Бледный пламень

Полная луна — его кошмар и проклятие. Полная луна зовет к себе, становится его хозяйкой, а он — ее послушным рабом, следуя воле серебристого диска в небесах, следуя зову, который слышат все они, все дети луны, ставшие такими не по своему желанию. Полная луна приходит к дому, заставляя иголки бежать по позвоночнику. Закат отливает зеленоватым светом. Нимфадора никогда не спит в полнолуния, и Ремус обычно не спорит с ней — с ней невозможно спорить, она делает то, что хочет, а он потакает ей, как потакали почти все окружающие. Даже если Доре грозит опасность — остановить ее нереально, поэтому Люпин и устроился после войны в Аврорат — присматривать за женой. Но в Аврорате после Второй Магической войны было уже не так опасно. И во время полнолуний — какая может быть для Тонкс опасность, если Люпин принимает аконит? В полнолуния он — разумный волк, лежащий у ног Доры или гуляющий с ней по лесам, опять-таки, если она проявляет такое желание. Лучше уж подчиняться любимой женщине, чем луне. Он поначалу стеснялся предстать перед ней волком — особенно разумным, зная, что поймет все, что она скажет, и увидит, если она испугается, более того: почует ее страх. Как бы она ни старалась скрыть — почует, это не то, что можно спрятать под метаморфомагией. Но Дора не испугалась и не почувствовала ни капли отвращения — она искренне восхитилась. Удивительная девушка: ее муж превращается в зверя, а она как будто даже гордится этим. Потом Ремус запоздало вспомнил, что любимый дядя Тонкс неоднократно превращался в пса прямо у нее на глазах, когда она была еще ребенком, и поэтому Нимфадора даже не удивилась обращению Люпина. Но Сириус — это другое. Сириус мог превращаться при Тонкс. Люпин никогда не позволил бы ей видеть свое обращение. После — ничего такого. Когда он уже волк, когда он разумен — он проводил с ней время и был счастлив, что может делать это благодаря аконитовому зелью, что Тонкс не приходится искать какие-то лазейки, чтобы быть с ним в полнолуния и находиться в безопасности, как однажды искали выход Мародеры, став анимагами (Люпин некоторое время винил себя за это, но когда узнал, что Сириус сохранил рассудок в Азкабане в основном благодаря анимагии — вина поутихла). Единственное, что его беспокоило — Тонкс не высыпалась, но она специально заранее брала выходные в Аврорате вместе с ним, чтобы спать днем. Ее понимали. Ей и там многие потакали — даже Аластор периодически. Тедди забирали старшие Тонксы — ребенку ничего не угрожало, но времени на него у родителей не оставалось, поэтому было удобнее, чтобы в полные луны малыш находился под присмотром дедушки с бабушкой. Война закончилась, Волдеморта победили, но главным врагом Люпина был не Волдеморт, и победить этого врага не мог никто. Луна должна быть в небесах. Луне нет дела до тех, кто живет под ней. Луна, в сущности, простое космическое тело, спутник Земли — для магглов. Но все же иногда Люпину казалось, что Луна разумна, что ее око смотрит прямо на него, что ее холодный лик заглядывает в душу и видит насквозь. И каждый месяц Луна приходит в его дом.

***

— И я говорю Робардсу: да чего ты паришься, дом можно же окружить, и… — болтающая за ужином Нимфадора осеклась, увидев лицо Люпина. Она замечала малейшие изменения в его взгляде и выражении лица — у всех, не только у него. Особенности метаморфизма, как Тонкс это называла. — Начинается? — спросила она, и так зная, что да. — Тогда я пойду музыку включу. Сегодня Rammstein! Люпин кивнул. Как хорошо, что Дора понимала и ни разу не пыталась подсмотреть его перевоплощение — он бы обязательно почуял, если бы она спряталась так, чтобы видеть. Очевидно, Тонкс считала этот процесс чем-то особенно интимным, тем, что не покажешь даже самому близкому человеку, с которым неоднократно делишь постель, а врожденное аристократическое воспитание Андромеды Блэк, немного все-таки сказавшееся на дочери, не позволяло ей нарушать личное пространство настолько. Были черты, за которые не переходила даже бесцеремонная Нимфадора — поэтому во время превращения Ремус уходил в спальню, а она — в гостиную, где на полную громкость включала какую-то музыку, обычно — тяжелый рок. Люпин не очень разбирался в жанрах, и музыка в это время его волновала меньше всего. Но немного отвлекала. Немного — а было легче.

