберта, который в детстве учил сам Барыш. Ноты запоминались легко, пусть в технике были свои тонкости. Барыш был уверен: Вивиан понравится.       Долго он не продержался. Глаза слипались, но сон не шел — у Барыша не осталось выхода, кроме как отложить ноты и встать с кровати. Как обычно, действуя на автомате, он направился в ванную. Провел там не больше получаса, затем сделал глоток воды из фильтра на кухне. Голова раскалывалась, как после похмелья. Особо не раздумывая, Барыш вышел на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.       Фырат сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и докуривал. Море было спокойное, хоть Барыш не обманывался. Колебания воды у горизонта, не заметные лишь для случайного наблюдателя — уж точно не для того, кто провел в Крови почти два года, — были плавные, но оставляли подозрительно широкие полосы. Юго-восточный ветер гнал облака, красное солнце выкатывалось из горизонта, как пуговица из кармана.       Барыш поежился: накинутой на плечи ветровки было явно недостаточно. Не то чтобы Барыш часто покидал дом на рассвете.       Когда он подходил к столу, за которым курил Фырат, в голове было пусто. Время он времени стряхивал пепел, опуская сигарету в стоящую на столе пепельницу. Барыш опустился на край стола, боком к Фырату, и запихнул руки в карманы ветровки. Он понял, что нарушил их привычную действительность, не сразу.       Фырат всегда курил один, и Барыш принимал это как аксиому. Он так и не начал снова, когда с него сорвали маску Саваша. Видимо, этой — возможно, единственной — его части было суждено остаться с Барышем навсегда.       Они с Фыратом сидели в тишине. Барыш вдыхал беспокойные морские дуновения, головная боль медленно отступала, сменяясь ощущением свежести. Он глушил нарастающие навязчивые мысли, вроде тех, что ему следовало развернуться к Фырату и проверить, не зол ли он за то, что Барыш нарушил его утреннее уединение. Разумеется, проверять он не решился.       Фырат, однако, ничего не сказал. Более того, потушив сигарету о пепельницу и сбросив туда окурок, он остался на месте. Барыш даже не заметил — лишь застыл, когда ощутил прикосновение к предплечью сквозь ткань ветровки. Сердце боязливо заколотилось. В такие мгновения Барыш злился на свою вечную оторопь, но ничего не мог с собой поделать.       Фырат развернул его к себе. Барыш послушно съехал со стола и переместился влево. Чтобы быть ближе к Фырату, ему пришлось сдвинуть пепельницу на самый край стола, разъединить ноги и усесться снова. Барыш находился в прострации, не до конца веря собственным глазам и тактильным ощущениям. Барышу было одновременно уютно и не совсем; последнее — из-за дувшего в спину ветра и мерзнувших даже в карманах рук.       — Не спалось? — внезапно спросил Фырат.       Барыш сглотнул. Растерянно похлопав глазами, он пожал плечами.       — Наверное, полнолуние. — Но любопытство победило, и он неуверенно добавил: — Как ты узнал?       Фырат хмыкнул, как будто Барыш сказал что-то смешное.       — Тебя нечасто увидишь на ногах в такое время. А если увидишь, то либо ты что-то задумал, либо просто кривишься до обеда и проклинаешь весь мир.       Барыш запоздало фыркнул, закатив глаза:       — Ничего подобного. Не прокурорствуй на мне.       Упоминания об утерянной работе Фырата больше не задевали. Он дал это понять тем вечером, когда в Эдинбурге проходили демонстрации. Тогда Барыш растерялся, не решался сболтнуть лишнего ближайшие пару недель. Теперь бросаться шуточными колкостями, упоминая прокурорское прошлое Фырата (и юридическое нынешнее, если учесть его дела в Пеннане) стало чем-то привычным.       Возможно, прошло действительно много времени.       Барыш снова задумался — поэтому для него стало полной неожиданностью, когда Фырат поднялся с места. Барыш чуть не задохнулся от всплеска смятения и взволнованности. Оказалось, Фырат просто потянулся за отставленной Барышем пепельницей, чтобы вернуть ее на внешний подоконник.       Но Фырат заметил реакцию Барыша. Пару секунд он над чем-то размышлял — Барыш поднял голову и сглотнул, столкнувшись с его задумчивым, прямым взглядом. Затем пальцы левой руки Фырата опустились Барышу на подбородок. Он развернул его голову к себе и мягко приподнял.       Барыш боялся шелохнуться, пока его захлестывала волной тревоги и трепета.       Фырат поцеловал Барыша. Не нежно, но и не чересчур настойчиво — в самый раз, чтобы выбить из груди весь воздух. Отмерев, Барыш начал отвечать. Фырат наклонил голову, чтобы они не сталкивались носами, и углубил поцелуй.       Барыш цеплялся за поцелуй, будто пытался всплыть, покинуть соленое морское дно. Руки Фырата на позвоночнике ощущались, как доза необходимого тепла, и Барыш удовлетворенно выдохнул, постепенно согреваясь. Притискиваясь ближе, он обнял Фырата за шею.       Барыш понятия не имел, сколько длился поцелуй. Но, когда Фырат отстранился, почувствовал, будто, наконец, вынырнул. Барыш мелко дышал через нос, чтобы не выдавать свое состояние.       Ему показалось, что Фырат на миг улыбнулся ему уголком рта. Напоследок проведя рукой по спине, Фырат направился в дом. Барыш остался снаружи, чтобы собраться заново.              Тем же августом они сидели за столом в саду миссис Моффат. Барыш особо не уговаривал Фырата — просто поставил перед фактом. Миссис Моффат накрыла стол на четырех, хоть Вивиан к тому времени, как пришли Фырат и Барыш, уже поела и носилась возле дома с игрушками. Барыш заметил мелькнувшее среди всего безобразия синее пятно — это был ее любимый Стич.       