Как девчонка

      Мир Лэнса оказывается очень легко разрушить.       Сначала Пидж поправляет очки и неуверенно заявляет: «Я девочка», и это ещё ничего, это ещё можно вынести; мозг слегка коротит, но, эй, они в открытом космосе сражаются с инопланетянами и всё такое, нужно нечто большее, чем маленький фокус с гендерной идентичностью, чтобы вывести их из строя. Лэнс думает так ровно до того момента, как между «Я знала об этом некоторое время» и «Я рад, что ты приняла себя такой, какая ты есть» Кит поднимает голову и выдаёт:       — А, да? Я тоже. — И, заметив на себе изумлённые взгляды, добавляет, слегка наморщив лоб:       — Что?.. Разве это важно?       Примерно на этом моменте в мозгах Лэнса происходит не просто короткое замыкание, а настоящий пожар на электростанции. Он действительно рад, что не видит своё лицо: вид должен быть дурацкий. Внимание команды по щелчку пальцев переключается с огорошенной таким двойным почти-выходом-из-шкафа Пидж на не менее огорошенную и вдобавок недовольную Кит; Ханк тараторит «Чува… чувиха, конечно, это важно!», и только Широ — который, естественно, обо всём знал с самого начала — выглядит спокойным и даже почти гордым. Лэнс всё ещё переваривает услышанное. Он думает так медленно, что от этого почти больно.       Кит — девчонка? Кит, который… Кит? И девчонка? В какую параллельную вселенную он провалился?       Первая осознанная мысль, вспыхивающая в разуме: «А я ей вчера чуть не заехал по шее». О том, что две недели назад она заехала ему по носу, Лэнс вспоминает уже этим вечером у себя в комнате.       Он лежит в кровати с открытыми глазами и пытается составить список вещей, которые сегодняшнее открытие изменило в его жизни. Это непростая задача: легче перечислить то, что не изменилось. Ну, как минимум на концепте соперничества можно поставить один большой квизнак (так вообще говорят? а, кому какая разница): Лэнс никогда не будет соревноваться с девочкой. Потому что он джентльмен, а вовсе не потому, что ему хочется выть от одной мысли, что девчонка обставила его больше раз, чем он готов признаться. Она разбила ему нос! И не извинилась! У Кит вообще есть эта мерзкая привычка: никогда не просить прощения. Лэнс массирует переносицу и вздыхает. Продолжать соревноваться с ней сейчас — всё равно что выставлять себя на посмешище. Не то чтобы он не знал раньше, что девочки могут быть крутыми и пугающими — в конце концов, он брат Вероники — но Кит уделала его не как девчонка, а как пацан: она обыграла его на его собственном поле! Лэнс был бы восхищён, если бы не был так выбешен. По большей части тем фактом, что, если бы он с самого начала знал, что Кит — девочка, всё могло бы сложиться иначе. Ему интересно, дважды или трижды он опробовал бы на ней каждый подкат из своего карманного сборника «Сто пятьдесят пикап-фразочек на все случаи жизни».       Что возвращает его ко второму и самому проблемному пункту в списке перемен.       «Хорошие новости: ложная тревога, Кит девочка, а значит, я всё ещё гетеро.       Плохие новости: Кит девочка, а я всё ещё гетеро».       И всё равно это ничего не значит. Ну допустим, у него появлялись некоторые мысли, но они всегда оставались только мыслями и не вели ни к чему конкретному. Обычное дело. Лэнс просто иногда думал, что Кит объективно выглядит ничего так. Ну типа, вы видели Кита? Как можно было посмотреть на него и не подумать чего-нибудь такого. Лэнс готов биться об заклад, что Ханк думал об этом раза три в сутки точно. Ещё больше он готов побиться головой об стену, потому что тот факт, что Кит девчонка, ничего не упрощает, а совсем наоборот: теперь место ещё имеющий шансы на успех отговорки «да я стопроцентный гетеро!» занимает жалкое «да она не в моем вкусе!».       Ладно, тут Лэнс почти не лукавит. У него есть типаж: высокие смуглые девушки с формами. Как Аллура. А Кит… а что Кит? Бледнее поганки, выше пяти футов не выросла, а что до третьего пункта… она же настолько плоская, что никому и в голову не пришло, что она девочка! Ладно Пидж, она явно про пубертат только в книжках читала, там и расти нечему, но Кит ведь его, Лэнса, ровесница. Насколько маленькой должна быть её грудь?       