***
2 декабря 2022 г., 02:41
Если верить текущему изданию геополитической карты мира, Север начинается сразу за горами. Гряда острых вершин, размежевавших полуостров и материк, провела естественный раздел между нами и северянами — двумя странами и двумя народами, бывшими когда-то единым целым. Наши пути разошлись — так решило поколение основателей, определив будущее тех, кто ещё не родился. Мы, потомки бесславных вершителей, уже не помним, почему так произошло и, самое главное, зачем. Нас научили забывать, а строить планы — не научили. Мы живём настоящим, каждый прожитый день кладём в копилку и радуемся накоплениям. Будто они чего-то стоят. Будто мы чего-то стоим.
В Доннау — последнем обитаемом городе на пути к горам, деревья стояли голые, жухлые листья плотным настилом кутали собой пешеходные направления, в эпоху, когда коммунальные службы в городах ещё исправно работали, звавшиеся тротуарами. Листья мякли под ноябрьским дождём — беспросветным, как смог над крышами, и зябким, как страх смерти. Город встретил меня неприветливо, как встречают кровных врагов. Словно знал, что чип спецагента в моём запястье — фальшивка. Словно чувствовал: для самого северного города Юга я — уже чужая. И всё же люди там не носили респираторов, а на заправках продавался растворимый кофе — дрянной, но горячий. Живой. Доннау стал последним островком жизни на моём пути к спасению. Путь к спасению лежал через мёртвые земли.
Непроходимая граница становилась ближе, вершины — острее, ветер — холоднее, и скользче дорога. Федеральное шоссе — пустынное уже километров семьдесят как, упёрлось в тупик. Выцветшие баннеры вторили друг другу: "Нет пути", "Проезд закрыт". Дальше — зона отчуждения. Федеральный закон гласил: каждый, кто осмелится проникнуть на закрытые территории, будет схвачен и казнён за нарушение постановления об ограничении передвижения физических лиц. Судя по припорошенной снегом пунктирной грунтовке, ведущей из тупика в горы, желающих глупостью и неповиновением вызвать на себя всю ярость государственной машины давно не находилось. Остановившись под крайним баннером, я глотнула из термоса — приготовленный ещё в Доннау, он оставался на удивление полным и горячим. Сверилась с бумажной картой, раздобытой у уличного барыги — пользоваться спутниковой значило быть обнаруженной. Натянула респиратор, проверила запасы топлива и вернулась за руль. Если верить карте, впереди меня ждали сотни километров разбитой дороги, ведущей через Карлтон насквозь, мимо сверкающих вершин, по петляюшим спускам — к пограничному пункту северян. Я не была уверена, что там меня примут, хотя имела все основания просить политического убежища. Но у тех, кто дежурил на границе, наверняка нашлись бы все основания разрядить полную обойму, прежде чем я успела бы открыть рот. Лишь тугие брикеты такой редкой и такой ценной в наши дни налички под обивкой заднего сидения внушали хоть какую-то надежду на сговорчивость людей по ту сторону. Но сперва предстояло до них добраться — не заглохнуть в пути и не умереть от голода и холода, не распасться на атомы, глотнув по неосторожности ядовитого горного воздуха, и не попасть под обзор дронов, чья задача — хранить зону отчуждения в неприкосновенности. Я дёрнула за рычаг и надавила на педаль.
Возможностью дать новую цену жизни, долгу и убеждениям я обязана командировкой в Хэмптон. Обычная вылазка за головами предателей — далеко не первая в послужном списке, но ставшая последней, — обернулась смертью для троих моих товарищей и жизнью в бегах для меня. Нас подставил проводник, вместо курьера, вёзшего наличку в логово террористов, наведший нас на правительственный картеж инкассаторов, перевозивший деньги с отделений южных окраин в хранилище Центробанка. Расчёт предателя был прост: чужими руками разделаться с охраной, а после — и с нами, самому оставшись при деньгах. Его расчёт провалился: прежде чем мы поняли, что произошло, охранники распознали нас по чипам и передали информацию армейскому руководству по спутниковой связи. Прежде чем мы поняли, что произошло, охранники были мертвы. Нам грозила казнь за госизмену или жизнь в бегах. Мы выбрали второе, оставив деньги при себе, а голову предателя — на капоте инкассаторского фургона. Уже после, скитаясь по лесам, мы выясняли, что движило каждым из нас. Донован, не скрывая, радовался своему положению: деньги открывали перед ним те двери, которые никогда не открыла бы госслужба. Лола и Смит до последнего не принимали случившегося — даже когда по спецсвязи прошла информация о награде за наши головы, они продолжали верить, что всё обойдётся. Я же просто хотела забрать свою часть случайной добычи, сменить имя и внешность, купить новые документы и начать жизнь с чистого листа, осев где-нибудь у южных пределов. Успела только обзавестись новым именем и документами — до внешности дело так и не дошло. К тому времени Донован, Лола и Смит были уже мертвы, а я находилась в федеральном розыске, заочно приговорённая к казни за предательство родины. Машина государственного возмездия работала лучше, чем мы, верой и правдой служившие ей годами, могли себе представить. Оставшись одна, я продолжала бежать. Ищейки из комитета внутренней безопасности шли по пятам — я чувствовала затылком их дыхание. Земля подо мной горела. Сколько раз, покидая очередной мотель очередного города, я чуть ли не нос к носу сталкивалась с кем-то из них. Поддельный чип с неподдельным функционалом помогал быть на шаг впереди, но я понимала — это ненадолго. Рано или поздно они распознают в спецагенте Джейн Эспозито беглую преступницу Рори Хайт, и, когда я завалюсь в ночлежку, чтобы смыть дорожную копоть и поспать пару часов, меня уже будут ждать.
Дышать в респираторе — это как трахаться в презервативе. Хохма от Донована, привет из прошлой жизни — он сочинил её на учениях по химзащите. Теперь она вспоминалась мне снова и снова, и было уже не смешно. С непривычки под латексом кожа прела, чесалась, над верхней губой собирались солёные капли, стекали в рот. Каждой смены фильтра я ждала со страхом и благоговением. А вдруг вдохну лишнего? Зато можно вытереть пот. Хорошо хоть очки не нацепила — сгущались сумерки, до полной тьмы оставалось не больше часа, и мутные стёкла не помогли бы мне лучше видеть дорогу, петляющую по кромкам обрывов. Я не знала наверняка, можно ли подхватить радиохимическую заразу через глаза. А через кожу? Через волосы? Не покидала предательская мысль, что респиратор — лишь безделушка для самоуспокоения, и я растворюсь прежде, чем убежусь в этом. Нас учили, что в зоне отчуждения выживают только подготовленные профессионалы, да и то — с миссиями, рассчитанными не более чем на нескольких часов. Но в даркнете встречались предложения экстрим-туров в предместья Карлтона и услуг проводников.
Ехать пришлось при скорости двадцать, что сильно увеличивало время в пути, а значит и время наедине с зашкаливающими показателями счётчиков химической и радиационной активности. Нога чесалась, почти зудела — хотелось вдавить сильнее, поддать газку, рвануть на всех парах. Но я хорошо понимала: прибавить скорости на такой дороге значило похоронить себя на дне ущелья ещё до того, как до меня добрались бы первые симптомы заражения. Несмотря на снег за окном, мне было жарко. Печку я не включала — берегла топливо, и окон не открывала — стеклянный заслон немного успокаивал. Страх, гонящий меня на Север, заставлял кровь закипать. Я чувствовала влагу теперь не только над губой — корни волос и ладони тоже стали мокрыми. Хотелось сорвать с себя одежду, выйти наружу, сбросить респиратор, упасть в снег. Усталость брала своё — разум упрямо сбоил.
Я остановилась, когда, по моим подсчётам, дорога должна была упереться в развилку. Фар не включала и дальше пары метров ничего не видела. Снег лип к лобовому стеклу белыми кляксами — дворники едва справлялись. Я покинула машину и уже через десяток шагов вышла к указателю. Краска давно выцвела, но впалые выбоины букв читались наощупь. Две стрелки подтвердили ожидания — я была на верном пути.
Левая ветка дороги вела в обход Карлтона — к карьерам и шахтам. Когда-то по ней шуровали грузовики: к нам на Юг — гружёные отработанной рудой, обратно — оборудованием и химикатами. Аммиачный газ гнали цистернами для частичной переработки сточных вод из шахт в сульфат аммония, который наши фермеры использовали как удобрение. Как и все, кто ходил в школу, я знала об этих местах по кадрам видеохроники из курса новейшей отечественной истории.
Шахты законсервировали два с половиной года назад — как только первая после снятия карантина экспедиция вернулась с разведки и дала добро на работу спецтехники. Рабочие просто завалили их горной породой и смылись восвояси — на этот раз навсегда.
Правая ветка развилки вела в Карлтон. Именно она и была мне нужна. Путь к границе лежал через город-призрак — некогда столицу горнодобывающей промышленности, а ныне — гробницу под открытым небом, памятник жадности корпоративных боссов и беспечности простых трудяг.
Ветер дул в лицо, оставляя колючие снежинки таять на ресницах. Впервые я видела снег, чувствовала его. Север, как он есть. Снег не пугал, хотя с детства нас учили, что северяне потому такие нелюди, что живут в условиях, где даже вода замерзает. А человек, как известно, на семьдесят процентов состоит из воды. Нормальный человек на Севере жить не сможет. Я не знала, так ли это, да оно и не имело значения: в мёртвых землях снег — вовсе не то, чего стоило по-настоящему опасаться. Я вернулась в машину и взяла курс направо.
Через четыре километра дорога вывела на тесное плато. Отсюда горы просматривались во все стороны, и Карлтон, спрятавшийся между них, был как на ладони. Я могла видеть цепочки домов и даже сплетения улиц — тёмными гусеницами они петляли на полотне заснеженного ландшафта. Город издали не отличался от любого другого, разве что Карлтон тонул во тьме, а не в электричестве. Обе стороны дороги были косо утыканы сутулыми столбами. Линии электропередач, местами оборванные, а кое-где даже целёхонькие, проседали под тяжестью наледи. Дорога от плато круто брала вниз. Под снегом направление едва угадывалось, и оставалось надеяться, что нетронутый настил не прятал под собой опасных рытвин и острых камней.
