О нежности

Миша не понимал, что он делал не так, если в утро субботы, когда летнее небо уже приобрело все дневные краски, а петербуржцы по-прежнему нежились на мягких простынях, отсыпая законные дни отдыха, листал один за другим вордовские документы. Город не отставал от своих жителей, наоборот — подавал пример, укутавшись в хлопковые простыни на самом краю кровати. Мишина привычка, от которой он никогда не избавится, — занимать всë возможное пространство, и не важно чего это касалось: дипломатического саммита или мягкой мебели. Саша пытался отстоять свою законную половину кровати: угрожал, купил ещё одно одеяло (но дело все-таки было не в нëм), почти купил новую кровать. Но в итоге всë равно оказывался в горячих объятиях — единственное, что сдерживало от падения на белый ковер. Пальцы монотонно стучали по клавиатуре, словно маленькими молоточками. Сознание, не отошедшее от недавнего сна, ненамеренно допускало глупые ошибки: написать «очëт», вместо «отчëт» или отправить план ремонта Крестьянской не Мытищам, а Балашихе. Свалившаяся непонятно откуда работа раздражала, особенно учитывая где именно пришлось еë разгребать, что приводило к растягиванию элементарных вещей, которым в обычное, рабочее, время Москва уделял куда меньше сил. Периодически на экране беззвучно, но настойчиво мигали приходящие сообщения, на многие из которых Москва и не думал отвечать. Все его подчинëнные знали — только Михаил Юрьевич в вечер пятницы выходил из здания Москва-Сити, то до утра понедельника становился временно недоступным. Миша достаточно много и усердно работал, чтобы сейчас на законных основаниях сбрасывать служебные номера, но недостаточно хорошо следил за непредвиденными приближающимися на протяжении недели событиями и своим нерасторопным окружением. Сосредоточенный мозг перестал улавливать посторонние звуки, и, очевидно, утерял всякую бдительность. Холодные руки легли на широкие плечи, покрывшиеся россыпью мурашек. Руки замерли над клавиатурой. Миша с наслаждением поймал нежное касание, откинулся на мягкий стул, прикрывая утомлëнные светом ноутбука глаза. Холодные пальцы переместились на виски, и тут же были пойманы в мягкой хватке. Горячие губы коснулись бледных кистей. — Тебе необходимо больше отдыхать. Хриплый после сна голос ласкал уши столицы, мягко обволакивая перепонки. Александр взглядом касался мягкой шеи, шëлковых волос, ощущая мелкие поцелуи на пальцах. — Москва никогда не спит, — Миша защищается привычными двусмысленными остротами, поворачивает себя и стул к Питеру, глядя в отдающие серебром глаза, блестящие от раннего пробуждения. Но тут же тормозит из-за яркости цветов. Саша считывает этот взгляд моментально. — Ты мою футболку забрал. Миша машинально опускает взгляд. И правда. Саша тихо прыснул. — Заработался совсем. Миша коротко улыбается, отводя взгляд. Светлые ресницы под утренними лучами казались золотистыми. — Иди ко мне. Саша зевает, медленно, почти испытующе, огибает стул. Руку не убирает — еë всë так же сжимают тëплые пальцы, массируют костяшки. Опускается на колени Москвы и льнëт к любимому телу. Поудобнее устраивается, стараясь перегородить доступ к ноутбуку. Для Саши каждый выходной ценен, потому что Миша рядом, не на расстоянии шестисот километров, а вот — вытяни руку и коснëшься мягких волос. Потому что отдых со столицей стал приятной привычкой, такой, от которой Саша отказываться никак не хочет и не будет. Опыт уже был. В девяностых. Тогда он хотел, ждал и одновременно боялся того момента, когда ключ не провернëтся в замочной скважине, когда тяжëлые шаркающие шаги не будут звучать из коридора, когда разум сожрëт его вместе со всеми воспоминаниями. Но Миша всегда приходил. Кучерявая голова ненадолго опускается на Мишину. Руки увиливают из мягкой хватки и опускаются на скулы. Саша приподнимает лицо Миши, вынуждая посмотреть на себя. Несколько минут тянутся вязкой вереницей чувств, блестящих в их глазах. Лицо с кое-где еле заметными морщинками расслабленно, белые ресницы слегка подрагивают. Петербург старается запомнить это мгновение — фотографирует, укладывая в один из ящиков памяти. Первый поцелуй — лëгкий, почти детский — утопает во втором — ярком и глубоком. Саша опускает ладонь ниже, к бьющемуся сердцу, пальцами вычерчивая на мышцах закруглённые узоры. Миша тянется к нему, кладëт руки на талию, пододвигая ближе к себе. Саша