Лэнс понятия не имеет, зачем он вообще об этом думает, но остановиться уже не может. Носит ли Кит бюстгальтер?.. Вряд ли, лямки были бы видны в вырезе футболки, и Лэнс бы их точно не проглядел, учитывая, как часто он пялился на её ключи… в общем, он бы заметил. Может, она использует биндер?.. Или… Лэнс представляет, что у Кит под футболкой нет вообще ничего, и мысль о её маленькой, костлявой груди вызывает у него не те чувства, которые должна бы: за ушами становится жарко, и он едва сдерживает желание побить себя по щекам. Так, хватит! Его мысли явно ушли куда-то не туда. Он как раз был на середине списка причин, по которым Кит не в его вкусе.       С другой стороны, Вероника как-то сказала, что ему нравятся девушки, способные выбить из него дерьмо, и, ну, под это описание Кит подходит даже слишком хорошо. Только это всё равно ничего не доказывает! Иметь типаж — вполне нормально, это не значит, что Лэнс будет истекать слюнями на всех, кто мало-мальски в него вписывается. Он же не волочится за каждой смуглой девушкой, которую встретит…       Хотя кого он обманывает.       Лэнс закрывает лицо руками и тихо стонет. Пора положить этому конец. Даже если бы (чисто гипотетически!) он признался себе, что Кит, возможно, ему чуть-чуть, ну так, совсем немножко, нравится, все его романтические потуги разбились бы о жестокую истину: Кит в любом случае его отошьет. Она его едва терпит (и Лэнс сам сделал для этого всё, молодец, нечего сказать). У него нет шансов — не стоит и пытаться.       И Лэнс не пытается. Они с Кит почти перестают общаться; их взаимные (но инициируемые всегда Лэнсом) обмены колкостями сходят на нет, потому что все привычные темы для язвительных шуточек внезапно оказываются неподходящими. Чем поддеть Кит? «Эй, сколько ты сегодня провозилась за укладкой своих волос»? Святой квизнак, да если бы Лэнс знал, что Кит девчонка, он бы и не заикнулся про её причёску, какой бы отвратительной она не была. Ему известно первое правило обращения с женщинами: хочешь понравиться девушке — похвали её парикмахера.       Впрочем, этот поезд уже ушёл. Как и все прочие поезда на вокзале глубоко теоретической личной жизни Лэнса и Кит.       Кит, должно быть, чрезвычайно счастлива оттого, что Лэнс наконец заткнулся и перестал донимать её по пустякам: по крайней мере, игнорирует она его последовательно и непреклонно, никак не подавая виду, что ей не хватает его общества. Её оставили в гордом одиночестве — всё как Кит и хотела, да? Лэнс раз или два замечает на себе её короткие изучающие взгляды из-под чёлки, которые даже по меркам Кит нельзя счесть проявлениями интереса, зато сам он рассматривает её во все глаза при каждом удобном случае. Не то чтобы он не занимался этим раньше, но, эй, теперь у него есть причина! Лэнс пытается понять, как он оказался не просто идиотом, но ещё и — что вдвойне обидно — слепым идиотом. Теперь ему всё ясно как день, и он ума не может приложить, как раньше не заметил этих вопиющих очевидностей. Тот простой, но мозгодробительный факт, что Кит — девчонка, объясняет всё: и что у неё плечи чуть уже, а бёдра — чуть шире, чем у юношей их возраста, что её ресницы пушистые и длинные, что губы, хоть и обветренные и обкусанные, по-женски выразительные и пухлые… и Лэнс всё это знает не потому, что часами разглядывал её, пока она не видит, просто он очень наблюдательный. Ну или не очень, раз не сложил два и два недели на три раньше… в любом случае, врага надо знать в лицо. Соперника — тем более. Кит, правда, уже не подходит ни под одно из этих определений, остаётся вне категорий и шаблонов, ломая Лэнсу голову и, вероятно, (личную) жизнь. Типичная Кит, в общем. Лэнс вспоминает, как её голос — хрипловатый и низкий, конечно, ниже, чем у той же Аллуры — тонко ломается, когда она волнуется, и ему всё ещё хочется побиться лбом об стену. Что ж, его фамилия явно не Холмс — он даже до Ватсона еле дотягивает.       