Белые маки

Шаги тихие, едва слышный, полностью теряющие в шелесте листьев и карканье ворон, их крики протяжённые и громкие-громкие, словно хотят сообщить об опасности, но сейчас на обрыве двое и кто из них угроза? Вопроса риторический, сейчас никого это не волнует, один просто знает ответ, а зачем спрашивать если уже все понятно? А второй не хочет погружаться в паутину воспоминаний. Нога ломает ветку, тихий, но оглушительный в тишине, треск расходится волнами, создавая моментальную реакции, подросток, сидящий прям у обрыва среди белых маков, дёргается и от падения спасает только крепкая хватка за траву, вороны взлетают в воздух и уносятся прочь с траектории шагов, оглушительно крича. Если кто-то обратил на это внимание, ответ бы пришёл на вопрос заданный ранее, но снова остаётся без внимания. — Кто здесь черт возьми?! — крик слишком громкий для здешних мест, мирный мираж трясётся и на несколько секунд сменяет все на чернильно-черную пустоту. Это только сильнее пугает парня и он резко отдергивается, хочется повернуться, хотя бы понять кто чёрт возьми за ним, но что-то насильно заставляет оставаться на месте, оно обнимая за плечи и давило, тихо нашёптывая ужасны. Он знает, что это должно быть не больше чем игра воображения, но место вокруг, хихиканье где-то сзади, не сильно отличающего от одной зелёной суки, и аномально холодная температура доказывало, что нет. Он вообще должен быть мёртв, последний вздох был издан, а мертвецы не слышат, не чувствуют, не умеют даже тело. — Малыш? — парень чем ближе, тем быстрее идёт, пока не переходит на лёгкий бег. Но поле все сильнее растягивалась, не давая подойти ближе чем на десять метров. Поджимая губы, шатен останавливается ещё раз осматривая щуплую фигуру. К нему не поворачиваются, смотрят точно в бесконечно бледно-желтое небо, волосы грязно-жёлтые прячутся за светом, грязная, где-то порванная, красная футболка, ребёнок, а это был именно он, напоминал больше скелет, чем вообще живого человек. На последнею мысль выходит мрачный смешок, тут не существовала живых, но даже для мертвецов, это слишком. — Хей, успокойся, солнышко, — Лололошка заставляет себя сделать голос мягче, успокаивающе и все равно, пытается сделать осторожны шаги. Подросток дёргается, крупная дрожь содрогает и так очень худое тело, следующий шаг обрывается, прям у нескольких маленьких цветков мака, в том же месте, где он и начинал. Но ему нужно узнать, что происходит и почему уже давно мертвая нить начала мигать, показывая, что кто-то пытается воссоздать мир заново. — Не смей меня так называть! Кто бы ты не был! И блять, я не чёртовый ребёнок! — очередной крик срывает листья с деревьев, ледяной ветер окутывает все находящий на своём пути. Небо темнее на пару тонов, а трава чернеет. В голове проскакивает наиграно-сладкий голос, крайне напоминающий брата. — Хорошо-хорошо, — Лололошка выдыхает, поднимая руки в беззащитном жесте, его может не видят, но надежда, что это хоть как то успокоит ребёнка, есть. — Давай ты мне скажешь как тебя называть? Одно не верное действие и кто знает, что случится далее. Похоже за то не долгое время пока подросток тут, мир успел вцепиться в него и из-за своей нестабильности, подстраивался под чужие эмоции. Срыв — уничтожения мира, и кто знает, успеет ли он вытянуть себя отсюда вопрос, тем более ребёнка, который вообще неизвестно как сюда попал. — Томми…— через некоторое молчание все же говорит Томми, громкий глоток кажется слышит не только он, но и неизвестный сзади. Похоже ветер, который обещал его вот-вот разорвать стихает и тихий свист проносится по ушам, мурашки от холодна бегают по коже и заставляют снова вздрогнуть. Он подтягивает под себя ноги, не замечая как кожа царапается об камни обрыва и ярко-красные полосы расходятся по голени. — Хорошо, Томми, можно я подойду? — слова не теряют свою мягкость, даже на оборот, становятся все мягче, в попытке показать что опасности нет. Словно перед ним был не ребёнок, которому вроде не больше шестнадцати, а напуганное животное. Это сравнение, если смотреть по реакции, даже подходило и оставляло кислый привкус на языке. — А...