Их любовь была искусством

Кончики длинных пальцев изящными движениями дотронулись до шершавой поверхности холста, легко, словно взмах крыльев бабочки, изучая каждое переплетение кремовых нитей, создающих крепкое полотно. Уильям прикрыл глаза, представляя будущую картину, которая сама по себе вырисовывалась в его сознании, и улыбнулся так мягко, так сокровенно, что казалось, будто нет ничего краше этой улыбки, солнцем остающейся в памяти. Он чувствовал, как душа резким порывом вдохновения поднималась в высь, к перистым облакам, и медленно опускалась зеленым листочком вниз, чуть покачиваясь, планируя на землю. Внутри стало спокойно и тихо. Это было самое подходящее время. Каждый раз рисуя что-то, Уильям удивлялся сам себе — найти отдушину в искусстве было для него чрезвычайно необычно. По мнению Мориарти, прекрасное существовало только в математике. Решая сложные примеры и задачи, он мог отвлечься от жужащего роя мыслей, сосредоточившись лишь на вычислениях, так легко вырисовывающихся под его пером, что невольно дивишься, как страшное, на первый взгляд, уравнение превращается в совсем безобидное, которое решит любой школьник. Применять формулы и теоремы, строить графики и фигуры, видеть в окружающем мире математические законы — вот, что было для него истинным искусством, а отдельным его видом стала возможность раскрыть тайну этой замысловатой науки другим. Уильям улыбнулся светлым воспоминаниям, в миг расцветающим нежным цветком где-то в районе сердца. Сейчас он не преподавал, но благодаря Шерлоку всё ещё мог наслаждаться математикой, почти как раньше. Пусть у него не было большой аудитории студентов, но был один идеальный слушатель, который ни слова не понимал во всех этих замудренных вычислениях, но искренне пытался вникнуть и внимал ему со всей душой. После всех произошедших в его жизни событий Мориарти неожиданного для самого себя начал рисовать. Сперва это были маленькие котята где-то сбоку исписанных бумаг, лилии, расцветающие на записках Шерлоку, когда ему нужно было срочно куда-то отлучиться, а потом перед ним оказались плотные листы акварельной бумаги цвета слоновой кости, несколько кистей и краски. — Попробуешь? — спросил тогда Шерлок, наткнувшись на недоуменный взгляд Уильяма. — Просто у тебя так замечательно получается, что я подумал, возможно, это могло бы стать чем-то вроде хобби. Тем более говорят, рисование полезно для души. Он говорил чуть смущённо и взволнованно, от чего Лиам почувствовал прилив любви и нежности к этому до безумия странному, но такому заботливому, родному и прекрасному человеку. Рисовать красками было непривычно, но они легко поддавались ему, ложась так, как требовала душа. Он писал что-то неопределенное: пейзажи, запечатлённые яркими воспоминаниями, цветы, стоящие в вазе на небольшом столике в гостиной, закаты, маревом полыхающие на полотне. И каждая картина содержала особый смысл, понятный только ему и, пожалуй, ещё Холмсу, — как могло быть по-другому. Нежный букет роз и жёлтых нарциссов был окрашен теплой тоской по дому и родным, а синеватых ирисов —окрылен любовью; лазурное море с белой пеной напоминало глаза Шерлока, в них чувства возвышенные плескались, как волны, а алые мазки, призрачными воспоминаниями ложившиеся на бумагу, создавали прекрасные закаты — детектив считал, что они похожи на очи Лиама с таким же ласковым багрянцем. Пусть Уильям и не был профессиональным художником, но получалось у него очень хорошо, с математической точностью аккуратно, и навыки эти улучшались с каждым новым произведением. Шерлок восхищался Лиамом, с теплотой в сердце наблюдая, как для него открывались новые стороны его души, о существовании некоторых из них даже сам Мориарти не подозревал. Невольно Холмс стал музой для Уильяма, но, чего кривить душой, это было абсолютно естественно, ведь он был его музой не только в искусстве, но и в жизни, придавшей ей смысл и яркие краски. В этот погожий осенний денёк Уильяма вновь посетило вдохновение, совсем неожиданно, потому что в последнее время было слишком много работы так, что ни оставалось сил даже на разговоры. Он расположился прямо на полу в спальне недалеко от окна, чтобы освещение было наиболее удачным, и разложил все необходимые предметы рядом с собой. Смешивая краски и предаваясь размышлениям, мужчина совсем не заметил, как в комнату вошёл Шерлок, который застав своего возлюбленного в процессе создания очередного шедевра, тепло улыбнулся и посмотрел на него так, что, если бы Лиам видел этот взгляд, в миг покрылся бы приятными мурашками. — Я не помешаю? — Уильям повернулся в его сторону, стоило вопросу разрезать тишину помещения, и одарил его искрящейся улыбкой. — Конечно нет. Лучше иди сюда. Он взглядом и жестом поманил его, приглашая сесть рядом с собой, но Шерлок, сбросив пиджак, решил