you are so loved

куникида целует его. спускается вниз медленно, губами по гладкой коже — мурашками, дрожью. шрам, родинка, шрам. он знает их все наизусть. дазая он знает наизусть. высек, чернилами выцарапал под кожей — не стереть. покрепче любых идеалов. куникида исследует изувеченное тело так нежно и осторожно, как свойственно только ему одному: дазай под его губами мелко подрагивает и тяжело дышит. он знает, как сделать дазаю приятно. от того знает и как сделать ему больно — чтобы никогда, ни за что подобного не допустить. (отчего-то куникида догадывается, что в прошлом он уже достаточно натерпелся) дазай почти не рассказывает ему о своем прошлом. о будущем они тоже не говорят. куникида не уверен, может ли у них с дазаем быть хоть какое-то будущее. остается лишь цепляться за зыбкое, но общее настоящее — моментами, урывками, мало. когда времени хватает только чтобы чуть приоткрыть, коротко заглянув в крошечную щель, прежде чем дверь захлопнется вновь — и надолго. куникида с ужасом дожидается дня, когда это «надолго» превратится в «навсегда». дазай ничего не ждет. мир слишком огромен и непредсказуем, чтобы он мог надеяться получить от него хоть что-то для себя. он добровольно отдается течению, никогда заранее не зная, к какому берегу его прибьет на этот раз. вот и с куникидой у них вышло так же: дазай лишь пустил на самотек то напряжение, что долгими месяцами копилось между ними. дал волю тем мыслям, что заевшей пластинкой крутились в голове, не давали спать, навязчивыми желаниями пульсировали на кончиках пальцев...и со временем вылились во что-то большее. необъяснимо важное. и дазай думает, что даже рад такому ходу событий. эти дни, эти вечера, которые он проводит с куникидой, не оставляют в груди свистящего чувства пустоты — только настоящее, густое и уютное тепло. дазай ни за что бы от него не отказался. (интересно, а куникида об этом знает?) знает или нет, но куникида целует его так, будто он не последний в мире человек, кого стоило бы целовать. кого беречь, любить так не стоило. потраченное время. потраченная жизнь. за что куникида так с собой? дазай чуть отстраняется и сморит в его глаза — ясные и чистые, как горный родник. ни следа безумия или помешательства. только безграничная нежность затмевает собой всю ту печаль и усталость, что осела глубоко на дне потемневших зрачков. дазаю не верится, что всё это из-за него. для него. дазай обнимает руками лицо куникиды, привлекая к себе, целуя уголки глаз, виски, мокрый от пота лоб и краснеющие щеки — куда только дотянется. хочется отдать ему столько же, сколько отнял. хочется отдать ему все и еще чуть больше. куникида заслужил большего. дазай хотел бы забрать, впитать в себя все то, что отравляет его мысли и сны. хотел бы освободить, дав наконец вдохнуть полной грудью, не стесненной плотным переплетом и едким запахом чернил. но только он и сам не лучше: стеснен этими дурацкими бинтами. этой дурацкой жизнью. (обещанием стеснен) но все же рядом с куникидой ему на время становится легче. спокойнее — необъяснимо. и очень хочется думать, что куникиде с ним тоже хорошо. что его суицидальная паршивость не сделает и без того нелегкую жизнь идеалиста еще сложнее. дазай зацеловывает его губы и пальцами цепляется за крепкие плечи. гладит шею, щеки, пальцами зарывается в рассыпавшиеся по спине мягкие пряди. дазаю нравится видеть, как от сбившегося дыхания высоко вздымается грудь куникиды, как плывет его взгляд и как запросто он доверяется, всецело передавая инициативу в чужие руки. куникиду легко любить. и дазай любит — так, как, думал, уже и не способен полюбить. куникида чуть отстраняется, улыбается уголками губ. смотрит так открыто — и в одном этом взгляде столько нежности, что дазаю становится тяжело дышать. словно и правда больше никого нет. (ему никого больше и не нужно) но это дазай. человек с гнилым прошлым, человек без будущего. неполноценный. куникиде же пока еще не поздно образумиться и заиметь приличное будущее, в котором дазаю не будет места. так, по крайней мере, думает сам дазай. (а куникида?) куникида, разгоряченный и взлохмаченный, нависает над ним. исследует его тонкое полупрозрачное тело взглядом и руками. широкими ладонями медленно ведет по