Когда я родилась, Карлтон ещё был жив. Даже странно, как этот малюсенький городишко мог долгое время тащить на себе бремя индустриального центра. В его предместьях даже основали закрытый НИИ — поднадзорное учреждение Министерства здравоохранения удобно разместилось в труднодосягаемом и слабонаселённом приграничном регионе, пряча свои секреты за неприступными стенами. По другую сторону от города заложили атомную станцию — без неё этот монструозный промышленный конгломерат не смог бы работать в полную силу. Двадцать лет назад, в чёрную дату двадцатого июля, из прохудившегося резервуара случилась утечка: аммиачный газ попал в реку и по ней добрался до реактора, послужив катализатором возгорания. Всё произошло в считанные часы: обычным будничным утром карлтонцы вышли на работу, а уже вечером горы официально объявили мёртвой территорией, а людей, их населявших — частичкой прошлого. Горы оцепили, подступы к ним заминировали, на всех подъездах организовали дозоры, а каждый город в стране снабдили многоуровневой системой очищения грунтовых вод. Правительство делало всё возможное, чтобы защитить остальные регионы от распространения заражения. Защитить себя от гнева напуганных людей. Новость о катастрофе прогремела на весь мир — Карлтон стал символом современности, с годами выродясь в полузабытый миф.
Карантин держали семнадцать с половиной лет, на протяжении которых беспилотники непрестанно патрулировали заражённые земли с воздуха, расправляясь с редкими "туристами" — так, без разбору, называли и сталкеров-экстремалов, и беглых преступников, ищущих укрытия на запретных территориях. После снятия карантина дозоры с подступов отозвали, заменив их на комендантов в самой зоне отчуждения. Впрочем, я сомневалась, что коменданты не были очередной выдумкой правительства — ну кто, в самом деле, согласится работать на земле, над которой даже птицы не летают?
Спуск к городу дался непросто: нога в постоянной готовности замерла над педалью тормоза, руки намертво врослись в руль, а шея затекла — я так усиленно вглядывалась в белесую тьму под колёсами, что чуть было не протаранила лбом стекло. Глаза слезились, слёзы мазали реальность, и мне даже почудились огоньки вдалеке — то появляясь, то исчезая, они блуждали по мёртвым улицам. Проморгалась, и огни исчезли. Очутившись внизу, я выползла из машины, чтобы размяться и перевести дух. Карманным фонариком подсветила покосившуюся табличку справа от дороги, подошла ближе, коснулась рукой в перчатке бледных выдавленных букв. "Добро пожаловать в Карлтон! Население — 6 488 человек". Вернулась к машине. Термос я прикончила ещё у подножья, но оставалась вода — играя в оптимистку, перед тем, как отправиться в путь, я заставила ею половину багажника. Пить хотелось очень, но для этого нужно было снять респиратор, причём надолго. Жить хотелось сильнее. В моих планах было пересечь город и поспать остаток ночи уже на дальней стороне гряды — подальше от эпицентра, сосредоточившего на своей площади бо́льшую часть загрязнения. Полюбовавшись на батареи целёхоньких бутылок, я захлопнула крышку багажника и вернулась за руль.
Снова огонёк — призрачный и неверный, с каждой секундой он становился отчётливее и ближе. Я проморгалась, но это не помогло. Сталкер! Встреча с ними не сулила ничего хорошего, и пусть я была при оружии, но шуметь здесь, в зоне отчуждения, рискуя привлечь внимание нашпигованных локаторами дронов, совсем не хотелось. Следовало убираться, пока незнакомец не подобрался достаточно близко, чтобы расслышать гул мотора. Ключ повернулся в зажигании — мотор плюнул мне в лицо глумливым взвизгом. Я думала, такое только в кино случается. Впрочем, когда-то все думали, что жизнь, которой мы живём сегодня, случается только в кино.
Мотор не заводился, а огонёк всё приближался. Готовясь к неизбежной встрече, я заблокировала дверцы и зажала ствол между ладонью и бедром — достаточно для мгновенной реакции и недостаточно, чтобы выглядеть агрессивно.
Незнакомец появился из тьмы спустя минуту. Было сложно принять его за фрагмент реальности, а не сна или полусна — он был без куртки, без респиратора и даже без маски. Он выглядел моложаво, почти подросток, лишь усталый прищур блестящих глаз выдавал в нём опытного выживальщика.
Незнакомец подошёл к окну и направил свет мне в лицо. С непривычки глаза порезало, я зажмурилась, а он продолжил водить лучом по салону, изучая каждый уголок. Наконец пятно света замерло на моём бедре.
— Медленно опустите оружие под ноги, а затем положите обе ладони на руль. Мадам, вы меня слышите?
Я слышала его, словно он вещал из глухой бочки — стенки моей Тойоты, как и стёкла на дверцах, были чуть прочнее, чем полагалось обычной машине масс-маркета.
— Мадам, не заставляйте меня повторять.
Он стоял за стеклом, одетый в тёплую клетчатую рубашку, которые модны были несколько лет назад. Мы застали ту эпоху ещё в учебке, и в те времена Донован прикалывался над всяким, кто носил такие. Говорил, эти рубахи шьют из носовых платков. Я не могла с ним согласиться — лично мне они отчётливо напоминали пледы. И сейчас я не знала, сколько оружия прятал незнакомец под своим "пледом".
Думать было некогда — из двух вариантов я выбрала тихий. Сбросила ствол под ноги, а ладони положила на руль.
— Я — офицер внутренней разведки. Специальный агент. Карта памяти с необходимыми пояснениями в бардачке. Вы можете проверить мой чип.
— Выйдете из машины, — было мне ответом. Возможно, за автомобильной бронёй и фильтрами респиратора он меня даже не расслышал.
— Я не выйду. — Ответила я. — Что вам нужно? Кто вы?
— Марк О’Брайан, комендант Карлтона. — К моему стеклу прилипло электронное удостоверение государственного образца. За годы службы я перевидала их тысячи и могла отличить подделку от настоящего — это было настоящим. Россказни о комендантах не только оказались правдой — именно мне повезло наткнуться на одного из них. — Вы должны выйти, мадам. Или вы просто замёрзнете в своей машине насмерть.
— Что?
— У вас отказал аккумулятор. Из-за повышенной ионизации они все здесь садятся за пару часов. Без батареи вы даже печку не включите, а ночью мороз крепчает.
— Мне нужны гарантии безопасности. — Я вернула голосу уверенное выражение, решив использовать свой шанс.
— Когда выбора нет, то и гарантий тоже нет. Покиньте машину.
Мы ещё долго могли бы пререкаться, но я уже не видела в этом смысла. Сняв блокировку, я потянула за ручку и вылезла наружу.
— Обопритесь о капот и не двигайтесь.
Я повиновалась. Пока жалась боком к холодному металлу, комендант орудовал в моём салоне. Ствол он, ожидаемо, присвоил себе, а из бардачка извлёк карту памяти и тут же изучил её содержимое с рабочего планшета.
— Предъявите запястье для сканирования, — приказал он, чуть погодя. Чип под кожей пикнул, выведя на экран планшета моё лицо с не моим именем и абсолютно не моей биографией.
— Что заставило вас проникнуть в зону отчуждения? И почему мне не поступало никакой информации о визите офицера разведки?
— Моя миссия секретна, и обсуждать её с вами я не намерена.
— Без проблем. — Он и бровью не повёл. — Как планируете действовать дальше, спецагент Джейн Эспозито?
— О чём вы?
— Да вот хотя бы о вашем аккумуляторе. У вас есть запасной? Или продолжите путь пешком?
На его вопрос я ответила своим:
— Где ваша форма? И где ваш респиратор? И почему...
— Почему я живой? Дело привычки. Снимите и вы свой намордник — хуже не станет. Цезий сегодня уже не тот, что двадцать лет назад. А что до аккумулятора... Я мог бы починить его, установить защитный саркофаг, блокирующий ионы. Но зачем мне это?
— По уставу при встрече с вышестоящим офицером вы обязаны оказывать ему всяческую поддержку, вне зависимости от ведомства, к которому он относится.
— Следуйте за мной. — Он хлопнул дверью моей машины и отправил ключи в свой карман. — Я припарковался в десяти кварталах. Вот уж не думал, что плановый обход окраин принесёт такой улов.
Он уверенно зашагал к городу. Мне ничего не оставалось, как отправиться следом.
Комендант шёл невероятно быстро и невероятно легко. Его ноги, обутые в обычные кроссовки, невесомо приминали свежий снег. Чтобы не отставать, мне приходилось почти бежать. Подошвы вязли в сугробах, снег так и норовил забиться под штанины. Очень скоро дыхалка засбоила, каждый вдох теперь давался с прерывистым свистом. Ветер дул в наши лица, сушил глаза, но О’Брайан даже не щурился. Его кожа оставалась сухой — белые хлопья не липли к ней, не забивались в ноздри.
— Говорю же — снимите намордник. Иначе задохнётесь быстрее, чем подцепите заразу.
— Вы шутите?
— Шучу ли я? — Внезапно он остановился и развернулся ко мне. Мы стояли лицом к лицу, почти одного роста — он изучал меня отливающими янтарём глазами. Меня потряхивало от усталости, в бронхах засела одышка, а он стоял себе томно, почти лениво — будто только что проснулся и ждал, пока сварится утренний кофе. — А что мне ещё остаётся? — Он протянул руку и сорвал мой респиратор. От неожиданности я вскрикнула, открыв пути студёному воздуху. Острый ужас пронзил насквозь. — Или вы действительно думаете, что через глаза и уши получите меньше яда в свой организм, чем через рот и нос? Хорошо же вас готовят к секретным миссиям в этой вашей разведакадемии. — Он вручил мне сорванный респиратор и зашагал дальше.