Когда Фырат находился рядом, Барыш мог не стараться поддерживать разговор и просто расслабиться. Он пил чай с кранаханом, приготовленным по особому рецепту миссис Моффат, и особо не прислушивался, о чем шла речь за столом. Реки всегда текли к морям, речи миссис Моффат — к шотландско-английским распрям. За минувший год Барыш слишком хорошо ее изучил, чтобы развешивать уши.       Вивиан выбежала из дома, держа игрушечный автобус. Барыш подмигнул ей, отставляя опустевший десертный стакан.       Миссис Моффат обратила на Барыша внимание.       — Что-то еще, дорогой? — как всегда строговато, несмотря на выбранные слова, спросила она. — Может, добавки?       Барыш задумался. Вообще-то, он был не против. С другой стороны — не терять же в край приличие. Не то чтобы Барыш им обладал, но видимость до сих пор создавал сносную.       — Возможно, — неуверенно протянул он. — Только если чуть-чуть.       Миссис Моффат самодовольно хмыкнула.       — От моих десертов так просто не отказаться. Но смотри мне, порой мне кажется, что ты заходишь ко мне только ради угощений! Еще немного — и я подумаю, что тебя в детстве не кормила мать.       Барыш споткнулся о запоздалую мысль. Весь настрой схлынул, как оттолкнувшаяся от дамбы волна. Повисла тишина.       Краем глаза Барыш заметил, как сидящий слева Фырат поджал губы. Барыш отвернул голову от него тоже, почувствовав себя неуютно. Фырат, кажется, тихо кашлянул — спохватившаяся миссис Моффат воскликнула, растеряв всю холодность:       — О господи, дорогой, прости! Я не знала!       Барыш сложил руки перед собой и откинулся на спинку стула. На самом деле ему было стыдно. Со смерти мамы прошло уже два с половиной года, но каждый раз, вспоминая (а точнее визуализируя, исходя из результатов расследования и вскрытия) ее ужасную смерть, Барыш с трудом сдерживал слезы. Захид Йесари выжег ему все ошметки, так или иначе остававшиеся до от души.       — Все в порядке, — отрешенно бросил Барыш.       Вообще-то, ему было все равно. Разумеется, миссис Моффат ни о чем не знала, винить ее было глупо. Барыш просто пересиживал меланхолию, давал себе время, чтобы отойти. Обычно ему хватало секунд десять.       Он застыл как истукан, когда Фырат дотронулся его руки под столом. Ничего сверхъестественного, лишь касание пальцами тыльной стороны ладони Барыша, у костяшек — но у того в горле встал ком. По телу пронеслась до безумия приятная дрожь. Теперь Барыш устыдился уже быстрой смены своего настроения. Он пару раз моргнул и, наконец, пришел в себя.       Молчание всех троих прервал победный визг Вивиан. Во что бы она ни играла со Стичем, автобусом и десятком других машинок и миниатюрных фигурок — она, определенно, выиграла.              А иногда Барыш думал, что почти счастлив.       Второй сентябрь в Крови тянулся и лениво сверкал, как жидкая карамель. К побережью все чаще подкрадывались осадки. Электричество из-за непогоды пропадало не каждый раз, но в один дождливый сентябрьский полдень Барышу все-таки не повезло. Он оказался прерван раскатом грома прямо посреди исполнения четвертого этюда Шопена. Барыш уже знал, что им с Фыратом придется сидеть без света минимум до позднего вечера. Если повреждались провода, то это происходило не только в Крови, а во многих деревнях на побережье. Отсутствие связи и интернета делало оповещение служб затруднительным.       Стоило Фырату вернуться из Пеннана (ливень к тому мгновению закончился уже как пару часов), Барыш незамедлительно ухватил его за рукав куртки и уговорил выбраться на улицу. Оставаться вечером без света, в четырех стенах — у Барыша было на редкость оживленное настроение, чтобы подстраиваться под скудные обстоятельства.       Они с Фыратом шли по узкой асфальтированной дороге на восток. Справа тянулись два ряда домов, слева нашептывало неуверенные и, Барыш был уверен, неискренние извинения море. Солнце закатывалось обратно в карман горизонта, испуская нерастраченный за день свет.       Деревня была пуста, за исключением пары отчаявшихся рыбаков, готовых выходить в море хоть в шторм. Барыш шагал вперед, молча опустив руки в карманы и время от времени пошаркивая сапогами. Фырат, в отличие от него, кивал отвязывающим лодки людям на пирсе, но не более того.       Впереди асфальтированная дорога, равно как дамба, кончались. Полоса берега не сужалась, а резко упиралась в водную кайму на расстоянии приблизительно пятидесяти метров. Барыш бодро взял курс направо, затем двинулся наверх. Здесь был самый пологий и быстрый подъем.       После дождя трава была скользкая, вскоре шаг пришлось замедлить. Барыш вынужденно выпустил руки из карманов, чтобы увереннее балансировать. Наконец, он поднялся на ровную поверхность холма. Оставалось повернуть налево и зашагать прямо, пока не будет достигнута максимальная высота.       Барыш остановился, где обычно. Холм, у ног Барыша покрытый уже начавшей подсыхать травой, к самому краю представлял собой вечно голую землю. Впереди колыхалось море. Сентябрьский ветер на закате был вполне терпимым, настоящее похолодание наступало в октябре. Сентябрь был более милостив по сравнению с непредсказуемым августом. Барыш, особо не раздумывая, уселся на влажную траву и согнул ноги в коленях.       В мыслях он расслабился, когда неподалеку уселся Фырат. Он даже не достал сигареты. Прошел месяц с тех пор, как его рассветное одиночество оказалось единожды нарушено Барышем с его бессонницей, но ничего не поменялось. Барышу было слишком лень вставать в такую рань. Кроме того, он старался не обольщаться.       