борется с желанием перекинуть ногу, чтобы почувствовать это тепло ближе, почти сердцем. Миша был бы не против: сам охотно тянется к коленке, поцелуями спускается ниже к шее. Зубами цепляет белую кожу, прибавляя к старым отметинам новые. А Саша млеет, подставляет шею. Вздыхает. Задыхается. Стонет. Приоткрывает рот, словно забыл как дышать через нос. — На сегодня передавали дождь. Миша замирает, отрывается от ласк, не сдерживая тихого смеха. Питер смотрит хмуро, скрывая своë смущение. Голову приваливает к Мишиному виску и руки перекладывает, обвивая чужую шею. — Что же тебя так расстроит, Заря моя Северная? Саша перед ним без очков и укладки. Ещё до конца не отошедший от сна, ведëт рассеянным взглядом по Мишиному лицу, прижимается, согревается в объятиях. — Твоя работа, — Саша повернул голову в сторону окна. — Уже. — Кое-кто оказался на редкость безответственным, — Миша машинально поворачивает голову к телефону, когда боковым зрением замечает мигание. Ну может только одному человеку в этой стране он ответит в выходные. Саша тоже замечает, быстро читает имя контакта и поджимает губы. Столица работает много, нормально, что она не успевает за темпом жизни страны, но Саше всë равно грустно. Теперь, кажется, что Петербург делает недостаточно, хотя мог бы работать больше, взять часть Мишиной работы. Он действительно мог бы, но Саше отрубают руки, смотрят тяжело и устало. Его навыки столицы покрылись толстым слоем пыли. Александр отпрянул, не желая подслушивать чужой разговор, и встал как можно более небрежно. Саша меняет воду в отсеке и вставляет в разъем кофемашины. Нужно приготовить что-нибудь быстрое и вкусное, а потом уже думать над дальнейшим планом на день. У себя в голове Питер прокручивает разные рецепты и продукты в холодильнике, под монотонное гудение кофемашины. — Ты пил кофе? — Миша только успевает закончить разговор, машинально зачëсывая рукой светлые пряди. — Не успел. Саша кивает — больше самому себе, чем Мише, утонувшем в экране телефона. Привычные действия: открыть дверцу, достать две кружки, закрыть. А ещё запоздало вспомнить про подсушенный временем хлеб в хлебнице. Уютная тишина расползалась по кухне вместе с ароматом румяного хлеба. — Через неделю будет собрание, — взгляд голубых глаз всë также выискивает что-то в телефоне. — А точнее? Саша не поворачивается, полностью увлечëнный переворачиванием гренок. — В понедельник. Тогда поедем вместе. По кухне прошëлся звонкий скрип. Миша клацнул мышью, возвращаясь к документам. Саша вернулся к своим мыслям. Отчего-то настроение было меланхоличным, чему летнее небо с едва просачивающимися серыми облаками не благоговело. Видимо вот она — причина дождя в Петербурге. Хотелось прогуляться вдоль каналов, поностольгировать или как в далëком восемнадцатом веке поспрашивать Москву про прошлое. — Давай лучше я приеду, — звон тарелок заглушал Сашин голос. Удивление на лице Миши было ожидаемым. Москва отодвигается от ноутбука, откидываясь на мягкую спинку стула, вытягивает затëкшие конечности, разминаясь. И вроде даже окончательно просыпается. — Уверен? Саша снисходительно посмотрел на Москву — так же, как обычно смотрел поверх очков. Но сейчас они лежали на комоде — Миша был в этом уверен, — из-за чего эмоция утеряла свою строгость и стала чем-то умилительным. — Я не боюсь Москву. — Да неужели? — усмешка скользнула по мягким губам. — По крайней мере сейчас. Саша нервознее обычного перекладывает зажаренный в яйце хлеб на тарелку, обмакивает новую порцию и укладывает на сковородку. Миша отвлекается на приготовленный кофе, ставит чашки на стол. Сувенирные чашки. Одна из Питера с разводным мостом, а другая из Москвы с храмом Василия Блаженного. Сначала это было забавным, потом стало необходимым и традиционным. Миша часто засматривался на главный храм своего города, Саша — старался скрыть улыбку за кружкой, поглядывая на сочетание Москвы и Дворцового моста. — Давай в следующий раз тарелки купим? Саша давит смешок в зачатке. — Давай. Только на этот раз возьми с каким-нибудь другим мостом. Тарелка со звоном ударяется о стол. По кухне до сих пор раздавался треск масла на раскалëнной сковородке, но плита уже была выключена. Саша садится рядом, приосаниваясь. — Мы сегодня куда-нибудь пойдëм? — кофе постепенно пробуждал сознание, и если Миша уже выглядел бодро и лучезарно, откусывая хрустящий хлеб, то Саша