Я сдерживала дыхание, сколько могла. Надолго не хватило — раскашлявшись, я задышала с жадностью утопающего. Воздух гор оказался свежим и бодрящим на вкус, затесавшиеся в нём снежинки таяли на распухшем от жажды языке, успокаивая и раззадоривая. Захотелось броситься в снег и объесться его.
— Помните: чем быстрее мы окажемся у меня дома, тем быстрее вы выпьете горячего крепкого чая.
От услышанного закружилась голова.
— Домом вы называете свою базу? — Если уж коменданты существуют, если уж они делают объезды и даже обходы, то наверняка они обитают на специально оборудованных базах где-нибудь в бункерах.
— Можно и так сказать.
Мы шли по призрачным улицам. Я вертела головой, заворожённая. Карлтон был именно таким, каким его рисовали в комиксах — сказочным, чарующим, пугающим. Стёкла в окнах сохранились почти везде, и через них, если подойти вплотную, можно было видеть обстановку домов — убранство, созданное людьми, которых больше нет, оставалось нетронутым, почти живым. Фасады облупились, вывески выцвели, кое-где покосились и даже обвалились. Асфальт на дорогах потрескался и разошёлся рытвинами. Облезлые крыши блестели снежными шапками. Готовая декорация, промелькнуло в голове. Машин на улицах хватало — вдоль дорог и во дворах они ютились, подобно преданным псам, ждущим хозяев. И когда мой провожатый открыл дверцу одной их них и включил в салоне свет, я ахнула от неожиданности. Присмотревшись, заметила: с бортов потрёпанный кроссовер украшала правительственная символика, а номера указывали на принадлежность к пограничному ведомству.
— Красоваться мне тут не перед кем. Но моё начальство это не остановило. У коменданта и машина должна быть комендантская — так они сказали и пригнали мне в услужение эту разукрашенную развалюху. Садитесь.
Я забралась на пассажирское место и только тогда поняла, как сильно замёрзла. Пальцы ног онемели, в носу хлюпало, щёки горели. Наши родители были правы: Север — не для людей. Уж точно, не для нормальных. Мельком взглянула на соседа, отмечающего что-то в служебном планшете: долгая пешая прогулка по морозу даже не заставила его нос покраснеть.
— А сколько вас всего?
— Нас? — Он дёрнулся, будто мои слова его обожгли.
— Комендантов.
— А... Я один. Кто сказал вам, что есть другие? В стране только один мёртвый город.
Он отложил планшет и взялся за руль. Машина тронулась. Мы ехали со включенными фарами, держа скорость на уровне ниже среднего.
— Вы оповестили о нашей встрече? — Мой вопрос мог натолкнуть коменданта на подозрения, но не задать его я не могла. Логично же — если один офицер встречает другого в неожиданном месте, об этом полагается доложить наверх.
— Пока нет. Через пару дней ожидаю проверяющего. Как раз и познакомитесь.
В груди что-то беспокойно зашевелилось. В мои планы не входило даже это знакомство, что уж говорить ещё об одном.
— А как же аккумулятор? Разве вы не собираетесь его чинить? Я планировала продолжить путь как только...
— Торопиться некуда — будет вьюга. В ближайшее время никто никуда не поедет — нас просто накроет.
— Что-то не похоже.
Ветер кружил горстки снежинок, бросал под колёса. В моём воображении вьюга рисовалась чем-то вроде снежного апокалипсиса, но ветерок за окном слабо походил на конец света. Бесцеремонно сорванный респиратор жёг бедро через карман куртки, но я не спешила его надевать — лёгкость, с которой О’Брайан потреблял местный воздух, оказалась заразной.
***
— Говорил же — накроет. База и вправду оказалась обычным домом в отдалённом угрюмом пригороде. Оставив машину во дворе, мы направились внутрь. Ветер бил в спину с дьявольской мощью, так и норовя снести с ног. И всё вокруг было беспросветно белым. — Уборная прямо по коридору. Есть ещё другая, но за ненадобностью я отключил там отопление, так что не предлагаю. Пойду пока приготовлю что-нибудь. О’Брайан удалился, оставив меня одну в узком длинном коридоре. Под потолком мерцала одинокая тусклая лампа — её света хватало лишь, чтоб различать предметы. Стряхнув снег с подошв, я некоторое время решала, стоит ли разуваться. Всё же рискнула — сбросила тяжёлые ботинки и ступила на деревянный пол ногами в термоносках. В машине я немного отогрелась, но ноги оставались озябшими. Не чувствуя пальцев, я зашагала, следуя указке. Перспектива сходить в нормальный человеческий туалет будоражила воображение. Пол под ногами поскрипывал — я лишь надеялась, он был не слишком грязный. Добравшись до туалета, я скользнула внутрь и прихлопнула дверь. Замка на ней не оказалось — ничего удивительного для обители отшельника. Я подпёрла ручку нашедшейся здесь же старой электрошваброй и перевела дух. Расклад был скверен. Меня обезоружили, более того — комендант пробил чип, и я не могла быть уверена, что он не отправил мои данные своему руководству по спутниковой связи. Тойота осталась на другом конце мёртвого города, и теперь в возможности продолжить свой путь я полностью зависела от нового знакомого. За окном бушевала непогода, а через день сюда должен был нагрянуть проверяющий. Выбора не оставалось — мне следовало покинуть Карлтон раньше его приезда. Были и хорошие новости: комендант не знал о деньгах, и если бы мне удалось получить машину обратно, я осталась бы при своих. О том, что я находилась в пределах зоны заражения без защитных средств и оружия, я старалась больше не думать. В конце концов, хозяин дома не выглядел ни больным, и мёртвым — значит, и у меня были шансы. Сидение унитаза было пыльным, автоматический слив не работал, а кнопка нещадно заедала — но эти мелочи не омрачили удовольствия, полученного от визита в уборную. Приведя в порядок себя и мысли, я вышла из туалета и направилась на звук закипающего чайника. Звук привёл на просторную старомодную кухню. За высоким окном резвились снежные вихри, под свистящие завывания вальсировали вокруг блеклого уличного фонаря. Света хватало и во дворе, и в доме, хотя его и не было в излишке. Хозяин заварил двойные пакетики, поставил на стол две большие чашки, несколько банок консервов — мясных, рыбных и овощных, и даже пачку отрубных хлебцев. — А генератор у вас мощный... — Я отхлебнула слишком жадно и обожгла губу. — Да, и не один. При желании могу устроить тут светомузыку с иллюминацией. Желания нету. — Как вы попали на эту должность? — Вы хотите знать, кто надоумил меня отправиться в сердце зоны заражения, чтобы ловить перебежчиков и безмозглых экстремалов? — И это тоже. Но ещё интересна сама процедура. Вряд ли где-то учат на коменданта Карлтона, и я сомневаюсь, что вакансию на эту должность публикуют в открытых источниках... — О, нет. Не в открытых. Там, где я узнал о вакансии, нет ничего открытого. — О’Брайан задумчиво возвёл взор к потолку — сейчас, при электрическом освещении, его глаза казались гораздо светлее, чем на улице. Его чай оставался нетронутым. — Вы голодны. Прошу — угощайтесь. Чем богаты. Выпечки и фруктов мне не завозят — сами понимаете, хранится лишь то, что герметично. Зато герметичного добра у меня хватает. Скоро будет ещё — проверяющий обычно выгружает консервы и медикаменты ящиками. — А как же вы? Почему не едите? — Не ожидая повторного приглашения, я вскрыла банку сардин и макнула в соус надломанный хлебец. — Не хочу. — Увидев, что мой чай заканчивается, он подлил ещё кипятка и даже выделил свежий пакетик. — Когда сняли карантин, стал вопрос о патрулировании территории. Нечего тут лазить всяким... С этим я согласен. Любой бы согласился. Как и с тем, что работёнка эта — самое то для смертника. Просто в один прекрасный день к нам приехал знатный генерал, долго разглагольствовал о важности охраны государственной границы, об угрозе повторения техногенных катастроф, о предателях и отщепенцах, зачастивших в зону отчуждения, и, конечно же, о северной угрозе. А потом предложил обменять шило на мыло. — То есть? — Я пока мало что понимала из его рассказа, но очень хотела разобраться. В ход пошла свиная тушёнка. — "Чёрный Аметист" — слышали, наверное? — Это тюрьма закрытого режима... Тюрьма для смертников. — Именно так я и очутился здесь. Высокое руководство приняло во внимание мою родословную и согласилось дать мне возможность умереть от радиохимического отравления в стенах родного дома вместо электрического стула в застенках "Аметиста". — Родного дома? — Кусок свинины застрял в горле, я сухо закашлялась. — В этом доме я вырос. Когда загорелся реактор, я был далеко отсюда. Я не знала, что ответить. Молчала, он — тоже. Неудобная пауза затягивалась. — Вы так и не притронулись к чаю. Он ведь совсем остыл. — Остыл? Очень жаль. О’Брайан подошёл к раковине и вылил весь свой чай в слив. Засучил рукава клетчатой рубашки, обнажив запястья. Он стоял ко мне полубоком, сосредоточенно намыливая чашку, и я тайком его разглядывала. Тёмные, не по уставу длинные волосы казались густыми и блестящими, кожа — гладкой, на щеках и подбородке — ни намёка на щетину. Зубы были ровными и белыми, более походя на протез, а тело — тонким, гибким и крепким. С этого ракурса коменданта легко можно было бы принять за совсем ещё юнца. Я ухмыльнулась, признавая: секрет безупречности его экстерьера крылся в скудном освещении и моём недосыпе. Под раковиной я заметила подсоединённую к смесителю двадцатилитровую канистру. Наклейка с серийным номером и знакомой эмблемой подтверждала, что её доставили с армейских складов. Я была рада, что комендант хотя бы не заварил мне чай из грунтовых вод, питающих здешние земли оловом. — И как вам служба? — Как сказать... Я просто рад быть тут, а не в камере смертников, вот