Барыш знал: усиливавшаяся с каждым месяцем зависимость Фырата имела объективные причины. Иногда Барыш хотел, чтобы Фырат с ним поговорил; иногда, напротив, облегченно выдыхал, когда они в очередной раз не затрагивали тему. Что мог услышать Барыш? Что Фырат не видел Назлы почти два года? Что спас и ее, и всех, кто его окружал, от Барыша, Саши и их союзников ценой собственного заключения на краю земли? Когда Барыш об этом думал, грудную клетку стягивала мускусная горечь. Мысленно Барыш смеялся над собой так же, как смеялся над ним Захид Йесари. Порой Барышу казалось, что он никуда не шел и ничего не искал, а круг, наконец, замкнулся.       Барышу с трудом давалось контролировать эмоции уже под конец первого года. Фырат не пренебрегал его компанией, то и дело поддерживал их шуточные перепалки и незлобно закатывал глаза, когда Барыш поступал необдуманно. Фырат чаще касался Барыша сам, а еще прекрасно знал, что ему было нужно в постели.       Барыш не мог себя контролировать. Надежда и иллюзии были подобны скалистым выступам Грампианских гор: взбираясь по ним, люди оступались и разбивались, но, как показывали многолетние туристические данные, сдаваться не планировали.       Прошло от силы пять минут с тех пор, как Барыш и Фырат уселись наблюдать за закатом, но Барыш не выдержал. Разумеется, он ощутил привычную неуверенность, скованность, даже неловкость — но, как правило, он не встречал сопротивления, а потому все охотнее ими пренебрегал. Переместившись влево, ближе к Фырату, он развернулся к нему лицом.       Фырат вопросительно повел головой.       Барыш сглотнул, прежде чем притиснуться еще ближе.       Фырат понял, что он собирался сделать, и задумчиво выпрямил правую ногу, а левую под нее подогнул. Барыш улегся ему на колени и принялся растерянно разглядывать собственные руки. Когда Барыш впервые оказался в Крови, на левой он носил перстни — в виде шлема и, кажется, маски Гая Фокса. Теперь Барыш даже не помнил, куда их дел.       Он внимательно посмотрел на Фырата снизу вверх. Тот подмигнул, спросив:       — Что такое?       Барыша распирали чувства.       — Ничего, — сглотнул он. — Как думаешь, они скоро приедут?       Фырат устремил взгляд на деревню. Отсюда было прекрасно видно как ее, так и западный асфальтированный спуск, по которому было удобно добираться до Крови на автомобиле.       — Не знаю, — ответил Фырат. — Возможно, утром. Никогда не видел, чтобы здесь что-то ремонтировали после заката.       Барыш поджал губы. Это его и бесило. С одной стороны, деревня была уединенным местом, где жизнь проходила по естественному расписанию, под которое было невозможно не подстроиться. С другой — иногда хотелось хотя бы проблеска цивилизации. Возможно, миссис Моффат и была права, ожидая действий от шотландских парламентариев. Такие, как она, вращали местный замкнутый круг.       Барыш лежал на мокрой траве; и штаны, и часть толстовки ниже копчика были влажными, неприятно ощущались на коже. Но, несмотря на неудобства, настроение у него не портилось. Внезапно он даже ощутил желание, вернувшись в дом, что-нибудь приготовить. Такое с ним случалось нечасто.       Он умышленно спокойно поделился своей мыслью с Фыратом, на что тот удивленно приподнял брови, глядя на Барыша сверху вниз.       — Я сошел с ума или мне просто послышалось? — усмехнулся Фырат. — Ты, приготовить? На этой «отвратительной, античной»… Как там еще было? «Бетонной» плите?       Барыш притворно застонал, сбегая от взгляда Фырата разворотом головы в сторону горизонта.       — Ну что ты за человек такой, оф-ф, — протянул Барыш. — Может, я одумался. Решил, что в отсутствие света газовая плита — не так уж плохо. Что бы мы делали, будь у нас электрическая?       Изо рта Фырата вырвалось насмешливое «Мгм».       — А может, тебе стоит перестать выдавать мои слова за свои, — сказал он. — Это не я собирался выкинуть ее и поставить электрическую.       Барыш цокнул.       — Тебе показалось. Ничего подобного. Я, — выделил он местоимение, тщательно скрывая улыбку, — не мог такого сказать.       Фырат тактично промолчал. Барыш немного поерзал головой, удобнее устраиваясь у него на коленях. Левую руку Барыш откинул в сторону, прямо на влажную траву, правую — положил себе на ребра, в район диафрагмы. Пусть угол обзора не позволял Барышу видеть море, ему было доступно небо. У краев облаков образовывался тусклый сумеречный свет; закат был розовым, но не везде, а выступал полосами, чередующимися с другими, сизыми.       — Я почти выучил этюд Шопена, — бросил на выдохе Барыш. Он почти не моргал — все смотрел, как медленно двигался внешний мир вдалеке. — Хочешь потом послушать?       — Хорошо, — ответил Фырат.       Возможно, на самом деле двигался мир Барыша.       Фырат накрыл его руку своей. Вот так просто, протискивая пальцы между пальцев Барыша. У того, как всегда, перехватило дыхание. Прежде чем перевести заторможенный взгляд на Фырата, Барыш глянул на их сплетенные кисти. Фырат тоже на них смотрел.       Тогда Барышу впервые подумалось, что их руки друг другу подходили. О телах Барыш уже знал — не мог не знать, каждый раз задыхаясь в объятьях Фырата и мысленно моля его не останавливаться. Руки Фырата были теплыми. Барыш всегда ощущал непомерный тактильный голод и с трудом держал себя в узде.       Чего-то не хватало. Чего-то незначительного, осторожного штриха, финальной ноты, которая бы ознаменовала конец диминуэндо. Барышу не удалось приобрести это «что-то» в прошлой жизни, и он непреодолимо желал получить в этой. Глупо — да. Недостижимо — да. Барыш смотрел на их с Фыратом переплетенные пальцы и вспоминал о своих утерянных перстнях.       Закат начинал постепенно затухать, пришло время спускаться. Барыш следил за небом и своим сердцебиением. Фырат долго не убирал руку, Барыш — не спешил убирать голову с его колен.       Возможно, Барыш был влюблен в Фырата каждую секунду с их первой встречи.       На холмах в Крови стояло безветрие.              