плоскому животу, бедрам — дазай, ахнув, сильно выгибается в спине. тонкая кожа натягивается, очерчивая острые ребра. некрасиво. его тело некрасиво — живой экспонат анатомического музея. но куникиде отчего-то нравится. гладить, целовать шрамы и рубцы на сероватой коже. словно не видит, что за ними стоит. или просто предпочитает не замечать. как и многое другое — хотя бы даже его неполноценность. (любовь слепа — так, кажется?) но куникида продолжает смотреть на него широко распахнутыми глазами, и дазай ловит этот его взгляд, его прикосновения, горячее дыхание на губах. доверительно подставляется, откидывая голову назад — куникида губами очерчивает путь от подбородка к острым ключицам, к груди, ниже… …и это уже намного больше, чем дазай когда-либо мог себе представить. каждый день они заново узнают друг друга, разговаривают, касаются — как впервые. и становятся еще ближе, еще откровеннее, будто другой такой ночи уже никогда не случится. сегодня ночь лунная, светлая. неестественно тихая — словно в настройках звука все шумы выкрутили на ноль. куникида замирает, прислушиваясь. дазай смотрит на него: на блеск в глазах, на капельки пота у лба, на растрепанную светлую челку. любуется. тянется убрать капризные пряди за ухо и невольно отвечает, как мягкий свет фонарей с улицы легкими масляными штрихами очерчивает контуры его фигуры и длинных волос. улыбается. красиво. куникида красив — впору картины писать — пусть он этого никогда и не признает. но дазаю виднее: однажды он уже встречал подобное. красота снаружи и внутри. свет изнутри. может, поэтому дазай — тьма тьмой — так отчаянно к нему тянется. и он вновь тянется к лицу куникиды, обнимает руками, увлекая во влажный и долгий поцелуй. чувствует, как горячие ладони скользят по его груди, лаская, зажимая между пальцами затвердевшие соски — дазай лишь больше выгибается и громко стонет в его искусанные губы. очень скоро и этих жгучих прикосновений становится почти невыносимо мало — дазай откровенно плывет. он так отчаянно хочет, что не может сдержать мелкой дрожи во всем теле, не может не тереться пахом о чужое бедро; не разводить ноги, приглашая. умоляя. куникида понимает без слов. пальцы свободной руки влажные — об этом он позаботился заранее — скользят у входа, чуть надавливают, дразнят. дазай сдавленно скулит. — доппо… — выходит совсем уж жалобно. — я могу? — над самым ухом горячо шепчет куникида и облизывает пересохшие губы. он тоже уже горит, тоже хочет, из последних сил сдерживая себя, желая как можно скорее утолить эту мучительную жажду. — да, — тяжело выдыхает дазай, — пожалуйста. куникида немного медлит, прежде чем толкнуться, плавно погружая палец внутрь. в иной раз он бы мог еще немного поддразнить, заставить умолять, воспользовавшись беспомощностью партнера перед его умелыми ласками…но сейчас дазай под ним такой открытый, разгорячённый и живой, что он рискует растерять остатки самообладания. (и дазаю было бы очень интересно на это посмотреть) но куникида все-таки остается куникидой: он осторожен и последователен во всех своих действиях. растягивает дазая медленно и тщательно — настолько, что спустя время тот сам начинает нетерпеливо ёрзать, насаживаясь на его пальцы. иногда одних его умопомрачительных пальцев дазаю достаточно для того, чтобы кончить. иногда — ласк рук, горячего языка. иногда то же самое работает и с куникидой. есть уйма способов любить куникиду, и дазай очень надеется перепробовать все. если тот, конечно, позволит. (и если «идеал» не возбраняет) дазай протяжно шипит, прикусывая губу, когда горячая ладонь куникиды накрывает его член, мгновенно становясь скользкой от смазки. большим пальцем оглаживает чувствительную головку, совершенно прекращая двигаться внутри — дазай тихо скулит. обхватить сверху и провести вниз, до основания, чуть сжать, заставляя кусать губы и шипеть; найти подходящий темп, вверх-вниз, не замедляясь, не останавливаясь, не думая… дазаю рвет крышу. эти руки ласкают его так умело, что и правда вышибают все мысли из головы: не в силах больше издать и звука, дазай беспомощно открывает рот, как выброшенная на берег рыба. он приподнимает ноги и разводит колени ещё шире, запрокидывает голову — куникида наклоняется