и всё. О’Брайан проводил меня в комнату на втором этаже. Внутри было прибрано и почти уютно, но громадная кровать оказалась слишком жёсткой. Комендант вручил мне одеяло и сменную одежду. Я повертела в руках спортивный костюм моего размера. Должно быть, он принадлежал женщине, что когда-то здесь жила. Костюм был выстиран и проглажен, как и одеяло, но я отложила их подальше и осталась в своём. Уснула быстро, но ненадолго. Проснулась от жуткого озноба — зуб на зуб не попадал. Лихорадка — первый признак заражения! Не помня себя от ужаса, я вскочила и ринулась к большому настенному зеркалу. Волосы были на месте, кожа выглядела сухой и уставшей, в целом — ничего необычного. Значит — просто замёрзла. Сегодня смерть прошла мимо. Чтобы согреться, пришлось накрыться одеялом. Вскоре я проснулась снова, на этот раз от ощущения, будто в комнате я была не одна. Проверила дверь, заглянула в шкаф. Там не оказалось ничего, кроме старомодной одежды, аккуратно разложенной по полочкам, словно она ещё могла кому-то пригодиться. Подошла к окну и отодвинула краешек плотной шторы. Снег продолжал кружить, застилал всё вокруг, льнул к стеклу, вмерзаясь в него колючими узорами. С этой стороны дома уличных фонарей не было — окно выходило на горы. Я продолжала вглядываться в белую мглу, пока в глазах не зарябило. И вновь мне померещился хоровод блуждающих огней. Интересно — если я могла их видеть, могли ли они видеть меня? Словно услышав мои мысли, огни погасли, оставив меня наедите с темнотой. Задёрнула штору и вернулась в кровать. Усталый разум играет злые шутки — если я хотела сохранить рассудок, стоило выспаться. Уже засыпая, я снова ощутила чужое присутствие и не нашла ничего лучше, чем просто накрыться одеялом с головой. Послышался скрип дверной ручки, удаляющиеся шаги прочь от комнаты. Не было ничего удивительного, если комендант меня проверял. Удивительное было в том, что шаги принадлежали не одной паре ног, а нескольким. Я окончательно провалилась в сон.***
Зимой на Севере солнце встаёт поздно, а садится рано, летом — наоборот. Я уже почти забыла, как всего пару дней назад гуляла по ноябрьскому Доннау, распихивая носками берцов павшие листья — снежное нашествие стирало ландшафт, память, разум. Рассвет забрезжил ближе к десяти. Продрав глаза, я слезла с кровати и спустилась на кухню. — Доброе утро. Позавтракайте, и отправимся, пока погода позволяет. Кофе ждал на столе вместе с очередной партией разномастных консервов. Хозяин ждал рядом — одетый в шерстяные брюки и лёгкий пуловер с торчащим воротничком бледно-голубой рубашки. — Вам не холодно так? — Я привык, — ответил он. — А куда мы отправляемся? — Чинить машину. Если, конечно, она вам ещё нужна. Я метнула взгляд в окно. Двор утопал в сугробах, а воздух был чист и прозрачен. Вьюга закончилась. Беспросветно-серое небо висело давяще низко: казалось, руку протяни — и обрушишь его себе на голову. Машина коменданта стояла наготове — уже очищенная от снега и гружёная инвентарём. — А вам правда не жалко еды? — Я не могла не спросить — открывать вторую банку кукурузы под изучающим взглядом коменданта было немного совестливо. — Мне хватает еды. — Похоже на то. Даже странно, что вам выделяют такое шикарное довольствие. Обычно на тех, кто работает в одиночку, стараются сэкономить. — Мы же не собираемся тратить время на болтовню о консервах? Допивайте свой кофе. Пора выдвигаться. Город выглядел ровно таким же, как и накануне. Кроме естественных чувств опустошения и забвения, продолжало казаться, будто всё, что окружало нас, было декорациями. При этом актрисой я себя не ощущала — скорее зрительницей в первом ряду. Перевела взгляд на О’Брайана. Сейчас, при свете дня, его кожа оставалась такой же здоровой и гладкой, как и вчера, в потёмках кухни — за ночь на щеках и подбородке даже волоска не проклюнулось. Будучи частью этого города, комендант словно застыл во времени вместе с ним. Мы ехали, а город плыл мимо. — Вы знаете, почему произошла авария? — Этот вопрос меня всегда волновал, как и всех граждан страны. И кому задать его, если не человеку, который родился в Карлтоне и здесь же умрёт? — А вы — знаете? — О’Брайан не отрывал взгляда от дороги. Мы еле тащились, прощупывая свежий снег шипами шин. — В учебке нам рассказывали про несчастный случай. Негерметичность цистерн — якобы, их вовремя не подлатали... — Якобы? — Он недобро усмехнулся. — Слушайте, я поэтому и спрашиваю. Вы тоже знаете официальную версию. Но мой отец был финансистом... — И конечно у него имелась своя, неофициальная версия? — Он что-то слышал о саботажниках среди сотрудников старого карьера. Говорил, местный профсоюз был недоволен планами руководства по закрытию истощённого месторождения — это привело бы к неминуемым сокращениям, и нашлись умники, готовые решить противоречия с помощью диверсии, которая быстро вышла из-под контроля. Вы знаете об этом что-нибудь? — Боюсь, моя версия истории вам не понравится. У нас, на Юге, пропагандисты из революционного подполья в своих кружках рассказывали, будто ещё задолго до катастрофы руководители шахт взяли в привычку экономить на технической безопасности — так утечка аммиака стала лишь вопросом времени. Повстанцы, пока их всех не зачистили, использовали эту версию в качестве козыря в борьбе с официальной повесткой. Я не стала и дальше расспрашивать коменданта. Мне понятна была его готовность винить в гибели своего города, своих друзей и родных кого угодно, кроме самих горожан. Мы все склонны искать виноватых, не глядя в зеркало. За ночь Тойоту занесло с горкой — мы едва её нашли, а после, вооружившись лопатами и щётками, ещё битых полчаса расчищали. — Не представляю, как вы тут живёте. — Покончив с работой, я отбросила инструмент и вытерла пот со лба рукавом куртки. — Снег — это так... Не по-человечески. — Упёрлась руками в колени — нужно было отдышаться. Комендант ничего не ответил. Его дыхание оставалось ровным, а лоб — сухим. Открыв капот и зафиксировав крышку подпоркой, он обложился инструментом и принялся колдовать над аккумулятором. Мне оставалось лишь стоять без дела и ждать, когда с моей машиной разберутся. В душе так и свербило неопределённостью. Хотелось залезть внутрь и проверить тайник — цела ли обивка и слой поролона под ней, на месте ли мои денежки. Конечно я понимала, что украсть их за ночь было некому. И это пугало. Мы с комендантом были совсем одни в предместьях мёртвого Карлтона, при нём был инструмент, табельное оружие, моё оружие... При мне не было ничего, кроме фальшивого чипа. Пока О’Брайан не проявлял недружественных настроений, но что если он найдёт деньги... Это всё поменяет. С такой суммой он, бывший и нынешний смертник, обеспечен до конца своих дней и на сто жизней вперёд. Ему ничего не будет стоить спуститься к подножию гряды с северной стороны и перейти границу. Я — свидетель, помеха... В лучшем случае он оставит меня здесь дожидаться проверяющего. А скорее всего, просто похоронит под снегом. — Вы ведь направляетесь на Север? — Спросил он, не отвлекаясь от работы. — Простите, я не могу об этом говорить. — На агента вы не похожи. Я знаю агентов — они в курсе про аммиачные соли в аккумуляторах и их реакцию на радиационные всплески. Они подготавливают батарею к вылазке и всегда имеют запасную. На сталкершу вы тем более не похожи — тех на вечернем обходе не поймаешь, их приходится искать по следам и часами сидеть в засаде, чтоб изловить. Беглые преступники... Вот они-то самые отчаянные. Сбивает с толку ваше удостоверение и армейская выправка. — Неужели, кроме вояк и "туристов" через горы никто не лазит? — Я убеждала себя сохранять спокойствие. Комендант тыкал пальцем в небо, попадая в самую суть, но его догадки ничего не стоили без подтверждения. — Да. Пропаганда на Юге хорошо работает. Но если бы северяне задались целью, они задавили б её запросто. — И почему же они до сих пор этого не сделали? Как думаете? — Время не пришло. — Он отпрянул и потянулся к сумке. Извлёк пузырёк с какой-то коричневой жидкостью и снова нырнул под капот. — Иными словами, Север планирует нас захватить, копит силы. Значит наша пропаганда не так уж и лжива? Он пожал плечами. Ноги начали замерзать, и в попытках согреться я топталась на месте, утрамбовывая белоснежную насыпь вокруг машины. — Мне кажется, или вы знаете о Севере чуть больше, чем говорите? — Любопытство моё оказалось сильнее осторожности. — Как сказать... — Наконец он убрал подпорку и, окинув содержимое капота прощальным взглядом, хлопнул крышкой. — Когда-то у меня был друг здесь, а сейчас он там. И обратно он не торопится. Это многое объясняло. Несмотря на звание коменданта и должностные полномочия этого человека, мне не следовало забывать, что передо мной был настоящий преступник. И друзья у него были такие же. — Бежал от правосудия? — Съязвила я, пролив каплю яда на себя же. — Скорее, бежал за идеалами. Когда тебе девятнадцать, а всё, что ты видишь с рождения — это шахты, завод, высокие стены НИИ и уродливый реактор, спасаешься мечтами. А мечты могут далеко завести. Нас с Роном они завели на вокзал Криксайда. Знакомому подпольщику мы отдали все накопления, которые собирали, работая в карьере, а он сварганил нам билетики и даже подчистил базу данных пассажирского транспорта — вычеркнул из наших досье информацию о месте рождения. У нас было всё, чтобы отправиться куда подальше. Поезд дальнего следования. Собранные сумки. Немного денег и дофига решимости. Надо было захватить термос — жаль, не додумался. А то на вас смотреть