***

      Барыш роняет изображение на пол. Так выходит случайно, но ему лень поднимать. Беспокойный стук сердца отдает в ребра, в уши, вокруг — Барыш откидывает голову и, накренив ее, бессмысленно таращится в потолок.       За окном спальни рассветное солнце отбрасывает следы на холмы. Там все еще тихо, периферийным зрением Барыш видит медленные тени облаков, ползущие с востока. В Каллихане, возможно, снова собирается дождь.       «Значит, вы говорите, он потерял память. Вы уверены, что это по-настоящему?» — «По-настоящему, Саваш-бей. Боюсь, потребуется время, чтобы его разум восстановился после потрясения. Кроме того, я не могу исключать вероятность рецидива».       Тогда Барыш не поверил. Он все еще носил перчатки и скулил, обрабатывая раны по вечерам: ожоги заживали медленно.       Затем Фырат потерял память во второй раз. Переполошил всю камеру, получил трое суток карцера, выцарапал на полу имена Зейнеп и Назлы. После наступил черед третьего, четвертого раза. Пятого не случилось: Фырат вспомнил Барыша, как только тот вошел в камеру.       Барыш смотрит на свои руки — черная толстовка натянута до самых костяшек. Изображение на полу снова привлекает внимание. Оно подмигивает Барышу, зазывает, бликует на тусклом утреннем свету. Там — тоже Барыш, но без лица — стоит, приподняв руки в черных перчатках.       Настоящий Барыш не подмигивает. Настоящий Барыш чувствует рвотный позыв и бежит в туалет.       Трясущимися руками он споласкивает лицо, дважды чистит зубы. Его не держат ноги, но, выйдя обратно в гостиную, он упрямо направляется к выходу из дома. За окном кухни пропадает рассвет. Барыш не уверен, сколько он провел в туалете, сидя на полу и периодически обессиленно опуская голову, но, очевидно, солнце взошло и оказалось скрыто за осенними облаками. Барыш проходит мимо вешалки, не удосужившись взять куртку. Он выбирается на улицу спортивных штанах, толстовке и кроссовках, напрочь забыв о ненавистных сапогах. Барыша сбивает ледяной ветер.       Волны покачиваются, наступая на гальку у дамбы. Линия шельфа колеблется, резонирует. Ни о каком затишье речи больше нет. Небо по-осеннему серое, прямо как позавчера, но сегодня Барышу все равно.       Фырата нет. Его автомобиля тоже. Барыш медленно, без лишних движений плетется к другому, тому, что починил вчера, и опирается ладонью о капот. Тот ледяной, как сосулька. Барыш поднимает голову и видит перед собой их с Фыратом дом.       Они потратили без малого две недели, чтобы обшить его и привести в человеческий вид с внешней стороны. На внутреннее обустройство ушло гораздо больше. Теперь дом выглядит лучше, чем большинство здешних построек, и в нем по-настоящему хочется жить. Печная труба, правда, выглядывает из крыши, как рудимент; окно на чердак старое, как, впрочем, сам — до сих пор нетронутый — второй этаж. В остальном Барыш полностью доволен.       С южной стороны второго этажа тоже есть окно. Барыш никогда не решался посмотреть в него, находясь снаружи. Так или иначе, он боялся все два года.       Там с Барышем впервые заговорил Захид Йесари.       Умом Барыш понимает: в нестабильном состоянии за руль садиться опасно. Но он все равно вдавливает педаль газа. Опустив стекло, Барыш вдыхает промозглый ветер. Автомобиль плавно едет по асфальтированному подъему, который — Барыш знает — на самом верху превратится в распутье. Справа — дорога в Банф и Макдафф. В последнем находится неплохой строительный магазин, менее приметный, чем в Абердине, и с более доступными ценами. Барыш покупал там инструменты для ремонта автомобиля, да и Фырат часто наведывался туда, чтобы закупить материалы.       Слева от развилки — дорога в Каллихан.       Барыш выворачивает руль, чувствуя перед глазами неестественную пелену.       Выезжая на песчаную дорогу, он перестает о чем-либо думать. В лобовое стекло бьет ветер и, огибая автомобиль, залетает через опущенное стекло. Барыш даже не натягивает капюшон толстовки. Он потерянно смотрит на бескрайние, посеревшие от затянутого неба холмы, и ускоряется. Через боковое зеркало Барыш видит пустынную дорогу позади.       У него подрагивает подбородок. Барыш проводит рукой по лицу и, убрав, отстраненно замечает, что та влажная. К горлу снова подступает тошнота, но на этот раз Барыш с ней справляется.       Когда он убирает руку, ему кажется, что вдалеке, на развилке, что-то происходит. Глаза улавливают движение, возможно, автомобиля. Однако через секунду, когда Барыш смаргивает пелену, позади снова виднеется пустота. Он понимает, что снова выдал желаемое за действительное, и поджимает губы.       Стрелка спидометра показывает сто двадцать километров в час. Барыш едет в Каллихан.              Каллихан — относительно небольшой залив. В средние века на местных утесах стоял замок, с помощью которого феодалы спасались от викингов. Барыш был здесь с Фыратом полгода назад, правда, к самим утесам не пробирался.       В Каллихане они не то чтобы выше, но определенно обрывистее. Много веков назад здесь стояло городище. Барыш выходит из машины и вяло закрывает дверь. Та, кажется, даже не захлопывается.       Он останавливается у самого живописного утеса. Прежде ему удавалось осмотреть его издалека, с территории местного пляжа. Тот затерялся где-то слева, из-за тумана и общей серости его не видно — Барыш щурится, но быстро бросает затею.       В Каллихане море иное, нежели в Крови. Более оживленное — наверное, даже в самые спокойные мгновения. Сейчас ветер с юго-востока чем-то напоминает морозный. Барыша потряхивает, но он не пытается запихнуть руки в карманы толстовки. Завороженный, он делает несколько шагов вперед и устремляет взгляд на неспокойную водную гладь. Она потемневшая, на горизонте сливается с бетонно-серым небом. Кое-где над горизонтом имеются проблески синего, но облака быстро расползаются, закрывая собой прорехи.       