отчаянно боролся со своей сонливостью и желанием завернуться в одеяло. — А хочешь? — Миша откинулся на спинку стула. — Сам сказал, что дождь будет. — Нам необязательно гулять, — Саша уже по привычке потянулся к оправе очков, чтобы их поправить, но вместо этого наткнулся на свой нос. Миша скептически приподнял бровь. Не обязательно, но и получать по рукам за желание взять Сашу за руку он не хочет. Догадка пришла с опозданием. — Куда ты хочешь пойти со мной? Питер пригубил кружку. — Не то, чтобы твоë присутствие было обязательным, — Саша постучал указательным пальцем по эмали, — но я хотел бы сходить с тобой в Эрмитаж. — Проверить золотые блюдца? — Миша по-доброму усмехнулся. — Это уже традиция, — Саша повертел в руке хлеб, словно думая с какой стороны откусить. — Я понимаю. — И что ты скажешь? Миша посмотрел на Сашу. — Конечно я пойду, Саш. На самом деле для Петербурга присутствие Москвы было не обязательным, но окунуться в прошлое отчего-то хотелось именно с ним. Прогуляться вдоль парков, ловя лучи солнца на щеках; прятаться от дождя под козырьком парадной; станцевать в зимнюю ночь в одной из комнат Зимнего под свист вьюги за окном. Саша хотел сказать о том, что Мишин ответ, на самом деле, не такая уж очевидная вещь, но его перебил цокот когтей по ламинату. Нева вышел из-за угла, потянулся, зевая и жмурясь. Про мягкий нервный комочек шерсти, не давший никому сегодня поспать, Саша успел забыть. — Нева, иди сюда, — Саша легонько постучал по обивке соседнего стула. Кот мельком глянул на Питер и показушно стал вылизывать лапы. — Кис. Со спины послышалось недовольное фырканье. Москва еле сдерживался, чтобы не запустить в кота солонку. — Высыпалось, недоразумение природы? Нева даже не повернул мордочку в сторону столицы. Миша любил кошек, но кошки не всегда любили его. Как оказалось Нева входила в список нелюбителей столицы. Питеру вообще порой казалось, что единственный, кого по-настоящему любил кот, был он сам. Это подтверждали тонкие полоски на Сашиных запястьях. — Он в последнее время очень настороженный. — Я бы даже сказал злой. Саша пожал плечами, как бы давая понять, что этот вариант он тоже принимает. На улице лучи солнца опускались на траву, отражались от окон и даже тучи не стали для них препятствием, что определенно было хорошим знаком. А если учитывать, что последний раз Саша гулял по городу около недели назад, то не иначе, как предзнаменованием это не назовешь. — Как давно он у тебя? Питер недоумëнно посмотрел на Мишу, явно потеряв нить повествования. Ему всегда было неловко признавать то, что в своих мыслях он витал чаще, чем должна была ответственная столица Российской империи. Однако, мысли всë равно путались. Свести к минимуму эту привычку удалось только к концу девятнадцатого века. — Кот, — поясняет Москва уловив вопросительный взгляд. — А. Два дня, — Саша задумчиво покрутил кружку. На дне бултыхнулся остаток кофе. — Мне пришлось буквально отвоевать его у Шлиссельбурга. — Самая бесполезная твоя битва, — фыркнул Миша, отставляя пустую посуду в сторону. — Да? А как же Русско-японская? — взгляд серых глаз заблестел весëлым блеском, ловя голубые искры в столичных глазах. — Ну она вне конкуренции. Имперское время было приятно вспоминать, по крайней мере до начала двадцатого века. Всë, что шло после — сплошная смесь страха, темноты и одинокой, колеблющейся от каждого ветерка свечки. Постоянные серость и холод окружали Сашу, контрастом ударяя в самую грудь. Почему-то именно тогда ему часто снились вензеля, балы и каменные дорожки Летнего сада. Ленинград особенно любил спать, возможно мимолëтно мечтая не проснуться, навсегда оставшись в своей сказке. Своëм Парадизе. В своей юности. — Надо идти собираться. Возможно, мы даже успеем прийти до дождя. Скрип стула по плитке резанул по ушам. Москва бросил мимолетный взгляд на небо за окном. Тучи постепенно затемняли летнее небо. — Ну это вряд ли. Саша скрылся в тëмном коридоре, и только еле различимый звук шагов выдавал его. Миша не спешил. Он знал, что даже если начнëт одеваться за пять минут до выхода, то всë равно обгонит Александра, мельтешащего у зеркала не первый час. Самое забавное, что при всëм этом, Петербург оставался до самых пят пунктуальным. — Что надеть тогда? — голос Саши эхом раздался по коридору. — Что-нибудь полегче, — повышает голос, чтобы его услышали, а сам пытается вспомнить