холодно. Сам он стоял, подперев задницей капот моей тачки, и не было в нём ничего южного. — Значит, родившись здесь, умирать здесь вы всё же не планировали... — Мне дико хотелось знать, сел ли он в итоге в тот самый поезд, и что было дальше. Спрашивать открыто я не решалась. Доверительная болтовня сейчас была не в моих интересах. — Никто не планировал здесь умирать. Месторождения сульфидных и цинковых руд обеспечили окрестности Карлтона интересом промышленников на вечность вперёд. Лоббисты из центра присылали сюда верных псов, гружёных деньгами, а местные власти за скромную долю обеспечивали им все условия. Наши родители и прародители зарабатывали состояния тем, кто даже никогда здесь не бывал, а сами получали крохи, к середине жизни становясь измученными калеками. Цинк, свинец и кадмий с рудников везли сразу на завод — его специально построили совсем рядом, чтобы не тратить ресурсы и время на логистику. Отсюда на Юг доставляли уже готовый продукт: авиационные батареи. На госзаказах завод работал в три смены без выходных. Я не помню и дня, чтобы из труб не шло чёрного дыма. Вы уже видели завод? Он во-он там, в ущелье. Мёртвым он нравится мне больше. Я знал мужчин, которые годами не брали выходных, потому что смена простоя могла стоить им рабочего места, а их семьям — единственного источника дохода. Что тут скажешь? Такова судьба моногородов — либо ты живёшь по их правилам, либо умираешь. В Карлтоне всё население было так или иначе задействовано на производстве. Кроме тех, кому удалось бежать. Таких было не много — официально город не имел статуса закрытого, но все слышали о негласном распоряжении правительства не предоставлять выходцам из Карлтона учебных или рабочих мест в других провинциях. — Для работы в шахтах, на реакторе, на заводе и в чёртовых лабораториях нужны были рабы. В городе даже не было старшей школы. — Перебил О’Брайан ход моих мыслей. — Нас называли классом квалифицированных рабочих, будто суть нашего существования от этого переставала быть рабской. — Так за что вас посадили? — За ярость. — Недобрый огонёк вспыхнул в его янтарных глазах. — Те, кто не погиб на месте, садились в машины и направлялись к Югу. Аккумуляторы глохли на полпути, и дальше люди шли пешком. Те, кто добрался до южного подножия, уже мало походили на людей. К тому времени горы оцепили, объявили полный карантин. Каждого, кто пытался прорваться, расстреливали на месте. — Откуда вы всё это знаете? — Я был там. — Он опустил глаза, и я была рада, что в тот момент он не видел моего лица — оно горело. Ярость Марка О’Брайана передалась с его словами, заставив мои щёки пылать не только от мороза. — Новость о катастрофе настигла нас на перроне — о происшествии объявили по динамикам гражданской тревоги. Поезд отправлялся через минуту, и нам надо было решать... И мы решили. Рон запрыгнул на подножку один. А я схватил сумку и рванул к кассам. Дома остались мать и сестра. Я просто хотел убедиться, что с ними всё хорошо, и потом начать всё заново. В вагоне я был один — гражданские составы на Север шли почти пустые. Из Доннау до предгорий добрался на попутке. А там уже всё кишело военными. Я видел, что происходит, но это не остановило меня — я попытался пробраться через укрепления. Меня поймали и отправили обратно в Доннау. Но я уже увидел достаточно, чтобы всё понять. — О’Брайан поднял глаза и уставился на меня пытливо. Из медно-карих его радужки стали светло-жёлтыми. — Ярость, чьи зёрна я вынашивал в себе с раннего детства, в тот день дала ростки и с тех пор лишь крепла. Поверьте, я многое успел, прежде чем угодить в "Аметист". Он отлип от тачки и принялся бродить вокруг, отмеряя каждый шаг. Обойдя машину несколько раз, О’Брайан забрался на водительское сидение. Ключи были при нём, и чуть погодя он ими воспользовался. Мотор отозвался ровным урчанием с первого же поворота. Машина была готова к поездке. — Получается, вы не были дома более семнадцати лет... Скажите, каково было возвращаться? — Продолжая расспросы, я старалась усыпить его бдительность, отвлечь от изучения моей машины, рассчитывая утомить его так сильно, чтобы он меня отпустил. — Ну... — Он постучал кончиками пальцев по рулю. — Как на кладбище сходить. — Внезапно он перескочил на заднее сидение — так ловко, я даже не успела опомниться. О’Брайан подцепил обивку и рванул её на себя. Ткань с треском поползла, обнажая прокладку из поролона. — А теперь вы мне скажите кое-что, капитан Джейн Эспозито. Кто вы такая на самом деле, куда направляетесь и откуда у вас столько денег? — Разорвав поролон, он добрался до пакетов с наличкой. Банковские пачки были тесно утрамбованы в ровные вакуумные кубы. Дыхание спёрло, в горле запершило. Ноги будто размякли — я чуть не осела в снег. Первой мыслью было бежать к комендантской машине, надеясь, что ключи остались в зажигании, и ехать куда глаза глядят. Я заозиралась по сторонам. — Как вы узнали... — Вам надо было сразу сказать. Вы ведь не преступница, у вас... Остаток фразы утонул в смутном стрекотании. Звук доносился сверху, становясь отчётливее. — Быстрее — защита! Одевайте респиратор — он в моём багажнике. Скорее, пока нас не увидели! Не дав опомниться, О’Брайан выскочил из моей машины, рванул к своей, а я рванула за ним, вместо того, чтобы сесть за руль и вдарить по газам. В комендантском багажнике нашлось несколько костюмов химзащиты и целая куча респираторов, на вид совсем новых. Нацепив на себя респиратор и очки, О’Брайан потянулся за перчатками. Стрекот с небес приближался. Я задрала голову и обомлела: над горами кружил вертолёт. Не теряя больше времени, я тоже облачилась в защиту. Вскоре вертолёт уже нависал над нами — на его плоском брюхе красовалась эмблема погранвойск, а с открытого борта виднелся встроенный пулемёт. Кроме водителя, ни в кабине, ни в продуваемом насквозь пассажирском отсеке никого не было. Снег вокруг завихрил под напором лопастей, воздух сбивался в крошечные ветры. В респираторе дышалось туго и жарко. Вертолёт приземлился на ближайшую ровную площадку, пилот выскочил из кабины и сразу направился к нам. Я не видела его лица — оно было скрыто под маской химзащиты. На его поясе болтался пистолет. Здоровенный и толстый, незнакомец пугал. — Эй, О’Брайан! Какого хрена здесь происходит? Я увидел гражданскую тачку на записи с утреннего облёта... И тебя рядом! Кто это такая? Почему не доложил, что поймал лазутчика? — Это спецагент Эспозито. Направляется с миссией через мёртвые земли. Её данные я проверил. Её машина заглохла... Я ждал вас завтра, господин проверяющий, и собирался доложить по факту. — Собирался он... Чип! — Проверяющий полез в поясную сумку за планшетом. В кожаной перчатке его ладонь казалась гигантской. Как загипнотизированная, я протянула руку запястьем вверх, почти не надеясь, что моя липа ещё не была засвечена. — Хм... Внутренняя разведка, секретная миссия... Что-то не клеится. Если я не ошибаюсь — ваше дело зачищать ячейки предателей и всяких забастовщиков. А здесь все забастовки закончились ещё двадцать лет назад. — Он надрывно гоготнул. — О’Брайан не даст соврать. Добастовалось его племя — из всей ватаги только он один и остался. Предателями у нас на Юге звали кого угодно — и подпольщиков, и профсоюзников, и независимых журналистов. Век предателя обычно был ярок и короток, а конец — незавиден. — Поступила информация, что в карьерах могут прятаться главари повстанцев, улизнувшие от зачисток. Меня направили для изучения обстановки в зоне отчуждения... — Да ну, правда что ли? Эй, О’Брайан! Это так ты чертоги отчизны охраняешь? Развёл тут повстанцев, что аж дама из внутренней разведки на смотрины приехала. С секретной одиночной миссией... И на неподготовленной тачке. Ты осмотрел её тачку? Проверил на запрещёнку? Пока я соображала, как быть, проверяющий оказался у моей Тойоты. — Вау... Неплохой улов! — присвистнул он при виде брикетов с отметками госбанка. — А о нём ты когда планировал доложить, а, О’Брайан? — Назначение данных денежных средств не выяснено. Учитывая секретность миссии... — Комендант продолжал выдавать что-то невнятное, хоть и не звучал жалким — скорее, раздражённым и уставшим. — А никто ведь и не спохватится, если её миссия прямо здесь и закончится? А, что скажешь? Она ж секретная... — Господин проверяющий, предлагаю проследовать в дом и снять показания капитана Эспозито. — А может быть, ты и не планировал ничего докладывать, а? А может быть, вы заодно? И бабки эти — ваш билет на Север? Думаешь, я не в курсе про твоего дружка Рональда Шеридана? Я всегда подозревал, что ты не просто так тут очутился. Только дурак или самоубийца согласился бы на эту должность. Но ты не похож ни на того, ни на другого. А знаешь, на кого ты похож? На шпиона! С доступом к системам госконтроля и связями на Севере... Как думаешь, за ликвидацию двух шпионов меня повысят? Я думаю — ещё как. И наградят. Возможно даже сам господин президент наградит! Озябшие ладони зачесались, прося оружия. Я так давно не обходилась без него, что уже и забыла, каково это — быть беспомощной. Осторожно я перевела взгляд на коменданта. На его лбу пульсировала венка гнева, а руки сжимались в кулаки. — Господин проверяющий, я притворюсь, что этого разговора не было, и не стану докладывать о нём вышестоящему начальству. Как бы то ни было, угроза офицеру при исполнении — это нарушение устава, даже если вы мой начальник... — Ишь ты. Ничего не попутал? Отвечай давай: что это за тёлка с левым чипом и откуда при ней столько бабла? Отвечай! — Нам следует