Зато у Кит с наблюдательностью всё отлично — а с чем у неё не отлично, спрашивается. Сеансы рассматривания не проходят незамеченными, и Кит ловит Лэнса в коридоре: бесцеремонно и решительно преграждает путь, уперевшись ладонью в дверной проём, и говорит без обиняков:       — Ты пялился на меня весь день. — Она хмурится почти без угрозы. Но это же Кит, так что это очень невесомое «почти». — Какие-то проблемы?       «Да нет никаких проблем, у меня всё тип-топ, как обычно», — хочет сказать Лэнс, да так и проглатывает фразу, пока она не сорвалась с языка. Конечно, всё просто прекрасно, вот только Киту хватило наглости оказаться девчонкой, которая не вписывается под типаж Лэнса и при этом не выходит у него из головы.       Ладно, возможно, у него есть одна маленькая проблема. Но он в ней ни за что не признается.       Кит, видимо, надоедает ждать, пока Лэнс перезагрузится: она в последний раз окидывает его недоверчивым взглядом и уходит. Смущающие мысли, теснящиеся в мозгу Лэнса, к сожалению, не уходят вместе с ней и продолжают возвращаться с раздражающим постоянствам. С одной стороны, Лэнсу жаль, что, какого бы пола ни была Кит, они не могут сесть и поговорить по-человечески, потому что у него столько вопросов, которые он хочет ей задать, но с другой, возможно, всё к лучшему, потому что вопросы эти… странные. Мягко говоря. От более-менее адекватных вроде «Когда ты собиралась нам сказать?» и «Какое твоё настоящее имя?» они переходят к идиотско-неловким наподобие «И давно ты девочка? Ты когда-нибудь носила юбки? А платья? Это странно, что я хочу увидеть тебя в платье?». Ладно, может быть, ему хватит здравомыслия не задавать последний вопрос вслух, но Кит в платье Лэнс представить всё равно успевает. Ну хотя бы не ночью перед сном, запустив руку в нижнее бельё, — уже успех. Не хватает только, чтобы в его эротических фантазиях начала фигурировать Кит, в платье или без, — вот уж где точно находится точка невозврата. Лэнс не уверен, пересёк ли он тонкую грань, отделяющую здорового и несправедливо обделённого сексуальной жизнью молодого человека от извращенца, но подозревает, что опасно близок к ней. Ему хочется себя пожалеть. Как будто поводов недостаточно, в самом деле: он, такой привлекательный и одинокий, заперт на корабле с тремя девушками… ладно, с двумя. Пидж не в счёт, ей, типа, восемь или около того? Но всё ещё есть Аллура. И с недавнего времени — Кит.       В конце концов он не выдерживает. Ему надо расставить точки над i, пока он не свихнулся или пока Кит не устроила ему допрос ещё раз, на этот раз с пристрастием. Им нужно поговорить. О чём — Лэнс выяснит по дороге.       Лэнс не выясняет. Это не его вина, просто путь до спальни Кит слишком короткий, а ещё ему очень сложно думать, потому что в голову лезет всякая чушь при одной только мысли о том, что он окажется наедине с Кит в замкнутом пространстве. Она явно как-то влияет на его мозг. Но, соображает Лэнс, усилием воли отвлекаясь от вечной дилеммы «бюстгальтер или биндер», наверно, ему надо извиниться за всю эту чепуху с соперничеством, потому что должен же хоть кто-то из них двоих извиняться время от времени и потому что Лэнс не простил бы себе, если бы обращался так с девочкой. Ещё месяц назад ему бы и в голову не пришло просить у Кита прощения. События последних недель определённо внесли некоторые коррективы в его планы, раз сейчас он стоит у комнаты Кит и набирается решимости войти.       Двери с автоматическим датчиком движения — как в супермаркете, в который раз мелькает глупая ассоциация — спасают его от раздумий и разъезжаются в стороны. Ну была ни была, ему всё равно терять нечего. Кроме, возможно, глаза, который Кит вполне может ему выбить за вопрос «В Гарнизоне ты ходила в женскую или мужскую душевую?», и мысль о Кит, заезжающей кулаком ему по лицу, не должна заводить Лэнса так сильно (да вообще никак не должна!), но он смиряется с очередным маленьким шажком к грани, отделяющей его от извращенца, и заходит в чужую спальню.       За следующие пятнадцать секунд он успевает узнать три вещи.       Первая: Кит действительно не носит бюстгальтер. И биндер тоже. Вообще ничего.       