где оставил свою одежду. Он, конечно, мог бы захватить что-нибудь из Сашиных вещей или своих, для которых была отведена целая полка, но тогда пришлось бы тратить время на глажку, а такое Миша не любил. Саша напряженно молчал несколько минут, даже шорохов не слышно. Миша удивлëнно поворачивает голову в сторону лестницы, оправляя футболку. — Саш? Нева крутился в ногах. Москва легко отодвинул кота от себя ногой, еле сдерживаясь от того, чтобы не пнуть животное, и стал подниматься по лестнице. — Саш, ну ты что там? Дверь приоткрылась. Миша не видел того, что делал Питер, стоящий к нему спиной и лицом к кровати, но выглядел тот подобно каменному изваянию. — Саш? Питер оборачивается. В очках, в рубашке — всë как надо. Всë как обычно. — Ты пойдëшь в музей в футболке? — Саша оглядел Мишу, Миша оглядел себя. Белая футболка без привычного пиджака. Москва приподнял светлую бровь. — На улице двадцать пять градусов, — резонно. — Это музей, — не менее резонно. Две белые рубашки, отличающиеся только наличием кармана, красноречиво лежали на кровати. Может Саша иногда преувеличивал, но сейчас взгляд серых глаз метал молнии и не терпел пререканий. — У меня складывается впечатление, что ты собираешься сделать меня главным экспонатом, — Москва закатывает глаза, но послушно стал стягивать футболку через голову, принимая Сашины правила. Петербург фыркнул. — Многие экспонаты там намного моложе тебя. — Александр Петрович, — Миша наигранно горестно вздохнул, откладывая одежду в сторону, — с Вашей стороны, указывать на мой возраст очень некорректно. — Некорректно ходить в театр в спортивках, Михаил Юрьевич, — Саша скользнул взглядом по подтянутому телу и мелким, почти незаметным, белëсым полоскам. Саша, как человек, разбирающийся в высоком искусстве, с уверенностью мог сказать, что Москва прекрасен. С какой стороны ни посмотреть. Александр без шуток поставил бы его портрет в музей. Взял бы на себя ответственную задачу — передать всю Мишину красоту и силу духа на холст, чтобы потом любоваться долго-долго, ловя каждый мазок, каждую нарисованную морщинку, влюбляясь сильнее. Он был бы подобен Модильяни, даря бесчисленное количество набросков Мише, как своей главной музе. — Не преувеличивай, это всего лишь футболка, — пуговицы на рубашке не поддавались и Александр, аккуратно перехватив Мишины пальцы, ловко стал застëгивать пуговицы одну за другой. У Москвы от такой заботы даже дыхание перехватило. Саша поправил светлые волосы и отряхнул с воротника невидимую пыль. — Пойдëм? Не в силах сдержать мимолётный порыв, Миша коснулся мягких губ, выбивая из Сашиных лëгких воздух. От резкой близости сердце стало биться чаще, дробя рëбра и отзываясь в ушах. И Миша чувствовал это, поэтому касался красивого лица, углубляя поцелуй, льнул к родному телу. Саша от такого напора терял точку опоры, норовясь упасть в Мишины руки. И он бы подхватил. — Пойдëм, — и улыбнулся так, словно это всë было детской шалостью. А Саша уже какой раз за сегодняшний день млеет от этой всепоглощающей нежности, наслаждается спокойными днями, когда они могут побыть наедине. Забыть о работе, делах и времени. — Не упускаешь последнюю возможность, да? — Скорее набираюсь тактильной энергией, — Миша пригладил волосы. — Мне не нужно было бы это делать, если бы кое-кто не бил меня по рукам за каждое касание. Питер закатил глаза, словно все Мишины слова — претензии маленького ребëнка. — В обществе нужно вести себя прилично. — Для тебя уже касания — это неприлично, а когда мы на балу… — Так, Миша. Питер потëр переносицу. Воспоминания о золотых годах его молодости (которая вообще-то продолжается до сих пор) он помнил досконально, особенно связанные с Михаилом Юрьевичем. Даже дневник вëл, который ещё в зиму сорок второго года погиб в неравной схватке с огнём. — Да-да, мы пока соберëмся дождь пойдëт. — Зайдëм в книжный? — Саша тянет Мишу на себя за концы воротника. Сначала — поправляя, а потом невесомо целуя, словно поняв и приняв эту молчаливую игру. — Твой дом разве ещё не стал библиотекой? — Миша собирался углубить поцелуй, но Романов ловко увильнул от него и подтолкнул к двери. Впереди послышалось недовольное фырканье. — Мне до этого далеко, мой дорогой, — Саша проворачивает ключ, после чего тянет ручку вниз для проверки. Миша легко пожимает плечами. Про полки, забитые до хруста древесины книгами, он тактично промолчит.