инициировать процедуру дознания. — Комендант словно бы читал по бумажке реплики чужой роли. Стоя рядом, я почти чувствовала его ярость. — Сейчас я тебе устрою процедуру. Я как только твоё досье увидел, сразу понял: что-то с тобой не так. Тот, кто якшался с Роном Шериданом, нормальным быть не может. — Господин проверяющий, вы переходите все границы! — Это он перешёл границу — ту самую. Дружок твой — предатель! Беглый пропагандист на службе у врага! Думал, никто не узнает? Жаль, его не расквасило здесь, как твою мамашу и сестру. Пиздюк вовремя слинял из города, и ты вместе с ним. Так зачем вернулся, а? Вы чего задумали, твари? — Господин проверяющий, я прошу вас замолчать. — Замолчишь сейчас ты. А с дамой мы ещё поговорим. То, что случилось после, не вписывалось ни в какие, даже в самые пессиместичные из моих ожиданий. Толстяк выхватил пистолет и выпустил половину обоймы — стрелял чеканно и монотонно, пока Марк не рухнул замертво, окрасив снег под собой густой алой кровью. Возвысившись над телом поверженного, убийца истошно завопил, и никто не узнал бы в этом вопле глас человеческий. Продолжая вопить, он вновь занёс ствол и выпускал патрон за патроном, пока обойма не опустела полностью. Тело Марка обратилось в кровавую ветошь. Последняя пуля досталась его лицу, и я была рада, что под треснувшим респиратором и осколками очков не разглядела того, чем оно стало. Вслед за звуками выстрелов стих и вопль. Отдышавшись, проверяющий сменил обойму и обратился ко мне: — Ну, готова к настоящим северным приключениям? — Он держал меня на мушке, когда в свободной руке блеснули кольца наручников. Я думала, раз он меня не убил, то теперь просто запихнёт в вертолет и доставит в штаб. Но у него были другие планы. Он потащил меня к Тойоте — ну, конечно! Сперва деньги. Чтоб не мешала, он приковал меня к столбику указателя. От времени тот покосился, покрылся ржавчиной. Я готовилась выдрать его с корнем, но первая же попытка отдалась мерзким зубодробительным лязгом, накрывшим всю округу. — А ну, не рыпайся, тварь! — Проверяющий махнул в мою сторону пистолетом. — Есть сумка или мешок? Я не ответила, а он, помешкавшись, полез в багажник. — Отпусти меня, я всё равно далеко не уйду — ты же знаешь. — Я использовала последний шанс, хотя даже не сомневалась — с этим уродом метод увещевания не сработает. Я достаточно лет отдала военной службе, чтобы усвоить: те, кто любит поболтать, надолго там не задерживаются. Проверяющий производил впечатление матёрого службиста. — Оставь деньги себе. О них никто не узнает. — Если для тебя сдохнуть от радиохимии — участь получше трибунала, то я сделаю тебе одолжение и отправлю под трибунал. В багажнике нашёлся чемодан. Из него прямо в снег у задних колёс проверяющий вытряхнул мои вещи — минимальный запас еды, средства гигиены и сменную одежду, — и принялся набивать освободившееся нутро пачками купюр. Когда он закончил, я уже проигрывала в голове план прыжка с вертолёта. В мыслях я цеплялась за соломинку, которой не было. Убедившись, что вычистил всё, проверяющий застегнул молнию и обтянул чемодан кожаным ремешком, который нашёл среди моих вещей. Удостоверившись в его прочности, он оставил добычу на земле, а сам направился ко мне. И я вдруг поняла, что пугало меня сильнее всего — я не видела его лица. Глаза прятались за толстенными стёклами защитных очков, а всё, что ниже, было сокрыто маской. Если бы я могла видеть злобу, или похоть, или глупость, если бы по кривой ухмылке могла прочесть его изнанку — но я не могла. Впрочем, как и он не мог прочесть меня. Он подошёл вплотную и промычал: — Прокатимся до дома перед полётом. У меня давно не было тёлки. От омерзения я отпрянула — железные обручи надавили на манжеты, резанули по запястьям отрезвляющей болью. Я отвернулась — вывернула шею до упора, лишь бы не видеть его. Мой взгляд упал туда, где ещё несколько минут назад алело маленькое море — сейчас же снег был притоптан, но чист. Тело Марка пропало. Должно быть, я что-то напутала и не там его искала. Я замотала головой в поисках следов расправы, но не находила их. — Перестань дёргаться. Будь милой, и я замолвлю за тебя словечко перед военным судом. — Проверяющий подошёл слишком близко, и его брюхо, круглое и мягкое, как трухлявая бочка, ударилось о мой живот. — Ну же, будь ласковой. От твоего поведения напрямую зависит... Он так резко замолчал, что я даже решила, будто потеряла сознание и потому перестала его слышать. Но ничего я не теряла — продолжала стоять пусть на подкошенных, но на своих двоих, и ясно видела, как он медленно и тяжко оседал на землю. Снега коснулись его колени, потом брюхо. Меня затошнило, я вновь отвела взгляд. Взгляд спотыкнулся о рыжие глаза О’Брайана. В глубине зрачков полыхало пламя, обрамляя радужку золотыми искрами. Возвышаясь над телом проверяющего, Марк смотрелся совсем рутинно — ничто в его позе не выдавало ярости, плещущейся в его глазах. Крошево из средств защиты валялось рядом, одежда зияла рваными дырами от пуль, сквозь них просвечивала кожа. Чистая и нетронутая человеческая кожа. Марк подошёл ближе, обхватил обручи наручников своими ладонями и слегка надавил. Металл осыпался на снег крупной стружкой. — Хочешь напоследок увидеть его лицо? И всё же обморок — да не простой, а с галлюцинациями. Наверняка последствия заражения — не стоило игнорировать меры безопасности, но было уже поздно для сожалений. И раз уж теперь я находилась вне границ своего разума, то могла себе позволить дышать и без фильтров, и без чувства вины. Я стянула сизы, отбросила их подальше и с готовностью закивала. Опустившись на колено перед телом, Марк стянул с него всю защиту. Морда проверяющего оказалась именно такой, как я её себе и представляла — сальной, небритой, с поросячьим носом и глазами садиста. Глаза эти, неестественно выпученные, затянуло пеленой. Из уголка приоткрытого рта стекала пена. Марк накрыл морду своей ладонью — раздался хруст костей черепа. На этот раз приступ тошноты был таким сильным, что я едва не облевала свои ботинки. Очередной симптом отравления? Сомнений не оставалось — пусть я ещё не покинула мир живых, но уже переставала быть его полноценной частью. — Мы долго его терпели. Его и таких, как он. Мы привыкли терпеть. Ждать. Притворяться. Что угодно — лишь бы не выдать себя. Довольно. Когда он заговорил про Рона... С Роном мы скоро встретимся. И я больше не позволю никому марать его имя. — Не оправдывайся. Нам это не нужно. Услышав женский голос, я зажала уши, а увидев женщину перед собой — закричала и побежала куда глаза глядят. Получилось недалеко — ватные ноги увязли в снегу. Я упала. — Это с непривычки, мам. Я ведь так давно ни с кем по-настоящему не разговаривал. Ни с кем из них. — Понимаю. Рано или поздно это должно было случиться. Когда встречаются двое смертных, совсем разных, и ты оказываешься между ними... Пускаешь их мысли в свою голову, и они звучат там их голосами, перебивая друг друга, заглушая тебя самого. Ты чувствуешь, что у них внутри — чувства смертных разъедают тебя. Я понимаю, сынок. Когда такое случается, очень сложно продолжать игру. — Но с проверяющим получалось. Я даже привык к нему. Но ты же знаешь, что он сделал. И что ещё собирался сделать. — Ты правильно поступил. Мы сожжём вертолёт и тело. Сымитируем крушение. Главное — успеть до вечернего облёта, пока его не спохватятся и не отправят на поиски вненарядные дроны. — А смертная? Мы не можем её отпустить. Могли бы, но не успели. Она всё видела. Теперь она про нас знает. — Марк... — Женщина была одета в серое вязаное платье — старомодное, но чистое. На её худых ногах я заметила лёгкие замшевые ботильоны. Длинные седые волосы легли по плечам и спине гладкими волнами. — А что если мы должны её отпустить? Машина у неё есть, деньги тоже. А лишних помыслов — нет. Она едет на Север — просто бежит, и всё. Поможем ей. Это наш шанс связаться с Роном. Пусть он узнает всё прежде, чем нас выследят люди с южных подножий. — Марго права. Нам следует рискнуть, если не хотим таиться вечно. Надоело сидеть по норам, как крысы! Заслышав ещё один незнакомый голос, я вынырнула из ступора, в котором пребывала до сих пор. Осмотрелась и заметила человека, которому принадлежал голос — им оказался мужчина лет шестидесяти в новеньком шахтёрском комбинезоне. Его идеально ровные белые зубы никак не коррелировали с рабочей одеждой. И он был не последним. Люди всё прибывали — они шли из города, с разных его сторон... Шли к месту расправы, словно манимые, магнитом притянутые. Словно кто-то объявил общий сбор по громкой связи, только вот никакого объявления я не слышала. — Позволь, я кое-что объясню тебе, детка. — Мужчина подошёл ко мне и протянул руку. Не думая, я ухватилась за неё, поднялась с земли, смахнула налипший на колени и ладони снег. — Мы слышим друг друга — общаемся мыслями, когда захотим. Когда не хотим — просто перестаём это делать. Все любят тишину. Но мы устали от тишины. Ты свалилась на голову нашего славного коменданта, как... Хотя, нет: поговорки про снег — не для наших широт. — Кто вы? — Меня зовут Эндрю Шеридан, я отдал рытью котлованов и выгребанию руды сорок лет своей жизни. Ах, моя фамилия кажется тебе знакомой? Рональд Шеридан — мой сын. Наша надежда. — Но как вы... — Когда произошла утечка, я находился на самом дне нового карьера. Вода, хлынувшая из резервуара, достала нас первыми. Мы — все, кто был на глубине... Мы родились первыми. Потом — остальные. — Мы называем это рождением, — подхватила седовласая женщина. — Оно