В строгом соответствии с правилами Облачных Глубин

      Совет затих. Уходят главы кланов. Сын первый не позорит клана Лань. Второй — в чабань пустой пиалой грянул и окликает звонко:        — Вэнь Жохань!       Глаза в глаза глядит он, будто сбрендил, но не дрожит и не отводит взгляд, он руки поднимает к лобной ленте и слышит шепотки: «какой разврат»… Не внемля им, он сквозь толпу шагает, не отводя блестящих жадных глаз. Вдоль столиков с чужим остывшим чаем уверенно идёт, не торопясь срываться в бег, ведь бегать — под запретом. И под запретом куда строже — ложь: и он идёт вперёд со снятой лентой…        — Лишь только беды этим обретёшь…       Но предостережение напрасно: не дрогнул голос, подтверждая: «Мой!» — ложится лента на карминно-красный рукав и обвивается змеёй. Стряхнуть недолго — шевельни запястьем, и скатится под ноги узкий шёлк отринутой непрошенною страстью.       Ответный взгляд становится глубок.        — Я не намерен возвращать подарок. Я принимаю ленту и тебя.       Ответный взгляд становится так ярок, желания сильней усугубя. Ладонь в ладони — алое железо. Вдвоём на меч — как крылья за спиной.       Расшитый плащ укрыл от острых лезвий чужого осуждения его. Он счастлив и убит одновременно — единым жестом он отринул всё: семью, друзей и правила на стенах, их променяв на зыбкое «моё», «хочу»…        — Я удивлён, не скрою. Заинтригован. Искренне польщён. Я ждал визита ночью, но такое!        — Визит в ночное время… запрещён, — заканчивает фразу он несмело, осознавая: он покинул клан и больше не работают запреты. И он от вседозволенности пьян. От ветра, от горячего объятья, от «принимаю ленту и тебя» — уверенной ответно данной клятвой, озвученной, тропу с тропой сплетя. — Я стану кем захочешь: просто другом, любовником, наставником детей, скрываемым и младшим из супругов — пусть только рядом до скончанья дней. Лишь только не гони меня…        — Не буду. Привычки нет разбрасывать своё. И будь моим готов стать главным блюдом, лишь только дома мы с меча сойдём. Я буду разворачивать подарок как самый драгоценный из даров: неспешно, наслаждаясь каждым взглядом…        — Как пожелаешь…       Зажигают кровь его слова. Недвижимо касанье, но от него по телу — как во сне — идёт волна удушливого жара.        — Но речь идёт не только обо мне. Не только об одних моих желаньях. Хотел бы знать, чего желаешь ты? «Быть вместе» — с этим вроде всё понятно. Но остальное?..       Страстные мечты готовы с губ низринуться потоком — и затеряться скопом в облаках, и потому Цижэнь пока умолкнет. Лишь талию сильней сожмёт в руках, лицом в плечо горячее зарывшись, вдыхая сладко-жаркий аромат, и статуей недвижимой застывши…       Конец пути в молчании летят.        — Мы дома.       Меч снижается полого и замирает прямо у дверей. Цижэнь едва не падает, до срока разжав объятья. Кажется, пьяней ему уж невозможно становиться, но Вэнь Жохань склоняется к нему — и в поцелуе чудится корица, и перец, и вино, и…        — По уму, положено обмыть тебя с дороги, кормить как гостя, показать жене… Никак не целоваться на пороге, — Жохань смеётся, — и наедине с тобой желать остаться поскорее.        — Мы были только что наедине.        — И ты меня желал бы прямо в небе?        — Желал.        — Тогда потом напомни мне. Желал — получишь.       И опять смеётся. Цижэня снова жаром обдаёт: подобное лихое сумасбродство тому подстать.        — Но ночи напролёт тебя любить, прости, не обещаю: я по ночам предпочитаю спать. Вот так.        — Ты говоришь об этом Ланю.       Жохань в руке сжимает рукоять меча, клинок легко уходит в ножны — и вновь ладонь положена в ладонь, и нетерпение Цижэня гложет. Но шаг за дверь — и просит он:        — Постой.       И тянется вперёд за поцелуем, руками обвивая как лоза, ведь поцелуй теперь ненаказуем. Совсем как долгий взгляд глаза в глаза.