***

Он повернул ключ в замке. Когда станет волком — поскребется лапой в дверь, дав знак, что уже можно; несмотря на музыку, Дора услышала бы. Выдохнул, потер переносицу… Занавески были распахнуты, и в окно заглядывала она — луна. Пришла, как обычно. Ее бледный пламень освещал темноту комнаты. Полная, зовущая… Проклятая луна. Как же Ремус ее ненавидел и боялся — глупо бояться луны, но его пугала не столько луна, сколько то, что она несла ему. Боль. Взрослый Ремус понимал, что это такое и почему это происходит. Взрослый Ремус почти привык — хотя к такому невозможно привыкнуть, но все-таки. Он много читал о ликантропии, в том числе — наблюдения колдомедиков, он четко осознавал, что с ним творится и как. Ребенком же он не мог осознать до конца, почему так больно, и с тех пор страх луны навеки заложился на подкорке. Именно луны, которая становилась его боггартом до Второй Магической — потом боггартом стало мертвое тело Тонкс, и это пугало хуже бледного диска в небе. Но страх луны не исчез — лишь стал менее главным. Сейчас, вот сейчас… Думать о чем-то хорошем не получилось бы. Отвлечься на что-то тоже не получилось бы. Все эти советы изначально были бесполезными. Сначала боль дернула позвоночник. Потянула кости, перемещаясь к плечам и ногам, расползаясь по телу медленными лучами лунного света. Люпин, пока еще мог, сбросил свитер, стянул брюки дрожащими руками — иначе одежда бы мешала, делая больнее. Но не поэтому он хотел быть один во время превращений — голым его Нимфадора видела неоднократно. Это невозможно было терпеть. Кости не ломались — но лучше бы ломались, однажды Люпин случайно сломал руку, сравнил боль и подумал, что это хуже. Кости трансформировались. Все тело менялось с человеческого на звериное. Ремус упал на колени, затыкая рот диванной подушкой, чтобы заглушить крики боли — сдержать их он не мог. Никто бы не смог, даже самый сильный духом человек — всего лишь человек. От Круцио кричали все без исключения, а это… наверное, было похоже. Люпин побывал под действием Круцио, и примерно то же самое испытывал сейчас. Его трясло, ноги сгибались, руки вытягивались, лицо — и то ломалось, становясь волчьей мордой. Позвоночник выгибался, копчик удлинялся — вырастал хвост. Уши заострялись. Зубы — тоже. Тонкс никогда не должна была видеть, как Ремус корчится на полу, как его тело меняет форму, как из глаз текут слезы, не должна была слышать его сдавленных стонов, криков и тихого плача, не должна — потому что он не хотел, чтобы она считала его слабым. Он хотел быть ее силой, быть сильнее нее, неважно, что она талантливый боевой маг, все равно — Ремус был мужчиной. А когда он превращался… В этот момент он был никем. Даже не испуганным ребенком. Не человеком, не волком, не чудовищем — живым сгустком боли. Для Нимфадоры его превращения, скорее всего, виделись, как превращения Сириуса. Сириус, анимаг, легко менял тело, без боли, без усилий — потому что это происходило магически и по его желанию. Здесь же… здесь все было иначе. Не по воле Ремуса. Хорошо было одно: долго превращение не длилось. Обычно примерно семь минут. Дольше Люпин бы не выдержал. Дольше никто бы не выдержал. А еще было хорошо, что на волчьей морде не блестели слезы, и что волчья морда не выражала эмоций — никакой метаморф не разгадает, даже по глазам. Хотя вряд ли Тонкс думала, что это совсем не больно — ученица Аластора, она знала многое. Просто не представляла, насколько больно. К счастью. Волк некоторое время лежал на полу, отдыхая. Потом поднялся и направился к двери, чтобы скрестись лапой. Превращаться обратно в человека было вполовину не так болезненно, впереди его ждала ночь с любимой женой, и до следующего полнолуния оставался целый месяц. Семь минут невыносимой боли — а после радость. Даже усталость и разбитость приносили радость и облегчение. Ничего страшного.