Впрочем, Барыш любит море любым.       Оно всегда возвращается в прежнее состояние.       До обрыва остается не больше двадцати шагов. Барыш подходит ближе и останавливается на разумном расстоянии, раздумывая, садиться на траву или нет. Если хлынет дождь, ему и так несдобровать: ветер влажный, к тому же Барыш, кажется, ощущает первые капли на коже. Очевидно, на Абердиншир опустился холодный фронт. Ливни будут идти как минимум неделю. Впрочем, в Абердиншире все равно суше, чем где-либо еще. Юго-запад охраняют Грампианские горы.       Барыш подставляет лицо ветру и вдыхает его полные легкие.       Барышу плохо.       Он думает о горах, но те представляются ему несуществующими. Они будто рухнувшие, в то время ветер с юго-запада готовится нанести удар. Барыш не будет к нему готов, как бы ни старался. Он поднимает трясущиеся от холода и эмоций руки и прикрывает глаза.       Фырат не помнит его.       Фырат не помнит себя, равно как ничего, что случилось за последние два года.       Подсознание подсказывало ему: Барыша следовало убить. Что Фырат подумает, когда поймет причину?       Барыш не знает, сколько пройдет, прежде чем Фырат вспомнит последние два года. Барыш не уверен, сколько выдержит. Он наивно полагал, что все это осталось в далеком прошлом. Ему тяжело дышать, картинка перед глазами размывается из-за слез. Каждый раз, когда он впадает в отвлеченные мысли, то неизбежно возвращается к изображению на бумаге. На ненарисованном лице словно наяву расцветает ядовитая, жестокая улыбка — Барыша мутит, ему хочется заснуть и никогда не просыпаться.       Захид Йесари предупреждал его в самый первый раз, когда Барыш лежал, обессиленный, прикованный наручником к кровати. Если бы Барыш как следует прислушался, если бы не потакал себе с самого начала, когда еще мог сдерживаться… В ту ночь Захид Йесари отчеканил: «Ты не заслуживаешь ничего хорошего».       Барыш ненавидит его. За маму, за себя, за один только его вид, напыщенный и самовлюбленный. Возможно, в мире существует один человек, которого Барыш готов возненавидеть больше, чем Захида Йесари. Возможно, этот человек — он сам.       — Барыш.       Сначала он уверен: ему послышалось. Затем уверенность схлынывает, и по телу пробегает холод, Барыша окутывает страх и вместе с тем всплеск волнения. Сердце подпрыгивает к горлу, Барыш чуть им не давится.       Он оборачивается. Автомобиль Фырата стоит у обочины песчаной дороги. Сам Фырат захлопывает дверь и делает десять — Барыш считает — шагов вперед. Все еще находясь на приличном расстоянии, Фырат останавливается и прожигает Барыша взглядом.       — Ты… Помнишь, как меня зовут? — сглатывает Барыш.       Возможно, он умрет от переизбытка мыслей. По напряженному лицу Фырата слишком сложно считывать эмоции.       Фырат долго не отвечает. На мгновение морщится, словно ему больно, и хватается правой рукой за голову.       — Не знаю, — выдавливает из себя он. Барыш видит даже на таком расстоянии, как от напряжения на лбу у Фырата выступает вена. — Не совсем. Не знаю… Оно крутилось в голове, пока я ехал.       Барыш отчаянно борется с горечью в груди. Ветер играет с волнами за спиной с такой же легкостью, как Вивиан — со своими куклами и машинками.       — Где ты был?.. — даже не спрашивает, а беспомощно сипит Барыш.       На лице Фырата выступает кривая усмешка. Затем он хрипло смеется, запрокинув голову.       — Везде, — сквозь смех говорит он. — Я объездил все, что только мог. Здесь все одинаковое. Побережье, дома, бухты, заливы…       Одними губами Барыш добавляет:       — Холмы.       Ему плохо, невыносимо. В животе образуется пропасть. Он вытирает глаза и тоже усмехается.       — Тот рисунок, — говорит Барыш, сдерживая дрожь в голосе. — Ты понял, что это я?       Фырат молчит. Барыш упрямо смотрит на него.       — Да, — наконец, кивает Фырат.       Барыш рвано выдыхает. Выдох ощущается болезненным тычком в ребра.       — Ладно, — шепчет Барыш. Добавляет чуть громче: — Ты вспомнил, что я сделал?       — Нет, — кривится Фырат. — Не знаю, я…       — Тогда не вспоминай. Пожалуйста.       Фырат, кажется, хмурится. Глаза Барыша жжет огнем, он с трудом фокусируется на предметах вокруг. Силуэт Фырата тоже постепенно размывается. Неподалеку от их автомобилей стоит покореженная табличка.       Фырат шагает вперед.       Барыш отшатывается, не дожидаясь, пока расстояние между ними сократится хотя бы до десятка метров. Это происходит рефлекторно — умом Барыш понимает, что Фырат не собирается причинять ему боль. Барыш просто не может. Он не способен ни думать, ни дышать. Легкие закупорены. Промерзлый ветер жалит в бок, гудит, ревет и разрывает. Море колышется позади, как огромное вязкое небо. Посреди биения волн Барыш слышит тихий плеск, но не обращает внимания.       — Барыш, — по-прежнему хмурясь, выставляет руку вперед Фырат. — Что ты делаешь?       Барыш пораженно опускает голову.       Он ничего не делает. Он снова смотрит на свои ладони — спустя три с половиной года на них не осталось ни следа ожогов. Но Барыш видит другое. На его руки надеты черные, как уголь, как копоть, как смоль, перчатки. Барыш шевелит пальцами и прикусывает губу.       Голос Захида Йесари в голове грохочет как гром.       На самом деле все просто. До Барыша доходит прямо здесь — посреди обычно тихого залива, осенью превращающегося в логово шторма.       У Барыша никогда не было семьи, но у Фырата была. Их имена он выцарапывал на полу карцера, за них он хотел отомстить. Из-за Барыша Фырат два года не видел дочь — оставил ее, лишь бы дать ей шанс на нормальную жизнь, без пистолета у затылка, слез и наблюдения за одержимым местью отцом.       