Барыня

      На Псковщине шли дожди. Грязь, даже летом и без того рыхлая, как лошадиный навоз, размякла совсем. Дороги, в другое время и без того чудовищные, развезло, и стали они вовсе непроходимы. Там, где раньше мог проехать если не почтовик с тяжелым грузом, так хотя бы какой-нибудь мужичонка на лёгкой телеге, запряженной сутулой лошадкой, теперь решительно было не пройти никому, а ежели какой отважный и сунулся бы со своим скарбом, который, допустим, надобно было из одной деревни привезти за семь верст в другую, то, глянув на те места, где бывшая дорога уходила вниз, в топи и хляби, плюнув, повертался бы в зад.       Село Рыльцево, отдаленного уезда, бывшее о трёх деревнях да о полтораста душах народу и принадлежавшее с лесами и полями семье помещиков Лютуевых затопило по щиколотки осенним паводком. Хлеб с полей был уже убран, и крестьяне, почуяв, что сама природа послала им, наконец, долгожданный перерыв в труде, с удовольствием предались лени и ничегонеделанию.       Наступила унылая пора. Дни делались всё короче и холоднее, осенняя листва с деревьев опала, и лес на фоне серого неба стоял словно голый, стыдливо прикрываясь бурой ещё опушкой. Поля расхлябились, набрякли под нескончаемыми дождями, и одинокая несчастная скотина, которую хозяева выгоняли туда пастись, глядела на мир особенно тоскливо.       Дожди то лились с неба сплошною стеной, то сыпались мелкой моросью, и, казалось, всё вокруг уже настолько промокло водой, что даже камни можно было выжать как тряпки.       Деревенские избы почернели от воды и глядели исподлобья в серое небо, по которому улетали косяками в теплые края утки, оглашая Лютуевское имение своими заунывными криками. Всё словно замерло — и природа, и люди, как замирает спрятавшийся под деревом от непогоды человек, боясь, как бы неосторожное движение не вызвало ещё больший ливень с намокших ветвей. Рыльцево погрузилось в ожидание.       Всякий деревенский человек, в отличие от городского, живёт в ладу с природой и её погодами — дождями и зноем, морозами и паводками и приучен самою жизнью с природой не спорить. Потому как из ненастного межсезонья, равно как и из погожих дней, и состоит человеческая жизнь, и гневаться на неё дело пустое, да и грех. Крестьяне и не гневались, зная, как короток бывает миг покоя и отдыха перед тяжким трудом, которым полна их жизнь от рождения до самой смерти, и что всякому времени и всякой погоде есть в ней своё значение и своё применение.       Однако передышка от изнуряющего рабского труда, суеты и нескончаемых тягостей, которой так рады были крепостные, навевала скуку на хозяйку. Барыня, Капитолина Силантьевна Лютова, которой одной принадлежало нынче Рыльцево со всем прилагающимся к земле народом, маялась тоскою. В другие дни всегда имелось для неё «дело»: торопить крестьян с трудом, отчитать или выпороть за нерадивость — самих крепостных, дворню или даже приказчика, — придумать труд там, где его вовсе не было, запутать простой народ, сбить его с толку и за то потом самой и наказать, словом — хозяйничать. Вся та злая и бесполезная суета, которую барыня разводила на потребу своего самолюбия, все её «усилия» и «труды» подчинены были одному — саму себя утвердить важной и нужной, центром и столпом большого дела, на которое трудятся полтораста человек рабов, коим приходится и хозяйкой, и, как сама она говорила — матушкой.       