так и есть по сути, вот слово и прижилось. Жарким солнечным днём двадцатого июля нам с Линой повезло остаться дома. Мы прятались несколько дней — заделали все щели герметиком, а сами сидели в подвале, поднимались наверх лишь за едой и чтобы проверить, не заработала ли связь. Но вскоре еда закончилась. Воды и электричества по-прежнему не было. Центральное радио заглохло через пару дней, и мы уже знали, что тех, кто пытался бежать на Юг, разворачивали у подножий. Что выстроили кордоны и объявили карантин, а за попытку нарушить режим расстреливали на месте. Сквозь оконные стёкла мы видели наших соседей и коллег, но они уже мало походили на себя. Вскоре от них остались лишь тени. А потом вернулся Марк. — Его возвращение стало ударом в сердце. Мы знали о его планах бежать и думали — хорошо хоть кому-то из нашей семьи удалось спастись! — Слова принадлежали стройной девушке с блестящими каштановыми волосами. На ней был домашний костюм. Мне показалось, я видела похожий на полках шкафа в комнате, где провела минувшую ночь. — Я — Лина. Извини, что напугали тебя ночью — нам с мамой просто очень хотелось посмотреть на смертную. Сюда ведь такие, как ты, не доходят. — Всё ещё не понимаешь? Когда меня развернули у кордона, я отправился на поиски лазейки. — Продолжил Марк рассказ сестры своей личной предысторией. — Я не мог просто сдаться, зная, что мои близкие остались по ту сторону. Пока искал, узнал много нового. Например, что утечка химикатов вкупе с пожарами на станции и в лабораториях создали такое радиационное облако, что правительство всерьёз готовилось запереться в бункере и сидеть там несколько десятков лет. В том НИИ ведь вовсе не лекарства от рака делали. Облако могло убить в стране... Всех. Но той же ночью собралась гроза, и небо пролилось на землю всем своим ядом. Скалистые почвы предместий Карлтона неспроста называются мёртвыми. Для смертных все мы здесь мертвы. Но правда в том, что мы родились заново, чтобы не умирать больше никогда. Я нашёл лазейку в кордоне. Шёл пешком, до города добирался четыре дня. Видел тела, они были везде — на улицах, в парке, в кафе и в почтовом отделении. Коридоры шахт и днища карьеров были устланы трупами. Но над ними не роились мухи, не кружили стервятники. Псы не рвали их на части — вся жизнь, вплоть до последнего червя, покинула эти места. Полная стерилизация. Я готовился увидеть свою семью мёртвой и умереть самому — с этими мыслями я подступал к порогу родного дома. Так и случилось, но позже. Сперва мне пришлось наблюдать, как кожа с тел матери и сестры струпьями сходила, обнажая алую плоть. Как их волосы отпадали вместе с фрагментами скальпа, а суставы выворачивало на сто восемьдесят градусов. Они не молили ни о чём — их связки, как и всё их нутро, заживо тлели. Я не мог им помочь, не мог выносить этого, но и уйти не мог. Я просто был рядом, проживая очередную ипостась своего личного ада. Это длилось несколько дней, а потом изуродованные останки остались лежать в моей комнате. Я перенёс их на кровать — закопать или сжечь не поднималась рука. Они не разлагались — всё, что было в них органического, перестало быть таковым ещё при жизни. Я лежал рядом с чудовищными мумиями и просто ждал своего часа. Вскоре всё, что случилось с ними, случилось и со мной. Я предчувствовал это и был готов — если к такому вообще можно подготовиться. Я мог убить себя, но это было бы нечестно по отношению к остальным. Я так считал... Не помню, как умер — в агонии разум бледнеет. А когда родился, за окном кружила вьюга. И все были рядом, здоровые и спокойные. Такие, какими я всегда хотел видеть своих земляков. — Мы спали до зимы. Выпал первый снег, и город начал просыпаться. Марк стал последним. — Все люди родились заново — но только люди. Эти земли не зря зовутся мёртвыми. Миру будущего нет нужды в разнообразии видов — эволюция достигла предела, отбор окончен. Времена Ноя уже не вернутся. — Для рождения каждый из нас должен пройти полный круг. Мы не помним, где в это время обитает сознание, но когда оно возвращается — оно совершенно. И возвращается оно в прежнее тело, даже если тому приходится восстать из пепла. После рождения мы всё те же, но другие. — Лина коснулась моей руки, и от тепла её кожи меня бросило в жар — я могла чувствовать его даже через рукавицу. Зрачки её тёмных глаз мерцали золотом. — Пойдём, мы покажем тебе наш город. — Почему мы прячемся от мира? — Эндрю Шеридан прочёл вслух мой незаданный вопрос. — Не совсем так. Мы прячем мир от себя — так вернее. Ведь мы — самая большая угроза этому миру. Мы — совершенство. Нас нельзя подкупить — мы не имеем слабостей. Мы знаем о мире больше, чем самые мудрые из смертных, и потому не стремимся подчинить его себе — только вернуть, ведь он и так нам предназначен. Мы не болеем и не умираем. Родившись, мы больше не меняемся — совершенство постоянно. У нас есть наши тела, воссозданные лучшей копией себя. Мы продолжаем жить в той же поре, в которой закончили своё смертное существование. Мы здесь навсегда, потому что мы вечные. Окружённая карлтонцами, я шагала вдоль улиц, и они больше не казались мне заброшенными декорациями. Из окон домов махали люди, некоторые выходили навстречу и присоединялись к шествию. Они почти не говорили, вслух приветствуя лишь меня. От осознания того, что все вокруг могли читать мои мысли, становилось не по себе. Я уже почти свыклась с этим кошмаром, приняла его за чистую монету. Собственная податливость злила и пугала, хотя вину за неё я возлагала на непобедимую заразу, настигшую меня в пути, и изощрённые игры, затеянные ею с моим сознанием. — Не стоит бояться — это не сон и не галлюцинация. Ты не больна. — Услышала я звонкий мальчишечий голос. — Воды под нами отравлены, как и почва, и они ещё долго останутся такими. Но в самом Карлтоне показатели химической и радиационной активности уже давно перестали убивать на месте, теперь на это требуется время. Чтобы мигом пережить всё то, чем вас пугают пропагандисты, нужно отправиться к эпицентру. Кстати, я Именинник. Меня прозвали так, потому что мой день рождения — двадцатого июля. В тот день мне исполнилось двенадцать. Теперь моему телу всегда двенадцать. Мы, дети катастрофы, никогда не повзрослеем. Впрочем, оно и к лучшему, ведь вечные не могут иметь новых детей. Прости — я много болтаю. Всё потому что я впервые с рождения разговариваю со смертной. — Если вам не нужен язык, чтобы общаться, то почему ты не разучился разговаривать? — Мы постигаем мир иначе, — ответил за юношу Марк. — Представь, будто есть огромное информационное облако, в котором содержатся все знания вселенной. Это не сборник фактов, не энциклопедия или справочник. Это средоточие смыслов. И мы умеем к нему подключаться. Нужно лишь знать, что ищешь — и оно само найдёт тебя. У нас было много времени... Все эти годы мы только и делали, что познавали суть. Мы приближались к сердцу города. Мороз всё острее напоминал о себе, колол щёки. Ноги немели, а в лёгкие словно воды набралось — усталость брала своё. Жители Карлтона шли невесомо, едва касаясь земли. Дышали беззвучно, не выпуская облаков пара, хотя их кожа оставалась тёплой. Люди продолжали прибывать — среди них я видела и стариков, и совсем маленьких детей, только вот взгляд у первых был отнюдь не старушечий, а у вторых — совсем не детский. Они все смотрели одинаково — жадно и терпеливо одновременно. Их глаза светились всеми оттенками солнца. Пришельцы — осенило меня! И почему я продолжала считать их людьми? Пусть их тела и напоминали человеческие, но их суть не имела с человеческой природой ничего общего. Пусть их породили эти земли, но более они не земляне. Они считали эту землю своей, на деле же были на ней оккупантами. — Что вы от меня хотите? — Крикнула я что было мочи. Хотела наконец проснуться. Или разбудить их всех, если сон вокруг был их сном, а не моим. — Зачем я вам? — Аврора. — Комендант подошёл ближе и заговорил тихо-тихо — будто не хотел, чтобы остальные услышали. Узнав своё имя, я вздрогнула. — Мы расстались с Роном, и с тех пор я считал его предателем. Даже когда родился вновь и вернулся в мир смертных, скитался в поисках решения для моего народа, пока не попал в тюрьму. Я искал его. Но то, что я о нём узнал, заставило меня взглянуть в будущее с надеждой. Судьба привела его на Север, где теперь у него есть власть. Это не власть оружия или денег — он владеет людскими умами. И он всё тот же, каким я запомнил его в тот день на перроне. Рон не изменил себе, даже пройдя через подполье, облавы, пытки, заключение и бегство на Север через покровительство зарубежных союзников. Я знаю о нём достаточно, чтобы утверждать: он достоин узнать правду вторым из смертных. Первой стала ты, и ты расскажешь ему о нас. Он найдёт верное применение этому знанию. Положит начало большим переменам. Марк взял меня за руку, и тут же я ощутила на коже прикосновение чего-то гладкого и холодного — на моей ладони лежал кулон в форме молота. — Это мой. — Эндрю оказался рядом. — Я подарил его Рону на его семнадцатый день рожденья. Молот — орудие, которым можно долбить руду и мозжить черепа. — Он дорожил этой вещью больше всего на свете. И в день побега подарил её мне. Будто знал, что совсем скоро всё, что у нас останется друг от друга — это память. — Марк сомкнул мои пальцы вокруг кулона. — Так чего вы хотите? В чём ваша цель? — Наша цель — освободить этот мир. Во власти смертных он погибает — ты и сама это знаешь. Он нужен нам. Чтобы освободиться, мир должен умереть. Я прокручивала в