Вторая: грудь у неё правда совсем небольшая, прямо как он себе (совершенно точно не) представлял.       Третья: ему стоит бояться своих желаний, потому что удар у Кит всё ещё поставлен слишком хорошо.       Лэнс орёт громче, чем следовало бы, если бы он хотел сохранить достоинство, когда Кит сухо и чётко бьёт его в челюсть. Нет чтобы дать пощёчину, как следовало бы благовоспитанной обиженной барышне! Он готов покляться, что слышит, как во рту крошатся зубы. Ну ладно, он случайно (!) зашёл, пока она переодевалась, зачем сразу драться! Лэнс ведь не специально, он всё-таки джентльмен. Он по инерции отшатывается назад, пятится, ухватившись за ноющий подбородок, и молится на испанском и английском, чтобы синяк был не особенно заметен. С выбитой челюстью он успевает смириться в первые мгновения три.       Кит такая Кит. Ломает его мозг, жизнь… теперь вот и лицо.       — Не входи без стука.       Кит вырастает как из-под земли — ни капли сожаления во взгляде, футболка натянута до конца, пусть и помята, губы поджаты. Она хватает Лэнса за локоть, без объяснений тянет за собой, так что он едва не падает, запутавшись в ногах, и буквально вбрасывает в комнату, ближе к стене. Двери — предатели! — закрываются. Лэнс трогает подбородок. Ему просто сказочно везёт, все желания до одного исполняются по щелчку пальцев. Кит между тем, верная своей отвратительной привычке ни за что не извиняться, со скоростью света уматывает в ванную; впрочем, возвращается она так же быстро, держа в руках мокрую тряпку. А. А, вон оно что… Кит оттесняет Лэнса ещё ближе к стене, так что он чувствует прохладу металла лопатками, вторгается в его личное пространство, прижимает к его челюсти холодную тряпку и никуда не уходит. Почему-то. Лэнс не готов думать, почему.       — Стой смирно.       Его устроило бы и простое «извини», но с Кит ведь никогда не бывает просто. Лэнсу быстро становится наплевать на условности вроде пола и кто к кому случайно (!!!) зашёл в неподходящий момент. Ему надо отыграться. Сейчас же. Он пробует языком зубы — вроде все целы — и выдаёт из одного только мелочного чувства вредности, мстительно улыбаясь:       — Классическая Кит, да? Сначала бьёшь, потом зажимаешь у стенки?       Она одаривает его таким убийственным взглядом, что Лэнс сразу же вспоминает, откуда взялись все эти «если она меня ударит, это будет так горячо» мысли. С каждой минутой он всё ближе к званию извращенца, без сомнений.       — Думаю, дальше ты справишься и сам, — говорит Кит, вручает ему тряпку и отходит к кровати — сортировать постиранные вещи. Браво, Казанова. Вот и побеседовали по душам. Лэнс, вздохнув, прикладывает тряпку к челюсти, искоса поглядывает на Кит, стараясь не особенно сильно пялиться на спину и всё, что ниже: если Кит заметит — точно выбьет глаз, она же бешеная, с неё станется. Поразмыслив на трезвую голову, Лэнс приходит к выводу, что конкретно этот сценарий из числа тех, которым лучше оставаться во влажных фантазиях.       Его глаза слишком красивы, чтобы лишиться одного из них.       Кит не спрашивает, зачем он пришёл, но и из комнаты не гонит, и Лэнс силится разгадать, какую игру она ведёт. Это что, соревнование «Кто первым умрёт от неловкости»? В таком случае Кит следовало лучше знать, какой он азартный. Лэнс выжидает минут пять в гордом молчании, сосредоточившись на том, как понемногу исчезает боль в челюсти, но потом… потом вспоминает, что он не только азартный, но и нетерпеливый. В конце концов, в его многочисленные таланты никогда не входило умение держать язык за зубами. И ему всё равно надо извиниться перед Кит (хотя после того, что она учудила, это кто ещё перед кем извиняться должен!): чем раньше он это сделает, тем раньше уйдёт отсюда. Лэнс откашливается, набирает воздуха в грудь…       — И давно ты девочка?       …и начинает, разумеется, с самого дурацкого и странного вопроса из возможных. Блеск. Просто блеск. Лэнсу хочется провалиться сквозь землю, чтобы никогда не сталкиваться с последствиями своих действий; Кит смотрит на него через плечо, и на её лице ясно читается: «И давно ты идиот?». Она даже не считает нужным отвечать на его вопрос, и Лэнс почти не обижен. Пусть они оба сделают вид, что ничего не было. Пожалуйста, ему нужен второй дубль.       — Я… — Он мнёт согревшуюся и подсохшую тряпку в руке. — Я вообще-то пришёл извиниться.       Кит заканчивает складывать вещи и поворачивается к нему, слегка сгорбившись и скрестив руки на груди. Приподнимает бровь — хороший знак. По крайней мере, она слушает.       — Ну, за то, что… — Лэнс сглатывает, чувствуя, что начинает краснеть. — За своё поведение, короче.       Теперь вверх ползёт и вторая бровь, и Лэнс запоздало понимает, что очень зря он затеял всю эту штуку с извинениями, потому что Кит будет припоминать ему это до скончания веков. Но отступать уже поздно.       — За то, что я шутил над твоей причёской… и за подножку на тренировочной палубе… и за нашу драку месяц назад…       — Тебе не стоит извиняться за проигрыш, — перебивает его Кит тем отстранённо-тихим тоном, по которому Лэнс всегда безошибочно предугадывает грядущее оскорбление. — Кроме того, ты дрался как девчонка.       Её глаза сверкают весельем из-под чёлки, и Лэнс расслабляется. Наконец-то они на знакомой почве взаимных насмешек.       — Ну кто-то из нас должен ведь.       Он не замечает, как и когда Кит оказывается совсем близко. Она передвигается как ниндзя, и Лэнс уверен, что однажды она станет причиной его сердечного приступа. Впрочем, он вполне может оказаться не против. В конце концов, он успел выяснить, что, когда дело доходит до Кит, у него открывается несколько довольно тревожных кинков.       — Я не принимаю твои извинения.       — Что? — моргает Лэнс, у которого одна половина мозга занята тем, чтобы не пялиться на чужую грудь, а вторая всё ещё плохо соображает после удара в челюсть. От былого плутовского настроения Кит и следа нет: она хмурится и пытается смотреть ему в глаза, но то и дело нервно отводит взгляд.       — Забудь про эти глупости. Мне не нужно, чтобы ты внезапно чувствовал себя виноватым просто оттого, что я девочка. Это ничего не меняет. Я и так не держу на тебя зла, но это же не потому, что ты пацан.       Шестерёнки в голове Лэнса наконец вновь начинают крутиться на привычной скорости, но его рот всё ещё работает быстрее мозга, и он произносит с самодовольной улыбкой:       — Ну разумеется. Это потому, что я очень симпатичный.       Неловкость на мгновение развеивается. Кит фыркает и легонько бьёт Лэнса в плечо — ну как, легонько по её меркам, там наверняка останется синяк.       — Придурок.       — Но симпатичный придурок, ты этого не отрицаешь.       И она правда не отрицает. Просто стоит напротив Лэнса, скрестив руки на груди и глядя куда-то поверх его головы, и на её щеках играет слабый румянец. Ладно. Вот это уже неожиданный поворот. Так-то Лэнс выполнил программу максимум, пришёл, выжил и извинился, и вроде теперь у них снова всё нормально, можно скомкано попрощаться и сбежать, но он понимает, что, если уйдёт сейчас и оставит всё как есть, ему никогда не хватит духу снова завести этот разговор. А он… наверно, хочет. Очень хочет.       — Ты не права. — Кит от неожиданности опускает руки, наконец смотрит на него в упор, и Лэнс поясняет:       — Насчёт того, что это ничего не меняет.       Он мнётся и, сам не веря в то, что делает, осторожно дотягивается пальцами до пальцев Кит, переплетает их, ощущая сухое трение от ткани перчаток и тепло от чужой кожи. Кит не сопротивляется. Это одновременно пугает и воодушевляет.       — Твоё признание… уничтожило все сомнения в том, что я гетеро.       Вот и всё. Он сказал это. Намёк, конечно, максимально размытый и туманный, но яснее Лэнс всё равно не скажет — не сейчас, не в лицо Кит. Если она не поймёт — так тому и быть. Лэнс скорее умрёт, чем повторит это снова; он и так признался ей в своих чувствах раньше, чем себе, это что-то да значит.       Судя по вспорхнувшим вверх бровям, Кит действительно понимает. Может, даже слишком хорошо, потому что она вдруг хлопает ладонью в сантиметре от его лица, опираясь на стену, подбоченивается и склоняет голову набок; аметистовые глаза снова лукаво искрятся.       — О, так в этом месяце у нас могло быть сразу три выхода из шкафа?       Да она же издевается над ним! Лэнс моментально жалеет, что пытался быть с ней джентльменом, потому что Кит любого пола — тот ещё кусок дерьма. Он старается сосредоточиться именно на этом и на том факте, что должен быть оскорблён, а вовсе не на том, как близко она к нему склоняется, как от неё пахнет свежим постельным бельём, как вызывающе лежит ладонь на её бедре и каким восхитительно пойманным он себя чувствует в неполной клетке её рук. Ему не должно всё это нравится так сильно. Наверно, стоило всё-таки смыться после части с извинениями.       — Да я же тебе пытаюсь!.. — Лэнс сжимает переносицу. Нет, он не будет договаривать это предложение, не доставит Кит такой радости. — Ты можешь не быть сволочью хотя бы пять минут?       — Давай выясним, — подозрительно охотно соглашается она. Пальцы около виска Лэнса отстукивают нервный ритм по металлу. — Засекай время.       В следующие пять секунд Лэнс понимает две вещи.       Первая: после всех этих гендерных рокировок у Кит, видимо, совсем поехала крыша и уровень неадекватности в крови возрос в геометрической прогрессии, иного объяснения происходящему нет.       Вторая: он никогда не расскажет Веронике о своём первом поцелуе.       Ладно, практически это его второй поцелуй, но теоретически всё же первый, потому что то неловкое шлёпанье губами, которое было у него в четырнадцать с той девочкой из класса истории… ну, вряд ли считается. Но теперь — совсем другое дело. Лэнс, конечно, представлял это всё в красках и не раз, и в его фантазиях было чуть меньше света в комнате и чуть больше ароматических свечей, может, ещё шампанское или типа того. Но вселенная, очевидно, исполняет его желания очень выборочно, потому что прямо сейчас Кит хватает его за горло так, словно хочет придушить, и целует с диким напором, от которого подкашиваются колени. Лэнс почти уверен, что изначально Кит просто планировала откусить ему половину нижней губы, но в процессе передумала. Она теснее прижимает Лэнса к стене, — хотя, казалось бы, куда уж теснее — наступает на ноги, запускает вторую руку в его волосы и дёргает их; ни капли не романтично, зато очень в духе в Кит — бросаться сразу с места в карьер. Она ударяется с ним зубами, шумно дышит куда-то в щёку и вталкивает язык в его рот бесцеремонно, уверенно и так глубоко, словно хочет вылизать ему глотку, и, боже, как же Лэнса от этого ведёт.       Где-то здесь он задумывается, всё ли они делают правильно. Не то чтобы ему не нравилось то, что происходит, у него в мозгу взрываются фейерверки и отдавленные ноги давно превратились в лапшу, просто… у него нет никакого опыта. У Кит, кажется, тоже, хотя ему сложно судить. Наверно, в этом плюс поцелуя двух дилетантов: не разберёшь, если что-то пойдёт не так. Лэнсу меньше всего хотелось бы, чтобы Кит решила, будто он целуется хуже, он сегодня и так на блюдечке преподнёс ей материал для насмешек на годы вперёд.       Но он уже не способен контролировать себя. Кит отпускает его шею, решив, видимо, теперь оставить синяки в виде отпечатков пальцев на плечах, и Лэнс дотрагивается до её щеки, заправляет прядь волос за ухо, ведёт пальцами по подрагивающему горлу к ключицам и ниже, ниже… Боже, из них двоих крышу снесло явно у него. Ему хочется накрыть её грудь руками, посмотреть, действительно ли она помещается в его ладони, потому что он думал об этом непозволительно часто и теперь ни за что не упустит шанс проверить. И да, грудь у Кит аккуратная, щуплая, и ложится в ладони просто идеально; Лэнс сжимает её чуть сильнее, чем, наверно, стоило бы, и его ведёт. И Кит, кажется, тоже. Он чувствует губами вибрацию, потом слышит приглушённый гортанный звук, и его расплавленный мозг, разучившийся выстраивать логические цепочки, наконец понимает: Кит стонет ему в рот. Квизнак. На периферии сознания мелькает идиотская мысль «она сломалась первой!», пока Лэнс не одёргивает себя. Это не соревнование. Это… знать бы ещё, что это такое.       