У Фырата была семья. Барыш видел фотографии в ночь, когда они с Сашей устраивали погром в квартире. Простой снимок на фоне сада: Фырат держал на руках Назлы, рядом стояла Зейнеп. Они оба целовали Назлы в щеку.       Барыш все разрушил.       Фырат снова окликает его. Барыш закрывает глаза руками. Изо рта вырывается то ли хрип, то ли отчаянный стон, затем в горло впивается невидимая рука и стягивает. Барыш ненавидит жалость к себе, но не может от нее избавиться. Фырат называет его по имени, прямо как раньше, и оттого Барышу в разы хуже. Он вспоминает, как они впервые по-человечески заговорили.       Это было после их первого раза в Крови. Фырат оделся и вышел из комнаты, Барыш остался лежать на кровати. Минутная стрелка совершила восемь вращений, прежде чем он натянул штаны, футболку и вышел в гостиную.       Фырат во второй раз приготовил им завтрак. Барыш ел неторопливо, умышленно или нет, но растягивал процесс. Неловкость жгла позвоночник. Барыша никто не тянул за язык — он сам поблагодарил Фырата за еду. Тот молча поднялся и сгрузил свою тарелку в раковину, затем обошел Барыша и остановился за его спиной. Только когда Фырат коснулся ее и потянул за воротник футболки, Барыш понял: жгло еще и плечо.       Фырат спросил у Барыша, больно ли ему. Тот неопределенно покачал головой.       Барыш попытался завести разговор, пока Фырат оценивал состояние его плеча. Спросил, что окружало дом, какие поселения находились рядом. Возможно, Фырат был слишком занят делом — но он впервые отвечал без пауз, будто не обдумывая, что можно, а что не стоит выдавать. Барыш не шикнул, когда на рану опустился прохладный ватный диск, пропитанный хлоргексидином. Стерпев, Барыш подождал, пока Фырат закончит, и поблагодарил его еще раз.       Барыш не поднимал голову, а потому не видел, как отреагировал Фырат. Ответное «Не за что» прозвучало задумчиво.       От воспоминаний становится теплее. Барыш вздергивает голову — ветер сушит его слезы и мысли.       Когда он снова слышит тихий плеск позади, Фырат замирает на расстоянии нескольких метров.       — Барыш, — повторяет он. — Отойди от утеса.       Барыш непонимающе хлопает глазами. Но, когда плеск слышится в третий раз, наконец, разворачивает голову. У диафрагмы простреливает темным, густым чувством — прямо позади Барыша угрожающе бьется о край скалы море. Острая отмель, состоящая из неравномерно разбросанных глыб, то жадно разевает пасть, то обманчиво дружелюбно прячется под водой.       От края утеса откалывается четвертый камешек.       Барыш стремительно убирает правую ногу, и в его горле тонет, так и не зародившись, крик. Приступ головокружения настигает Барыша в самое неподходящее мгновение. Он думал, что после проведенного на полу в ванной утра из него больше ничего не выйдет, но в пищеводе, как ни в чем не бывало, собирается тошнота. Тело охватывает дрожь.       — БАРЫШ!       Перед глазами Барыша темнеет. На долю секунды он видит, как клацает зубами жерло двадцать пятого этажа, затем — залитый солнцем утес в Шиле.       Барыш не чувствует ничего, кроме слабости.              — Барыш.       Он приподнимает веки. Небо все такое же серое, трава — темная. Юго-восточный ветер дует Барышу в затылок, но в остальном ему тепло. В руках Фырата — тепло. Барыш сглатывает, глупо таращась в точку перед собой.       Фырат, кажется, обхватывает его лицо обеими ладонями и что-то спрашивает. Барыш чувствует мягкое поглаживание по щеке, затем Фырат прижимает его к себе. Барыш осознает, что они сидят в паре метров от края утеса. Прищурившись, он вчитывается в надпись на табличке возле автомобилей: «Осторожно, опасность обвала!». Барыш сглатывает.       Его глаза самовольно закрываются. Последнее, что он помнит, — легкое прикосновение чужих губ к виску.              Фырат отвозит Барыша в дом и помогает добраться до кровати. Тот послушно садится и позволяет укрыть себя одеялом. Тошнота проходит. Если бы не ломота в теле, Барыш чувствовал бы себя вполне сносно, — не стоило выбираться в такую погоду, толком не одевшись. Сил себя осудить, впрочем, у Барыша не остается.       Фырат садится на кровать рядом с Барышем. Задает вопросы о самочувствии, прикладывает руку ко лбу, затем ненадолго удаляется. Вернувшись, ставит что-то на пол. Барыш периодически теряется, перед глазами все расплывается и будто теряет цвета. Чтобы на чем-то сфокусироваться, Барыш принимается испепелять взглядом торшер в углу.       До Барыша доходит, что Фырат все помнит, когда тот проводит большим пальцем по щеке Барыша и не спешит отнимать руку. В мыслях Барыша вспыхивает желтое солнце, запах свежей краски и спокойствия.       — Фырат, — сглатывает Барыш, тщетно пытаясь встать.       Сердце жалостливо сжимается. Барыш физически ощущает, как его рвут на части чувства, потому что он не способен их через себя пропустить.       — Тш-ш, — тихо говорит Фырат. — Спи.       Барыш закрывает глаза.              Фырат остается с ним до самого вечера. Барыш послушно, пусть и с трудом пьет какое-то растворенное в воде лекарство, затем снова проваливается в тишину. Кажется, уже после заката (торшер тускло светит через бежевый абажур) Барыш выныривает из сна и не обнаруживает Фырата в комнате, но слабость по-прежнему слишком сильная, чтобы развить мысль. Тем более, ближе к ночи Фырат объявляется. Проверив температуру Барыша (тот делает вид, что спит), он опять садится рядом.       Барыш наощупь касается предплечья Фырата, когда тот намеревается подняться с места. Барыш слышит успокаивающее:       — Я никуда не ухожу.       Фырат высвобождает руку, следом щелкает выключатель.       Барыш прижимается к Фырату спиной, когда тот ложится на свою половину кровати. Барыш, наконец, выдыхает.              