— из горло выходит только равный звук, который быстро обрывается не находя продолжения. А что он мог? Что-то в голове шептало об обмане и не реалистичности происходящего, что это спокойствие и доброта не больше чем уловка, но при этом, другое, говорило ответить «Да», что и не думая срывается с его губ. Лололошка легко улыбается выдыхая, делая пару шагов вперёд, специально громко, чтобы Томми слышал, но не достаточно, чтобы испугать. Приходится оторвать взгляд от фигуры, чтобы быстро проверит, сдвинулся ли он с места и ответ приходит — да. Начало уже положено, было ли это инстинктивное, что часто бывало у только-только появишься Мироходец или просто импульс, а может и вовсе решение от безысходности. Мысль о мироходцах заставляет задуматься и снова внимательно осмотреть подростка, потому что если это на самом деле так, ему надо поскорее найти проводника, но все происходящего вокруг отметает эти мысли. Миры только подстраиваются от Мироходцев, впуская в свои владения и не более, ни о какой привязки или тем более изменения ни слова, даже если этот мир не стабильный и на грани, давно потеряв Полубога. Полубог. Ох черт. — Что ты помнишь? — в голове появляются ещё надежда, что он не прав и ему на самом деле надо только найти какого нибудь междумирца и уйти, да и, как не ему знать, что Боги могут и используют Полубогов как разменную монету, презирать их и вести себя ужасно, но при этом были донельзя территориальные. А картина перед ним не складывалась с этим. — Эм, все? — с неуверенностью и больше подходящим на вопрос отвечает Томми, находя в себе силы наконец-то обернуться, предпочитая не замечать на сколько глухо и неправильно звучит его голос. Перед ним, всего в нескольких метров, стоит парень, руки спрятаны в белой толстовки, обычные штаны, ботинки и меч на поясе, что приводят к неприятной ассоциации. Он морщится, возвращая самообладание и поднимает глаза, чтобы столкнуться с очками, которые немного прикрывали кудри. Сразу несколько картинок накладывает, выбивая воздух из лёгких. Нет, нет, не сейчас, забудь. — Что я блять должен не помнить? — голос все глухой, но к его счастью более жёсткий и требовательный, скрывая неуверенность и нервозность. Он может и рад бы многое не помнить, многое отдал бы за то, чтобы не просыпаться в криках, но с какой стати он должен чего-то не помнить? — Ничего, просто проверил кое-что, — качает головой Лололошка, похоронив надежду и мягко улыбается, когда в серых глазах зарождается подозрительность, это не успокаивает ребёнка, но даёт понять, что ничего опасного. — Ты же умер? Томми опешил от такого вопроса, заставляя себя подавить дрожь в руках и прогладить ком в горле, который отдавал кровью. Тихое и неверующее «какого» не успевают сорваться, как со смешком приходит ответ. — По другому сюда не попасть. Это фактически конец. Парень дёргает, словно от удара, правда на самом деле бьёт по лицу с садистским удовольствием и выдаёт своим безразличным голосом: да, умер. В груди его что-то безмерно бьётся, что это черт возьми неправильно и несправедливое, но что ж, в его жизни не существует такого понятия как «справедливость». Лололошка скомкано улыбается, с неким пониманием, сюда нереально попасть не умерев, особенно в первые, а ребёнок не знает где он, потому что бы поправил его ошибку, и все равно это отдаётся удручающим оттенком, пока он все ближе, но остаётся на достаточном расстоянии. — Я могу сесть рядом? — мягко задаёт вопрос Лололошка, останавливаясь на месте, пока не получает неуверенной кивок, заставляя сильнее улыбнуться. Трава под ним жестокая, при этом имеет мягкие и плавные грани, она легко, будто шёлк, проходит через пальцы и все равно, плотная, гибкая, так легко её не сорвать, также как и цветы, белые маки красиво блестят в свете. И что ж, похоже ребёнок перед ним такой-же, с острыми глазами, где видно осторожный блеск сомнений, а ещё хорошо заметно как тот, с понятным опасением, пытается уйти в сторону и при этом неосознанно тянется ближе, то ли видясь на ощущение безопасности и хочет ощущить