Он пытается задрать ей футболку, потому что ему нужен контакт кожей к коже, нужно пропустить соски между пальцами, очертить линию ключиц, чтобы поверить, что всё это правда происходит. Но у Кит свои планы. Она, очевидно, решает, что распускать руки здесь можно только ей, и, схватив Лэнса за запястья, вжимает его в стену. Что за!.. Будь у Лэнса рот посвободнее и разум потрезвее, он бы непременно сказал что-нибудь ехидное про дикие ковбойские замашки и «Ты случайно не энтомолог? Потому что я согласен быть твоей пришпиленной бабочкой». Но он ничего не успевает подумать: Кит притискивается к нему, не ослабляя хватки на запястьях, и целует, целует, целует… Вот теперь Лэнс точно ощущает себя пойманной птицей в клетке. Он даже пошевелиться не может — и не хочет. Ну почему его так кроет от всего, что делает Кит, должна ведь быть в этом мире хоть какая-то справедливость! Немного утешает, что в конце концов Кит первая полезла целоваться, значит, он ей хоть немного нравится. Хотя она вполне могла сделать это назло. Ну или просто потому, что может. Это же Кит.       Она профессионально ломает нос, взрывает мозг и крадёт сердце.       Кит отстраняется, проведя языком по краям его губ, отпускает затёкшие руки Лэнса, но стоит всё так же прижавшись к нему и слегка улыбается. Нечасто такое увидишь. Лэнс пытается запомнить представшее его взору редкое зрелище, хотя перед глазами у него туман и он даже говорить едва может. Кит улыбается шире, утирает ниточку слюны с уголков рта.       — Ну, я продержалась пять минут?       — Dios mío, — лепечет Лэнс. Он забыл режим мозга с испанского на английский переключить, не то что засечь время. Лицо пылает, на языке осел привкус чужой зубной пасты, сердце колотится как бешеное, и ему требуется время, чтобы восстановить дыхание и речевую функцию, но он справляется с собой и заявляет с победной ухмылкой:       — Всё-таки я был прав.       Кит выгибает бровь, и Лэнс добавляет:       — Насчёт «сначала бьёшь, потом зажимаешь у стенки».       Кит фыркает, но ничего не говорит. Лэнс чувствует, что тает. Хочется сказать что-нибудь ласковое, но на ум ничего толком не идёт, и он, мягко дотрагиваясь до её щеки, выдыхает:       — Китти…       Кит, кажется, от телячьих нежностей не в восторге, ну или решает сразу отправиться на второй заход, потому что она хватает Лэнса за грудки и опять припирает к стене. Кажется, такими темпами на металле скоро отпечатается силуэт его тела.       — Я наконец могу сделать это без риска вызвать у тебя гей-панику, — выдыхает она ему в рот, так близко, что это можно считать за недопоцелуй, и Лэнс думает, что никогда не признается ей в том, что в последние несколько недель Кит была ходячей гетеро-паникой. Некоторым тайнам лучше оставаться тайнами. Он прикрывает глаза, готовясь снова ощутить чужие губы на своих, но Кит внезапно кусает его за ухо — не игриво и дразняще, а по-настоящему, едва ли не до крови; Лэнс взвизгивает — совсем как девчонка — и рефлекторно отталкивает её.       — Ай! Это ещё за что?       — На память, — говорит Кит. Улыбочка на её лице становится мерзкой и самодовольной. Лэнс открывает рот, чтобы возразить, но Кит разворачивает его и буквально выпинывает из комнаты — так проворно и быстро, что Лэнс понимает, что произошло, уже когда за его спиной съезжаются автоматические двери. Что за… какого квизнака только что произошло? Ну, помимо того, что Кит искалечила его всеми возможными способами, тут ничего нового. Лэнс прижимает ладони к горячим щекам и пытается дышать. Что бы это ни было, он хочет ещё и уверен, что такие вещи надо обсуждать: нельзя просто вцеловывать своего друга в стену до посинения и жить дальше как ни в чём не бывало! Этот момент связи он не готов забыть. И Кит не позволит.       Он поворачивается к дверям, уже готовясь войти, как вдруг в голове раздаётся «Не входи без стука». Стоит последовать этому совету: сломанный нос, пожалуй, имеет смысл приберечь для их второго свидания. Хорошенького понемножку. Так что Лэнс приглаживает волосы и стучится.       И думает, насколько странно посмотрит на него Аллура, если он спросит, нет ли у неё в гардеробе платьев размера Кит.