5

      Он сидит за обеденным столом на кухне и ждет, пока заварится кофе. Обычно по утрам Барыш пьет чай, но иногда — возможно, под влиянием Фырата — все же ставит на плиту турку. За окном, проредив ночные облака, рассыпается красно-рыжий свет. Еще слишком рано, Барыш редко встает в подобное время. Однако сегодня иначе быть не могло.       Барыш проспал две трети суток, если не больше. Жар спал ближе к вечеру, ломота в суставах перестала беспокоить после полуночи. Сейчас Барыш чувствует себя терпимо — отголоски стреляющей головной боли настолько слабые, что можно не обращать на них внимания. Барыш поудобнее устраивается на стуле и устремляет рассеянный взгляд в окно.       Солнца еще не видно. Судя по цвету неба, оно начнет подниматься через минут пять. Темно-зеленые вершины дальних холмов затенены, но скоро они будут точно так же залиты светом. Рассвет в сезон дождей — единственное время без тяжелых, раздутых ветром туч. Сегодня должна прийти Вивиан. Барыш надеется, что пусть во время короткого, но все же пути ее не застанет врасплох дождь.       Барыш выскользнул из кровати, как только за шторой в спальне начало образовываться несмелое сиреневое свечение. Он проснулся точно так же, как засыпал: в объятиях Фырата. Рука того лежала у Барыша на талии — чтобы заставить себя выбраться из-под одеяла, Барышу пришлось потратить без малого десять минут.       Решив, что кофе готов, Барыш выключает плиту и снимает с нее турку. Настенные часы ведут свой счет, все три стрелки вращаются с привычными скоростями, образуя бесконечные круги.       Дверь в спальню отворяется.       Барыш не знает, как себя вести. Его сердце подскакивает, тело напрягается. Снова иррационально — все ведь кончено, память Фырата вернулась. Впрочем, тот ничего не сделал, даже когда на задворках его сознания мелькали ужасные догадки, а с самыми болезненными воспоминаниями сквозь звукоизолированное стекло пробивалось вполне естественное желание отомстить.       Барыш пытается вести себя как обычно. Вылив половину кофе из турки в свою любимую кружку, делает первый глоток. Как ни в чем не бывало подходит к обеденному столу, ставит кружку на подставку. Солнечный свет пока что на нее не падает, но вскоре на столе непременно образуется желто-рыжий прямоугольник. Солнце встает, заходит, цикл повторяется — кажется, это земной круг.       Фырат перешагивает порог кухни и останавливается возле стола. Пока Барыш пытается справиться с эмоциями, на стол ложится небольшой блокнот. Барыш сразу вспоминает другой — тот, который Фырат выбросил полгода назад. Находясь в прострации, Барыш берет блокнот в руки и несмело открывает. На листах ничего нет.       — Я узнал еще в Стамбуле, что возможен рецидив, — наконец, разрезает тишину Фырат. Его голос звучит отвлеченно, как будто Фырат блуждает по своим воспоминаниям, перебирает их, чтобы убедиться, что они на месте. Он опирается рукой на спинку одного из стульев и испытывает поверхность стола замутненным взглядом. У Барыша сжимается сердце, но он не подает виду. — Самый оптимистичный прогноз давал не больше года спокойной жизни. Я не знаю, что творится в моем мозге… — На этих словах он невесело усмехается. — Мне сказали, что это генетическая предрасположенность.       Барыш сглатывает. Бросает взгляд на блокнот, который по-прежнему держит в руках.       — Я записывал воспоминания в похожий, — поясняет Фырат. — Прошло полтора года с моего последнего визита в клинику, но все было в порядке. Я решил, что он мне не понадобится.       Барыш откладывает блокнот обратно на стол.       В памяти вспыхивают слова частного нейропсихолога, к которому Барыш обращался за консультацией, когда Фырат впервые потерял память.       «Транзиторная потеря памяти — слишком неизученное явление, Саваш-бей, — объяснял нейропсихолог. — Иногда человек забывает только то событие, которое ее вызвало. Иногда мозг блокирует доступ к целому блоку воспоминаний, порой — ко всем имеющимся. Обычно такое состояние проходит довольно быстро, на моей практике я встречал лишь несколько пациентов с затяжными случаями». — «Затяжными? Это насколько?» — спросил, подобравшись, Барыш. — «Дни, недели. Бывало и хуже, доступ к определенным воспоминаниям был закрыт на месяцы. Но чаще всего память возвращается по истечении нескольких часов, максимум суток».       С момента, когда Фырат в последний раз осмысленно посмотрел на Барыша, до разговора в Каллихане прошло немногим больше суток.       Фырат выглядит по-прежнему задумчивым. Диафрагму Барыша скручивает болезненно-тягучее чувство: в глазах Фырата слишком отчетливо отражается утренний свет.       Когда Фырат делает шаг вперед, Барыш застывает. Мгновением позже ему на щеку опускается ладонь.       Сердце Барыша стремительно подпрыгивает, по груди, вспыхнув, расползается вязкое, густое удовольствие. Непроизвольное, инстинктивное, со слишком цепкими корнями — Барыш не способен ему противостоять. Подняв голову, он сталкивается с внимательным, глубоким взглядом Фырата. Этого достаточно, чтобы Барыш перестал дышать.       Иногда Фырат смотрел на него так. Было невозможно понять, о чем он думал, но в голове и душе расцветали странные, эфемерные, иллюзорные образы. Барышу казалось, что так смотрят на кого-то, кто невольно притягивает внимание, кого-то, кого хочется изучать. Кого-то, кто, возможно, дорог.       — То, что я сказал и сделал вчера, — произносит полушепотом Фырат, так, что тишина не прерывается, а мягко резонирует волнами. — Я не хотел.       Барыш понимает, о чем он, спустя несколько томительных секунд. Время течет медленно, мерцает на спокойной морской глади, проявляется в стекающем через окно на стол свету и разбегающихся тенях.       Барыш сглатывает, тоже шепча:       — Хорошо.       