его, то ли чувствует магию, которая даже слишком резво тянется в ответ, в желании защитить. Ещё одна несостыковка. Если кто-то из Мироходцев имел магию, она обычно отталкивала другого Мироходца, да и вообще практически всех, потому что она была зацикленная в их организме и не хотела потом разрываться с чужим источником, зная что исчезнет. А тут полностью противоположная история. — А я могу как-то увидеть своих...? — неуверенно спрашивает Томми, получая непонимающий взгляд и лёгкий наклон головы, что заставляет чужие волосы знакомо упасть в глаз, это навевает волны неприятных воспоминаний, и он щурясь, на мгновение разрывая взгляд, все также неуверенно продолжая. — Ну, в книгах, умершие… Его прерывает громкий фырк, что заставляет вздрогнуть и нервно сглотнуть, словно он сейчас не в безопасном лесу наполненным цветами, а посреди поляны, когда пытается доказать свою точку зрения, вызывая этим чужую отвратительную насмешку. — Нет-нет, такое не возможно, — с улыбкой выдыхает Лололошка, вспоминая как сам читал такие фильмы и пытался подавить смех, мёртвым среди живых не место, это создаёт только проблемы. Все положительные эмоции быстро скатывают, когда только-только зародившая надежда, всего на мгновение мелькающие драгоценным блеском в глазах, превращается в безразличный бетон. Это даёт мысль все же поверить в собственный вариант, почему подросток тут, и сказать. — Ты можешь встретиться, но это не так как в книгах. Есть только два варианта оказаться в своём мире, где ты умер и появился тут, это принудительное возвращение и если ты полубог, любой мир в котором ты оказался по своему привязан к нему, а особенно тот, где произошло рождение, но практически никто это не знает, потому что уже в первые месяцы жизни ребёнок должен быть перерожден и быть у Богов. Томми хмуриться, что-то в подсознании говорит, что это правда, ему самому хочется в это верить. Он осторожно пытается сильнее рассмотреть незнакомца, но все те-же мягкие кудри, расслабленная и понимающая улыбка на губах, белая толстовка с коричневыми пятнами крови, не…пятна крови. Зрачки резко сужаются, пристально смотря на грязные рукава, он наконец замечает несколько шрамов за ладони и запястье, когда парень легко убирает кудри с лица, губы сухие, с правой стороны ещё красная, словно недавно была разбита губа, по виску идёт ещё один тонкий шрам, волосы словно отрублены, не аккуратно спадают на плечи. Плечи только совершенно не двигаются, они напряжены, он может поклясться что ему чудится запах крови и чужая улыбка превращается в острую ухмылку. — Томми? Подростка прерывает нежный голос, это толкает его из затмения фантазии и заставляет давиться воздухом, он громко кашляет, чужие рука всего на мгновение поднимается, словно незнакомец хотел к нему прикоснуться. Страх с действием нарастает и блондин резко отскакивает. Дрим был бы зол на то, что он отвлекся. — Про…! — он визжит, но звук превращается в писк, когда резко прерывается. Дыхание все сильнее сбивается, его действия превращаются в неловкие и ох боги, ему нужно заткнуться. Шатен спокойной наблюдает за ним, чужие брови, единственное по чему он может разгадать эмоции, обеспокоенно хмурятся, а чужие пальцы нервно ведут по краю бутона, который безжалостно бьёт их, поднявший ветер снова срывает листья и заставляют окунуться в смертельный холод. «Был бы» приходится Томми повторить самому себе, в попытке успокоиться, сейчас перед ним незнакомец, который совершенно не реагирует на странные изменения, просто следит за каждым его действием и его невозможно прочитать. А потом приходит осознание, что он не знает даже чужого имени. — А…твое имя? — неловко склоняя голову набок задает вопрос Томми, шея неприятно хрустит, словно снова ломается, но удивительно боль не проходит по позвоночнику, оставаясь просто болезненным ощущением. Он смеет предположить что парень перед ним несколько раз тупо моргает, смотря как чужое тело на мгновение застывает как статуя, а потом также неловко хихикает. — Лололошка, — теперь очередь Томми тупо моргать, пытаясь в голове повторить чужое имя правильно, но