А ведь по́лно — если подумать, какая она этим людям «матушка»? Высокая, как здоровый мужик, и дородная Капитолина Силантьевна была бледна и рыхла телом, не в пример крестьянских баб. Возраст барыни угадать человеку новому было бы трудно — молодое лицо её вечно было суровым и недовольным, словно бы каждую минуту ей приходилось из последних сил напрягаться ради какого-то серьезного дела или страдать, взвалив на себя какие-то непомерные тяготы. Ничего подобного, конечно, не было — имение её существовало прекрасно само, безо всякого её участия, как до неё существовало при её родителях, а до них при их родителях; народ пахал, сеял и жал, исправно внося в барский доход положенную часть, и прекрасно обошлось бы всё хозяйство вовсе без барыни — приказчик дело свое знал и делал исправно, крестьянский староста тоже, — и вынь из этого набора начальников нашу Капитолину Силантьевну — решительно ничего бы не изменилось.       Натурально: сотни таких же родовых помещиков обоего пола прекрасно жили вовсе без всякого знания о том, как, кто и почему питает их капитал, оставляя за исправным колесом возможность вертеться без их «присмотра и радения», и то было всем лишь на пользу. Но нет для человека скудного ума и злого сердца большей радости и удовольствия, чем почувствовать себя хозяином и начальником там, где обошлись бы без него!       Вот и барыня обожала сунуться туда, где не был нужен ни её совет, ни внимание, увидеть там «непорядок» и непременно наказать за него кого-нибудь из своих слуг. Дня не было чтобы управляющий по её приказу не оттаскал мужика или бабу, парня или девку за волосы, не надавал по щекам за «лень» или «глупость» или не выпорол бы за другие какие-нибудь грехи.       Помещики Лютовы всегда были хозяевами суровыми и даже жестокими, но бестолковыми. Их строгость к крестьянам объяснялась больше традицией, чем расчетом. Папенька — Силантий Саввич — как и все дворяне мелкого ранжиру, чье имение измерялось верстами, а не деревнями, а крепостные души десятками, а не тыщами, искренне полагал власть свою от бога, что и заповедал единственной дочери. Та, оставшись пятнадцати годов от роду круглой сиротой, приняла ту власть с таким рвением, что быстро обрела не только в своем Рыльцеве, но и во всем уезде прозвище «Салтычиха».       Как бывает иной раз упряма скотина, возжелавшая пройти сквозь чужую изгородь, так и барыня упорно старалась влезть всюду и всё проконтролировать. Выйдет, бывало, на крыльцо, оглядит мелкими злыми глазками двор усадьбы, крикнет мужику:       — Куда это ты, бестолочь, идёшь?       — В конюшню, барыня. — Ответит тот с поклоном.       — И что же ты болтаешься, дурак, без дела? Плетей захотел? — И всё в таком духе. Мужик уж и забудет от волнения зачем и куда он шёл, замнётся перед хозяйкой растерянно, и выходит и правда он без дела гулял.       Или в другой раз прикажет барыня позвать девок дворовых. Выстроит их приказчик перед нею, а та давай их распекать: такие они, дескать, разэтакие — ленивые да глупые, и понятно всем, что для того только отчитывает, чтобы гнев свой и злобу на волю выпустить. И нет никакой ни в ком вины, а выберет барыня девку да заставит её выпороть.       — Не баба, а сущий деспот! — скажет вполголоса про хозяйку приказчик, а сам прикрикнет на дворню, — ничего, вам полезно!       Так и считала барыня дни — плетьми да оплеухами, розгами да окриками, унимаясь только в непогоду, когда двор опустеет, а жизнь крестьянская на время замрет. Да и то не надолго.       Уже и дворовые ходят все тише воды, ниже травы, лишь бы барыню не прогневать, и сам приказчик на всех шикает, а та мечется, как зверь в клетке.       День терпела, два терпела, а на третий попался ей на глаза мальчишка — сын деревенского старосты, которого поставили помогать по хозяйству в имении.       — Что же ты, сволочь, в таких грязных сапогах по чистому полу ходишь! Бездельник, ты, и мерзавец! — зашипела барыня и ухо несчастного так скрутила, что едва оно не оторвалось.       Действительно ли были на нем грязные сапоги и на самом ли деле он бездельник — совершенно было неважно. Главное, что сунулся барыне на глаза в недобрый час и теперь трепыхался, как комар в паутине, в её руках.       — Прокопий! Прокопий! — уже зовет барыня приказчика.       Тот спешит.       — Что же ты, сволочь, совсем их распустил! Немедля накажи! — требует барыня.       И ведет Прокопий, вздыхая, старостиного сына в се́нки, где готова каждый день лавка и розги, и всё другое, что надобно для глупой и жестокой экзекуции. Барыня следом — а ну как приказчик пожалеет и накажет недостаточно! Вот и лавка, на которой только третьего дня пороли какую-нибудь несчастную Ефросинью или Акулину, не остыла ещё от чужого тела, а снова нужна она для «дела».       — Ну! — кивнет приказчик, и мальчишка, заливаясь слезами, спускает портки.       Удивительная природа человека! Внуши ему, что самое ужасное зло и несправедливость делаются во благо, повторяй это изо дня в день, и ему самому, и отцу его, и деду — и поверит человек!       И вот уже Яша сам покорно ложится на лавку, чтобы принять наказание, к которому с рождения приучен.       Прокопий, которого и самого недавно секли по приказу барыни, желая помилосердствовать, намотает на руку кушак, чтобы им пороть, но хозяйка сердится и кричит: «Розгами! Розгами!», и придется брать розги.       — Ну теперь дорвалась! Крепись, сынок. — Шопотом говорит приказчик. — Ты уж кричи громче, пусть душенька её порадуется, а уж я постараюсь полегче…       И начинается порка. Свистят розги, вопит мальчишка, набухают красным следы от розог. Барыня здесь же, стоит в дверях, будто бы случайно зашла, глядит на порку, и с каждым ударом и криком лицо её приображается, словно чужая боль избавляет её от боли собственной, и вечная злая гримаса с лица на миг исчезает, и теперь видно, что вовсе не стара она и не больна, и лет ей всего двадцать с небольшим. Руки её нервно мнут повязанный на груди платок, зубы прикусывают губу, на то, как мечется мальчик на лавке и розга чертит на его теле линию за линией, она глядит с упоением.       — Что же ты его гладишь, сволочь! Ему, вон, и не больно! До кровцы! До кровцы секи! — прикажет она.       Приходится сечь до кровцы. И это не ново для Прокопия, и для мальчишки. Теперь уже не до милосердствования, закончить бы скорее! Розга свистит громче, Яшка кричит всё пронзительнее, так что все в имении замирают и от жалости, и от радости, что нашла барыня свою жертву и теперь хоть на несколько дней успокоится.       А та смотрит на казнь эту с удовольствием. Руки её мнут верхнюю юбку и кулаки сжаты так крепко, что ткань под ними трещит. Вся она выгибается, как кошка весной, и краснеет, и дышит уже тяжело, словно бы это её секут.       Наконец, на иссеченных детских ягодицах выступит красной мелкой росою кровь — кончено наказание. Прут измочален, подросток уже охрип от визга и только жалобно стонет, а барыня, как будто насытившись увиденным, идёт к себе, и сапожки её стучат по полу неровно, и за стену она держится, словно уставшая.       Кончено представление, опять замирает усадьба. Яшу все жалеют и ласкают — нынче он герой, спас других, пусть и хоть на несколько дней. Каждый готов угостить его — кто яблоком, кто сухарем, кто пряником, кто сушеною сливой. Каждый утешает: «Ничего, ничего, это на пользу», но думает про себя: «Чур меня, чур».       Как перед грозою бывает душно и тяжко, так и томились все в барском доме последние дни. Но теперь прошла «гроза», и снова все вздохнули с облегчением. Барыня у себя. Никого не зовет, никуда не суется. На долго ли хватит ей этой чужой крови и боли — на три дня? На неделю? Не ведомо.       Сеет дождь с темного неба на сырую землю. Затоплены дороги, в полях уже стоит вода, и всё в Рыльцеве словно погружается в топкую грязь. Крепостные сидят по избам. Воздух пахнет мокрой землей и гниением, весь день хочется спать, и, кажется, сто лет пройдет или тысяча, а ничего здесь не переменится.