Барыш в порядке, правда. Фырат сдержал себя даже в таком состоянии, не помня ничего из последних двух лет, имея перед собой лишь замутненные картинки пережитого три с половиной года кошмара. Причинять боль было привычкой Барыша.       Он поглядывает то на блокнот, то на Фырата. Мысли в голове Барыша шевелятся со скоростью черепахи.       Если Фырат рассказал ему, в чем дело, значит, решил довериться Барышу. Если показал блокнот, значит, когда тот заполнится, Барыш может при необходимости им воспользоваться. Если Фырат вспомнил имя Барыша по дороге из Крови, развернулся и, сложив два плюс два, поехал по следу — значит, Барыш ассоциировался у него в голове не с одной-единственной, кровавой, ночью. Если рванул за руку, предотвращая падение, если прижал к себе, если провел весь вечер и ночь рядом…       Фырат зовет его. Барыш рассеянно хмыкает.       В голове застывает образ Фырата, выходящего из дома с пачкой сигарет, затем сменяется на него же, но обнимающего Назлы. Возможно ли, что Фырат сам вогнал себя в зависимость и ускорил рецидив? Возможно ли, что он думал о Назлы каждый раз, оставаясь наедине с самим собой? Как часто его терзали противоречивые мысли, мог ли он себя винить?       Раньше Барыш предпочитал не задумываться, чтобы не отчаиваться окончательно. Теперь, когда ответы на поверхности, смысла нет и подавно. Если бы Барыш мог, то стал бы памятью Фырата. Отплатил бы хоть так.       — Ты вернешь ее, — выдавливает из себя Барыш. Ему неловко говорить, слова застревают в горле, как посреди сломанного конвейера. Барыш опускает голову, лишь бы не заметить в глазах Фырата разочарование или гнев. — Рано или поздно.       Назлы сейчас в Штатах, наверняка ходит в одну школу с Джаном и подтягивает язык. Она умный ребенок и схватывает все на лету. У Фырата получится забрать ее себе.       Но Фырат молчит. Барыш тоже умолкает — впервые спустя долгое время между ними повисает тяжелая тишина. Барыш не уверен, о чем думает Фырат, однако на сердце словно опускается неокатанная глыба. Барыш вслушивается в неспешное крещендо секундной стрелки и незаметно вдыхает запах свежесваренного кофе.       Барыш никак не реагирует, снова слыша свое имя. В голове пульсирует желание провалиться сквозь землю.       Барыш находится в состоянии странной беспомощности, отрешенности, когда Фырат касается его левого предплечья. Когда приподнимает то, когда обхватывает уже запястье. А когда на палец Барыша опускается что-то холодное и бледно поблескивающее на солнце, он растерянно хлопает глазами.       — Если это повторится, я не хочу забывать, — говорит Фырат. Его голос звучит негромко, в тишине утра Барышу мерещится слабое эхо. — Хочу, чтобы что-то напоминало мне.       На его левой кисти — точно такое же серебряное кольцо.       Когда-то давно Фырат сказал Барышу, что, для того чтобы вспомнить, необходимо лишь мгновение. Одно-единственное, пусть перед ним следуют сотни обрывков исписанной бумаги, набросков темными ручками. Барыш ощущает себя примерно так же, переводя взгляд со своей кисти на кисть Фырата. Все, что хранилось в голове до этого, рушится и с рокотом перестраивается. Тектонические плиты сдвигаются, образуются новые разломы и горы.       На безымянном пальце Барыша — замкнутый круг.       Барыш старается сохранять спокойствие, но получается слабо. Дыхание становится рваным, перед глазами — дымка, туман. Барыш прекрасно понимает, что не сдержать слезы по такому поводу — самое нелепое и стыдное, что только может приключиться в жизни, но, видимо, он еще не пришел в норму. От напряжения он стискивает зубы.       Иногда Барышу казалось, что их с Фыратом руки походили друг другу. Последние два месяца Фырат часто касался Барыша, словно все расстояния были пройдены, границы преодолены, а прошлое не меняло настоящее. Барыш с горечью думал, что с ним никто никогда не был так бережен.       Иногда ему казалось, что их с Фыратом тела подходили друг другу. За два года они научились чувствовать друг друга, понимать без слов, бессознательно изучили язык тела. Порой Барышу нравилось, когда Фырат брал его сзади, прижимая к себе вплотную. Злая шутка судьбы или нет, но подобным образом они переспали в самый первый раз.       Иногда рядом с Фыратом у Барыша замирало сердце, а вокруг, как назло, не обнаруживалось ничего, что могло бы его спасти. Барыш противился себе, слушал скрипучий голос Захида Йесари в голове. Возможно — зря. Когда-то давно Фырат обещал Барышу бесславный конец в одиночной камере. Говорил, что поры года будут сменять друг друга, но Барыш этого не увидит. Мир изменится — Барыш не узнает, люди будут петь песни — Барыш не услышит. Все, кто его любит, покинут его. Сейчас за окном осень, плавно перетекающая в зиму.       Фырат целует Барыша. Тот, не медля, принимается отвечать, невольно вкладывает в поцелуй всю привязанность и исступление, порывисто придвигается еще ближе, тонет в решительных, сводящих с ума движениях губ Фырата. Тот не спешит отпускать Барыша, даже когда поцелуй прерывается. Барыш втягивает запах Фырата, еще не перебитый сигаретным, его теплые руки обхватывают Барыша за спину, он чувствует волну щекотного удовлетворения от позвонков до копчика. Обняв Фырата в ответ, Барыш вслушивается в тихий морской шелест за стенами дома.       Однажды, когда они снова выберутся на улицу перед закатом, Барыш расскажет Фырату о своих чувствах. Признается, что, будь у него такая возможность, он бы изменил прошлое. Однажды Барыш соберется с силами и попросит прощения. Ради Фырата, ради себя, ради того, чтобы между ними разрушилась последняя замковая стена. Барыш сделает это, обязательно.       А пока Фырат целует Барыша в лоб.       Круг приходит в движение — восходит над морем с востока.       Барыш находится дома.