поступить немного по-своему и примостился сзади Лиама, прижимаясь грудью к его спине и обвивая руками талию. Уильям прикрыл глаза с дрожащими от удовольствия, вызванного окутывающим теплом, ресницами и облегченно вздохнул, будто именно этого ему и не хватало сейчас, пожалуй, так оно и было. — Что будешь рисовать? — поинтересовался Шерлок, заправляя золотистую прядь Уильяма за ушко. — Точно не знаю. — Лиам на секунду нахмурился, но в его светлой голове тут же родилась озорная идея. — Может ты поможешь мне? — Я? — Холмс только посмеялся. — Вряд ли из этого выйдет что-то стоящее. Только испорчу холст. — Вовсе нет. Холст априори нельзя испортить. Искусство, рисование в частности, не имеет каких-то определённых правил: ты можешь оставить неупорядоченные мазки или залить всё полотно разными красками — это неважно. Главное лишь следовать зову сердца, писать не руками или головой, а душой. Я ведь тоже далеко не художник, но и не стремлюсь к этому. Мне нравится оставлять на бумаге свои эмоции и чувства, которые не всегда легко выразить словами, или отражать какие-то особенно ценные воспоминания. Поверь, даже детские незамысловатые рисунки тоже своего рода шедевр. Так что не будь таким строгим к себе. Уильям чуть развернулся, чтобы оставить нежный поцелуй на щеке Шерлока, и взяв ещё одну кисть, протянул её ему. Детектив смотрел на предложенный инструмент, как на самое ценное сокровище, не решаясь взять в руки, но улыбка Лиама подбадривала, поэтому он всё же принял кисть, постаравшись расположить её в руке так же, как это делал Уильям. — Ладно, я попробую, — он расслабился и потянулся к краскам, среди которых после недолгих размышлений выбрал алый цвет, что вызвало у Мориарти улыбку. — Скажешь, что выбор был очевиден? — с озорными нотками в голосе произнёс Шерлок. — Скажу, что это прекрасный выбор, к которому отлично подойдёт это. — он смешал краски на палитре, получив нежный оттенок синего. Уильям первый прикоснулся к холсту кончиком кисти, оставив лёгкий мазок, похожий на нежный лепесток. Затем ещё несколько раз, плавными, как взмахи крыльев, движениями постепенно заполняя пустое пространство. Шерлок внимательно наблюдал, гадая с чего ему начать, но вспомнив слова Лиама, решил на какое-то время отключить мозг и довериться сердцу — рядом с ним это было не так уж трудно. Чуть дрожащей рукой Шерлок провёл кисточкой, наблюдая, как рядом с голубыми лепестками вырисовываются контрастные алые. Завораживающе. Он почувствовал странный прилив воодушевления, заставляющий сердце вспорхнуть, как испуганная птица, и уже более уверенно дотронулся тонким кончиком ещё несколько раз. Уильям улыбнулся, наблюдая за усердными стараниями Шерлока и рождающейся картиной, — определённо необычной, но до дрожи прекрасной. Он присоединился к Холмсу, позволяя их кистям одновременно вырисовывать узоры, иногда чуть смешивая краску, танцевать на полотне под мелодию их сердцебиения — одного на двоих. Тишина комнаты, которую нарушало лишь дыхание, а иногда смех и тёплые слова полушёпотом, приятно обволакивала; лучи закатного солнца проникали сквозь полупрозный тюль, разбрасывая по комнате изящные тени и ложась на холст так, что казалось, будто он светился изнутри, от чего выглядел ещё более красиво и загадочно. Причудливые узоры, получившиеся у них, представляли необычную абстракцию, в которой можно было рассмотреть нежные рубиновые лепестки с розовато-белыми прожилками, глубокое синее небо с алеющим закатом, переплетающиеся голубые и багрянные линии, которые смешивались в лиловые и сиреневые оттенки фиолетового, — для Уильяма это определённо была лучшая картина среди созданных им и виденных в целом. Написанная вместе с Шерлоком она будто олицетворяла их любовь такую же странную, непонятную для многих, но нежную и ласковую, связавшую их души воедино. Неожиданно Шерлок неаккуратным движением задел мягким кончиком кисти щеку Уильяма, оставив на ней розоватую линию. — Прости, я случайно, — он попытался стереть краску, но только сильнее её размазал и виновато вздохнул. Уильям рассмеялся, наблюдая за растерянным взглядом детектива. —Ничего страшного, Шерли. Холмс взглянул на него, взглянул так, будто впервые увидел, поражённый волшебной красотой, наблюдал, как лучи солнца подсвечивают белокурые пряди и придают его глазам особый оттенок, — это уже далеко не кровь и полыхающий пожар, это жаркий летний закат, яркие кленовые листья и нежные розы. И Шерлок тонул в этих озерцах любви окончательно, захлёбывылся в чувствах и совсем не жалел, не предпринимал ни одной попытки успокоить бешено колотящееся в груди сердце, будто стремящееся вырваться на свободу прямиком в руки Уильяма, спокойно принимая тот факт, что этот бескрылый ангел, словно незаслуженное благословение, спустившееся с небес, вскружил ему голову