голове эти слова, пока их смысл наконец не настиг меня. И плевать, что все вокруг могли слышать мои мысли! Они хотели населить мой дом существами, не ведающими ни горечи смерти, ни мук рождения. Тем, у кого есть вечность, некуда торопиться и не о чем сожалеть. И если их души так же совершенны, как их тела, значит, им под силу стереть с лица земли все привычные нам устои и построить на их месте что-то новое. Мир без войн и нищеты. Без птиц и зверей. Без школ и университетов. Без детей. Возможно, если все, кто населяет нашу планету сейчас, станут вечными, исчезнут границы, валюты и правительства. Не будет ни армии, ни церкви. Достаточно приобщившись к тому самому облаку знаний, мы полетим к далёким галактикам и встретим там другие разумные расы. Сделаем наш мир таким, каким он не был даже в самых смелых мечтах утопистов. Мы сделаем его пустым... Они сделают. Наш мир будет потерян. Я знаю этот мир, его законы и порядки, людей, его населяющих. Мне может многое не нравится, но он таков, какой есть, и он — мой дом. Другого нет и не надо. И если для того, чтобы изменить мир, его нужно убить — я не хочу ничего менять! — Нет. Нет! Не хочу! Я рванула обратно, по собственным следам, не оглядываясь. Обессиленное тело подключило скрытые резервы, о наличии которых я даже не догадывалась. Пробегая через кварталы, я чувствовала взгляды в спину. Но никто не бежал за мной, никто не пытался меня остановить. Пришельцы словно разрешали мне бегство. Наконец добралась до машины. Гортань горела, будто я напилась скипидара, руки дрожали. Запрыгнув за руль, я завела мотор и рванула с места, задев задним колесом перетянутый ремнём чемодан. Меня не волновали уже ни деньги, ни возможность быть пойманной в объектив дрона. Если в этот час карлтонцы так беззастенчиво гуляли по улицам, значит время плановых облётов ещё не подошло. А может быть они решили и вовсе больше не прятаться? Я ехала к югу, покуда хватало дороги. Небо надо мной сиреневело — день клонился к закату. Добравшись до развилки, я остановилась. Выбор был не велик: ехать дальше, к границе зоны отчуждения — к людям, обычным живым людям, к своей неминуемой погибели, или попытать удачу, нащупав путь к реактору. На дне сознания зародилась надежда, что к северной границе есть и другая дорога, в обход Карлтона, о которой сталкеры либо не знали, либо умалчивали. Снова заведя мотор, я свернула на бездорожье, ведущее под откос. Тойота с лязгом пробивалась через заснеженную каменную насыпь. Вскоре я нащупала ещё одну дорогу, которая, если я правильно помнила карту, и вела к реактору. Память не подвела: когда сумерки окончательно уступили тьме, дорога свернула к громадному куполообразному монстру, чей бетонный остов зиял ломаными трещинами. Станция оказалась воистину огромной и перекрывала собою полнеба. Пришлось снова остановиться — следовало нащупать путь объезда и решить, куда двигаться дальше. Но всё, что я увидела, выйдя из машины, это людские силуэты — от линии горизонта они шли непрерывной живой цепью. Пришельцы настигали меня... В ужасе я бросилась ко входу в станцию — законсервированная неизвестность пугала меньше. Серая бункерная дверь поддалась с полпинка — бетонное основание вокруг совсем раскрошилось. Не имея фонарика, дальше шла наощупь. Узкие коридоры уводили вглубь, петляли от поворота к повороту, и воздух становился всё более затхлым. Пальцы царапали потрескавшуюся краску на стенах, ноги спотыкались о куски арматуры. Слева и справа попадались двери — узкие и высокие, будто созданные, чтобы в проёмы мог протиснуться только один человек. Я толкала их наугад — за годы петли проржавели, косяки рассохлись. Я продолжала идти, пока не поняла, что уже не вернусь. Лабиринты станции поймали меня в ловушку, как мышь. Толкнув плечом очередную дверь, я не удержала равновесия и провалилась в небытие. Очнулась в просторной комнате. В углу, под слоем стружчатой пыли, дремал старинный пузатый компьютер. Из окна пробивались тусклые лунные лучи. Я бродила вдоль стен, покуда могла — теперь силы бежали из моего тела, как песок из решета. Опустившись на пол, я обхватила руками колени и сидела так, пока не задремала. Проснулась от холода — ног не чувствовала, а руки едва гнулись. Поднесла пальцы ко рту, чтоб хоть как-то согреть — губ коснулась кисловатая влага. Лизнула кончик пальца — лоскут кожи остался на языке. Следующее возвращение случилось уже в знакомой комнате, на знакомой кровати. На этот раз окно не было завешано, и яркое солнце свободно пробивалось через чистые стёкла. Они нашли меня и вернули. Я подняла руку, чтобы заслониться от света, и увидела лохмотья кожи, свисающие с обглоданной язвами плоти. Закричала, но голоса не было. Сглотнула — не было и слюны. И языка тоже не было. — Мы дали тебе обезболивающие. — Марк О’Брайан сидел у изголовья. Ослеплённая солнцем, я не заметила его сразу. Рядом стоял штатив капельницы с пустой бутылкой. Толстая игла сиротливо болталась на конце провода. — Когда мы прощались с жизнью смертных, то лишь догадывались, что боль можно облегчить — на эксперименты не было времени. Но благодаря тебе теперь мы знаем — анальгетики работают. Правда лишь пока ты дышишь без кашля, твои вены целы, и есть куда воткнуть иглу. Я хочу, чтобы ты понимала: это самое начало пути. То, что будет дальше, невозможно описать. Но ты пройдёшь через это. Даже дети проходят. Правительство разработало смертельный вирус, химикаты попали в воду, реактор отравил воздух. И всё вместе это создало нас. Мы перезапустим цивилизацию. Думай об этом. Думай об империи солнца, которую мы построим на обломках мира смертных. Ты теряешь глаза — об этом не думай. Острое жжение пронзило глазной нерв сотнями игл. Я не ослепла — нет. Я погрузилась в пламя. Будто глаза выдрали из глазниц и бросили в костёр, полив спиртом. Я немо орала, пока челюсть не выскочила из желваков. Я молила о смерти, хотя уже точно знала — бога нет, как нет и дьявола. Будущее мироздания предопределено не ими.***
"Деньги в багажнике. На всякий случай мы положили запасные аккумуляторы. Дорогу ты знаешь". "Конечно. Двести километров до северного подножия, потом ещё столько же до приграничной зоны". "Отлично". "Старайся не выдать себя раньше времени. Будет сложно, но ты справишься". "Попытаюсь. Хотя, наверное, общаться со смертными наравне, зная каждый их помысел, будет непросто". "Научишься. Главное помни: я рядом — только позови, и я отвечу". Чтобы среди прочих я узнала его голос, ему не нужно было говорить. Как и прочие, Марк звучал в моей голове, говоря не словами, но мыслеформами. Я завела машину и тронулась в путь. При мне больше не было чипа — я родилась без него. Только оружие и деньги — я возвращалась в мир смертных, а значит, мне понадобятся их игрушки. Зелёные склоны расступались передо мной, разбитая дорога вела в будущее. Я долго училась обращаться со своим вечным телом, ведь теперь оно ощущалось как инструмент для меня, а не часть меня. Я больше не чувствовала боли — в голове всегда было ясно, а нечаянно порезанный палец заживал в считанные мгновенья. Недостаток физических ощущений компенсировался богатством чувств, описать которые я не взялась бы — в человеческой речи просто не существует нужных слов. В прошлой жизни я не пользовалась косметикой — не было повода, да и не по уставу. Усталось от жизни частенько залегала под глазами сизыми тенями, играла на переносице преждевременными морщинками, хотя Донован утверждал, что я даже с похмелья умудрялась выглядеть, как элитная шлюха в свой первый рабочий день. Теперь же, каждый раз глядя в зеркало, я видела женщину с витрины. Умом я понимала своё совершенство, но сердце оно не трогало — сама мысль о том, чтобы испытывать восхищение, казалась ныне абсурдной. Память о прошлой жизни осталась со мной — изменился лишь её вкус: пропала горечь.***
Со стороны Юга граница не охранялась, ведь принято было считать, что зона отчуждения — достаточный буфер на пути к территории недругов. Со стороны Северян границу пасли дроны, камеры и жиденький отряд молодых погранцов. Я могла бы изобразить беглянку, но даже не стала пытаться — выглядела для этой роли слишком свежо. Погранцов оставила наедине с чемоданом денег и продолжила путь, ничем себя не выдав. Попасть в приёмную Рональда Шеридана мне помогла карта памяти с информацией о секретной миссии капитана внутренней разведки страны-противника, а в его кабинет — кулон с молотом. — Кто ты? — Удивление и испуг читались в его глазах, в его мыслях. Рон был статен и здоров. Но он не был девятнадцатилетним и не был вечным. Пока что с Марком О’Брайаном его роднило только прошлое. — Вы не зря расстались полжизни назад — пришло время вам снова встретиться. — Откуда у тебя эта вещь? Марк, он... Жив? Не может быть! — Я видела его сегодня утром так же явственно, как тебя сейчас. А ещё его мать и сестру, и всех соседей. И твоего отца. Он больше не работает на рудниках. Я взяла с рабочего стола канцелярский нож и, не щадя, полоснула лезвием по запястью. По мере того как кожа затягивалась, а капли пролитой на офисный паркет крови испарялись, ужас и оцепенение Рона сменялись непониманием и любопытством. — Марк сказал, у тебя есть то, что нам нужно — власть над людьми и верность идеалам юности. А если я скажу тебе, что с нашей помощью ты сможешь сделать всё, о чём мог только мечтать? — Да кто же ты такая? Кто вы такие? — Я — вечная. Мы — вечные. — Я подошла ближе и протянула к Рональду ладони. На одной, раскрытой, лежал кулон. В другой я сжимала канцелярский нож.
