Старый Дом

      Вот она, стоит старая, потрёпанная томными бессонными годами Хрущевка. Дом молчит. Дом всегда терпит. Он много чего хотел бы красноречивого высказать местным бессовестным людям, поселившимся почему-то именно в нём, но он молчит. Немым упрёком и тихим смиренным выдохом всегда провожает и встречает своих уже родных постояльцев. Фи, ну паразиты ведь, по-другому и не скажешь! Люди — они же натуральные блохи. Постоянно двигаются, снуют из стороны в сторону, куда-то вечно ускакивают, дабы обеспечить себе комфортные и безопасные условия проживания. И ведь за это их тоже винить нельзя... Нельзя винить за банальное стремление к жизни.       Люди однозначно много чего видели. Встречали рассвет очередной молодежной поп-культуры и провожали её же пламенный закат. Видели храбрую, но такую тошную смерть от виселицы, от собственных рук... И истерики школьников-выпускников из-за несданных экзаменов, что вложили буквально душу в подготовку. Они ведь так надеялись, так упорно и долго старались, а по итогу всё равно всё оказалось тщетным... Люди видели, как вершились судьбы других, таких же бедных людей, как и они сами. И как за доли минут они испытывали абсолютно весь спектр человеческих эмоций: от самых мерзких, отвратительных, безысходных, и до воздушной, опьяняющей эйфории.       И всё это Дом наблюдал собственными глазами.       Дом знает людей лучше их самих. Он как стоял, так и стоит, ничего не меняется. И Дом терпит. Терпит бесконечные ссоры пьяных, больных на голову и явно сильно уставших от этой бренной жизни супругов. Терпит жуткий, истеричный плач жён, чьи мужья ни на йоту не ценят их доброту и милосердие. А ведь бедные женщины всё ещё любят... Терпит и тихие, жалостливые слезы их детей, и жалеет. Жалеет людей. Такие глупые, сами же себе проблемы создают. Дом, смиренно потупив свой взгляд, встречает дряблыми железными балконами холодные сумерки. Вот в окнах панелек постепенно зажигаются старые лампочки, и начинается вечерняя деятельность великого людского муравейника. Повсеместно. А Дом всё стоит. А Дом всё наблюдает...       Вот он провожает в последний путь пожилую доброжелательную женщину, что умрет сегодня, промозглой, бесприютной ноябрьской ночью от остановки сердца. Дом как никто другой чувствует горькие, мутные старушечьи слезы из-за того, что бабушка знает, что сегодня её уже не станет. Дом знает, как Тамара Васильевна горячо любила своих внуков, словно последнюю свою надежду. Он как мантру выучил рецепт её фирменных московских котлет и куриного супа с особым, секретным ингредиентом. И запечатает он на десятилетия эти бесценные знания в своих обшарпанных стенах, словно сакральный манускрипт. Этаж Васильевны насквозь пропитан запахом её сдобной ароматной выпечки, которой старушка дружелюбно угощала соседей по четвергам и субботам. Дом знает, как она любила подкармливать подранных уличных котов и поливать свой маленький, уютный, и такой домашний ботанический садик на подоконнике.       И вот Дом опять лишился одного человека. Не в первой, конечно, Дом уже в который раз испытывает это поганое чувство. Он жалобно скрипит железным каркасом от горькой потери. Его стены видят влагу на глазах родственников, видят прискорбные лица соседей и слышат их тихие соболезнования. Но Дом всё ещё стоит. Он всё ещё продолжает стоять. И никуда же он не уйдет, оставшееся время будет терпеть и с грустным видом старой московской панельки вспоминать былые времена.