похоже Ло-ло-ло-шка замечает его сомнения, тихо фырча, дает альтернативу: — Можно просто Ло. — Дурацкое имя, — ворчит Томми, сильнее обнимая себя за колени и устало опуская голову на острые колени, это место ощущается странно приятно, кажется что что-то мягко обнимает его, ветер стихает, а на языке вертятся незнакомая ему мелодия. Ему не нравится это спокойствие, всегда после него шло разочарование, боль и крики, что-то настолько неизбежное и отвратительное. Лололошка выдыхает, кажется что он в первые может по настоящему расслабиться, его незатейливо обнимает легкий летний ветерок, трава больше не норовит отрезать пальцы, а плечи подростка опускаются, костлявые лопатки сильно выпирают из порванной футболки. Это зрелище выглядит жалко, особенно когда он замечает что кроны деревьев бьют об друг друга, выдавая метания хозяина. В какой момент мир признал недолетку своим хозяином? Почему? Миры имели тенденцию уничтожаться со временем сами, когда оставались без необходимых для поддержания сил, иногда Полубоги и Бог сами уничтожали их, что намного упрощало все в разы. Они конечно могли цепляться за каждого кто зайдет на их земли, но чтобы мир признал тебя хозяином. Это было ново. В какой-то момент все мертвые миры начали в шутку называть проклятыми землями, потому что они вытягивали из тебя все: магию, энергию, жизненные силы. Все что даст ему продержаться хоть немного дольше, это сильно выматывало и оставляло болезненные ощущения. Так что без необходимости они никогда не заходили в них, но сейчас он не ощущает никакого давление. Мир полностью восстановился, а тот кто это сделал всего лишь хочет спать, а не собирается растворяться на мелкие атомы. — Поспи, — нежно говорит Лололошка, видя что подросток борется с сонливостью, — Ты в безопасности. На словах блондин фыркает, поднимая голову, чтобы через грязную челку уставиться на шатена, — В безопасности я буду только в гробу. — Фактически, в своём мире ты можешь быть гробу… — о Прайм, тебя не спрашивали, сука! — шипит Томми. Парень снисходительно качает головой, вызывает тихое недовольное шипение, бормотание что он не ребенок и легкий осенний ветерок. Они оба сидят в тишине, прерываясь карканьем ворон, тихим шелестом деревьев и дыханием. Томми готов признать что ему нравится тут, среди цветов, теплых объятий мира (он предпочитает не думать как этот мир еще в самом начале превратился в пустоту)и на против незнакомца, который аккуратно плетет венок из рядом растущих маков, Томми не знает когда те оказались в его руках. Но наблюдение за тем как пальцы нежно скрепляли стебли, вплетая пару травинок и обходили стороной нежные белые бутоны, было успокаивающие. Может быть поспать было не таким плохим вариантом? Когда дыхание на против становится ровным Лололошка поднимает глаза на ребенка, который свернувшись калачиком, спал. Пальцы на сгибе застывают, ему достаточно пару секунд на то чтобы сверить, а дальше быстро скрепить. Венок из белых цветов опускается на золотую макушку, он чутка спадает ниже, но остается все еще на голове. Он готов поверить что слышит как птицы тихо чирикают, начиная петь свою песню. Парень резко поворачивается, наблюдая как вороны взлетают в небо, а потом с криком проносятся мимо них, сверкая глазами-бусинками, подросток вскидывает голову, зрение еще мутное от полудрема, он успевает только уловить как вороны что-то белое хватает с его головы, уносясь прочь. — Чт.- слово не успевает сорваться с губ Томми, как зрение быстро становится полностью мутным, образ шатена размывается и наполняется ядовито-зелеными пятнами. Томми кричит, падая на знакомый обсидиан, обжигающий жар омывает его и он давится собственной кровью, выгибаясь. Он всего лишь успевает повернуться набок, чтобы оказаться придавленным чужим ботинком. Над ним стоит Дрим, а с его волос падают белые лепестки мака. — Маленькие собственники, — мягко улыбается в след воронам Лололошка, а потом фокусируется где только что растворился молодой Полубог, будучи насильно вызвана в родной мир, — Скоро встретимся, дитя смерти. — Ты же назвал своего бога «Прайм»?