ниже, прижимается губами к тонкой шее, к кадыку. это все уже слишком. если доппо продолжит в таком темпе, думает дазай, долго он не продержится… …но куникида выходит из него и отстраняется так внезапно и резко, что дазай не успевает сдержать разочарованного стона. — пожалуйста… — сдавленно шепчет дазай. отсевший на самый край футона куникида перед его глазами мутнеет и расплывается; и сам он плавится и растекается, и просит, всем собой просит о развязке. куникида какое-то время возится, раскатывая резинку по члену, затем приставляет головку ко входу и замирает. невыносимо. дазай всерьез задумывается о перспективе начать умолять еще больше, еще громче. потому что ожидание становится совсем уже нестерпимым, мучительным почти. он крепко зажмуривает глаза и невольно задерживает дыхание, когда куникида одной рукой раздвигает его ягодицы и другой медленно вводит головку внутрь. — нормально? — да. куникида выжидает еще немного, прежде чем одним резким движением бедер войти полностью, до основания — и вновь останавливается, позволяя привыкнуть к ощущениям. дазай дышит ровно и постепенно расслабляется вокруг него. ему нравится этот момент единения, когда на время они действительно становятся одним целым. (с куникидой ему нравится) и куникида наклоняется, чтобы прижаться губами к его лбу. продолжает осторожные толчки, иногда останавливаясь, прислушиваясь. к чужим ощущениям и к собственным. дазай покачивает бедрами, подается навстречу — просит. больше, быстрее, сейчас. его захлестывает удовольствием, которое даже сейчас кажется таким невозможным, несбыточным. будто все это — не с ним. кожа к коже: близко, жарко. воздух в комнате горячий и густой — дышать им почти невозможно. куникида тихо стонет, закидывает ноги дазая себе на плечи и начинает вбивается в него быстрее. сильнее. его хватка на бедрах такая крепкая, что наверняка потом останутся синяки. (и куникида извинится за каждый) но сейчас даже не замечает этого, ровно как и царапин, которые оставил дазай, судорожно хватаясь за его плечи. куникиде так хорошо, что он почти перестаёт отдавать отчет своим действиям. перестает различать стоны — и свои, и чужие. он попадает прямо по простате, и дазай, хрипло дыша, тянется рукой к себе. его движения рваные, идут в рассинхрон с не менее рваными толчками куникиды. тот с отчаянным рвением вбивается в него, наклоняется, целуя и грубо прикусывая нежную кожу шеи. тяжело дышит и стонет над самым ухом — жарко. это все слишком: дазай, кажется, вот-вот взорвется от переизбытка ощущений. слишком много, слишком ярко. он больше не сдерживается: туго сжимает стенки вокруг куникиды, и тот с коротким рыком изливается. дазай тяжело дышит и вытирает липкую руку о простынь. куникида выходит из него, ложится рядом на бок, лицом к лицу. близко. он убирает мокрые от пота пряди со лба напарника, в очередной раз прижимаясь к нему горячими губами. дазай — бывший исполнитель портовой мафии. (бывший) убийца. он только кажется хрупким, на деле же — огрубевший и черствый, как корка запекшейся крови на свежей ране. куникида отлично это понимает. но даже так, с ним куникида отчего-то трепетно-нежен. словно он на самом деле хрустальный и рассыпется осколками от любого неосторожного прикосновения. это почти поражает. куникида поражает его своим неумолимым упрямством, своим стремлением искать лучшее в людях. (искать в нем, дазае, человека) и дазай смотрит на него с нежностью и благодарностью, и жмётся, тянется к его губам — доверительно и мягко, как всегда, как никогда. он прижимает куникиду к себе и чувствует, как в собственной груди бешено заходится горячее сердце. всем собой вдруг ощущает его существование, его мокрую тяжесть внутри. удивительно. это странно и ново, но уже почти не пугает. потому что он любит так сильно, что на время забывает о собственной неполноценности — ничего из этого не имеет значения. прошлое и будущее тоже не важны. не сейчас — когда доппо лежит рядом, мокрый, горячий и близкий настолько, что, кажется, почти врос в него кожей. когда дазай знает, что проснется в его объятиях, в свежей постели, и будет вдыхать нагретым полуденным солнцем свежий воздух. когда он — правильно это или нет — любим. и отчаянно хочет любить в ответ.