и сделал это ещё тогда, на Ноатике, просто осознание приходило долго, пробираясь сквозь дебри сомнений и мешающих обстоятельств. Тонкие губы, растянутые в улыбке, которая сверкала ярче звёзд на ночном небе, грела получше апельсиновых лучей и поджигала внутри огонёк счастья, чётко очерченная линия челюсти, бледная, словно мраморная, кожа изящной шеи, выпирающие ключицы, видные из-под растегнутого воротника свободной рубашки, — Шерлоку хотелось припасть к ним губами, чтобы безмолвно рассказать о своей любви, поцелуями вырисовывая три заветных слова, но он сидел, будто восковая фигура, не в силах пошевелиться, боясь помешать. Уильям только усмехнулся, кажется, Шерлок слишком громко думал, и ему не составило труда уловить ход его бурных размышлений. Сочтя это за разрешение, он одной рукой скользнул по его талии, — обжигающее прикосновение заставило Уильяма чуть вздрогнуть и на секунду от удовольствия прикрыть глаза — другой вновь взял кисть и, повинуясь маленькой шалости, озорно трепещущей в груди, провел ею по шее, вдоль адамового яблока, нервно дернувшегося от неожиданности, от прохлады краски и мягкости волокон, от тепла, разлившегося по грудной клетке... Рисовать на теле возлюбленного оказалось гораздо увлекательнее, но после нескольких движений, Шерлок в нетерпении отложил, скорее отбросил, кисть, и прикоснулся губами к бархатной коже, вдыхая дурманящий запах ванили и лилий. Аккуратные поцелуи - бабочки порхали по щекам Уильяма, около ушка, по линии челюсти и шеи — везде, куда он только мог дотянуться и где не было следов краски. Каждое касание отзывалось огнём где-то внутри, Шерлок, ласковый и нежный, не целовал, он покланялся, выказывал своё восхищение и возносил к самим небесам. Уильям не знал, чем заслужил его, но любил всем своим естеством, отдавая всего себя, телом и душой желая принадлежать только ему. Рукой, что покоилась всё это время на талии Лиама, Шерлок провёл вверх, по рёбрам, ощущая учащённое сердцебиение под ладонью и быстро вздымающуюся от сбившегося дыхания грудную клетку. Уильям всё ещё продолжал наносить финальные штрихи на полотно, но кисть в его руках предательски дрожала. Холмс чертовски медленно расстегнул пуговицы его рубашки, и ему пришлось закусить губу, чтобы сдержать стон от ласкового прикосновения его рук к оголенной коже, — разрушать хрупкую интимность тишины совсем не хотелось. Уильям судорожно втягивал воздух, который, кажется, сгущался от их любви, витающей вокруг, и взаимного желания её выразить в прикосновениях, и чуть ли не потрескивал от напряжения и соблазна. Шерлок обнажил плечо Лиама, дотронулся сначала кончиками пальцев, чуть щекочуще, вызвав табун мурашек, затем губами, оставляя влажные поцелуи. И прошептал, опаляя дыханием: — Ты такой красивый. Его Лиам был поистине прекрасен. В каждой чёрточке лица и изгибе тела, в изящных движениях, в словах, что срывались с его уст, в эмоциях и чувствах, плескавшихся в омутах глаз, в действиях, мыслях, в желаниях, истинных и неприкрытых. И ничего, ни один шрам, не могло испортить эту красоту. Шерлок дразняще провёл ладонью по внутренней стороне бёдра, ненавязчиво, но опасно близок. — Шерли, — сорвалось с приоткрытых уст Уильяма как молитва, как сокровенная тайна, как признание. Мориарти наконец-то отложил кисть, посчитав, что их картина закончена, и развернулся всем телом к Шерлоку, встречаясь взглядом с синими очами, глубокого оттенка, как предгрозовое небо, с желанием, молниями сверкающем в нём, с любовью, искренней и сильной. — Закончил? — спросил Шерлок, оценив взором картину. — С этим — да, — произнёс Уильям, переводя взгляд на его губы и, как очарованный, наблюдая за их движениями и улыбкой, прячущейся в уголках. — А с чем нет? — тембр любимого голоса мёдом вливался в его уши, игривыми нотками заполнял всё окружающее пространство, и Лиам, не отвечая, припал к таким желанным губам, как путник, умирающий от жажды и наконец получивший живительную влагу. Запуская руки в иссиня-черные непослушные волосы, притянул его ещё ближе. Шерлок отвечал на его поцелуи, такие же мягкие и нежные, как сам Лиам, ладонями лаская его тело, прикасаясь до самых чувствительных участков кожи, а он знал каждый из них, и от осознания, что эта тайна известна только ему, возносился до седьмого неба. Солнце стремительно скрывалось за горизонтом, уступая волшебству ночи, и комната всё больше погружалась в полумрак, прикрывая темнотой, словно накидкой, защищающей от всего мира, двух возлюбленных, позволяя им растворяться в сладкой неге, наслаждаться друг другом и просто любить, нежно и страстно. Пусть на мольберте красовалась законченная картина, они изо дня в день продолжали создавать другую — картину их жизни, вместе рисуя своими чувствами и улыбками. Это было искусством. Их любовь была искусством.