Самыми яркими

Если осознание приходит спустя четыре дня — оно лишь оставляет синяк. Если осознание приходит спустя четыре недели — оно так или иначе становится царапиной. Если осознание приходит через четыре месяца — то, быть может, гематома будет красоваться на теле ещё долго. Если осознание приходит через четыре года — будь готов к тому, что останется шрам. Я осознавал всё с самого начала, знал на что иду и к чему в последствии это меня приведет. Для меня не было открытием, что вся моя доброта будет нагло использована, а чувства окажутся разменной монетой. «Я люблю тебя» или же «Мне нужно что-то от тебя». «Ты не доверяешь мне?» или же «Да, я обманываю, но буду винить во всем тебя». Мы играли в кошки-мышки так долго, что казалось, будто бы жизни до тебя и не было. Мне было больно, страшно и весело. Так интересно и так садняще. Именно то, что я искал всё это время. Иногда были и минуты спокойствия, когда ты так отчаянно хотела тепла и ласки, будто бы кошка, царапающая руки, резко решившаяся об них потереться. Я любил это. Контраст боли и нежности. И, как подобает кошке, любое мое касание и слово должно было быть тобой одобрено, а при малейшей оплошности ты вновь сбегала из рук или царапалась. Только не когтями, а словами, да так, что всю жизнь буду помнить каждую эту царапину. — Если бы я прямо сейчас поцеловал тебя, что бы ты сделала? — Я бы напомнила, что в мире слишком много людей, целующихся лучше тебя. — Как много? — Каждый. Ты хихикала лишь громче каждый раз, как удавалось углядеть перемены в моих эмоциях после твоих слов. Тебя радовало, веселило и приводило в восторг то, какие чувства ты можешь вызвать в другом человеке. Была ли ты любопытной или просто жестокой, я не знал. Да и не важно мне это было. Я хотел показать тебе всё: от каждой улочки города, до каждой возможной эмоции. Мне было все равно зол я или до предела нежен, всё, что было в моей голове: «Она должна это увидеть». Ты любила ревность, обиду, печаль и всё самое гнилое и убивающее в человеке. Так любила слезы, что не упускала ни единой возможности довести меня до них. — Почему на кухне так сильно пахнет луком? — Я купила несколько килограмм и весь порезала. — Зачем? — Потому что ты от него всегда плачешь. А может быть я всё это выдумал и ни капли ты не любила ни слез ни обиды. Что же тогда? А тогда выходит картина следующая — ты ненавидела меня. Так сильно, что при одном лишь упоминании скрипели зубы. Ты била посуду, которую покупал я, чтобы заставить меня съехать. Портила все подаренные мной вещи, лишь бы они никогда не напоминали меня. Даже убрала из рациона всю мою любимую пищу, едя лишь то, что я не выносил. — Я что-то делаю не так? Почему мы играем в молчанку уже 3 день? — Всё очевидно, я не переношу твой голос. Четыре долгих года. Отсмотрены самые грустные фильмы, прослушаны самые громкие песни, разыграны самые эмоциональные сцены. Ты лезла в драки каждый раз как напивалась, а была пьяна каждый день с утра до вечера, в один миг от алкоголя, а в другой от собственного совершенства. Самые крепкие сигареты всё чаще жгли твои губы, ведь тебе хотелось боли и ещё более сильных чувств. Всё закончилось, когда ты поняла, что большего я дать тебе не могу. Не мог ни ударить, ни наорать. Я не мог испытывать к тебе ничего, кроме самой печальной и грязной любви. Мы никогда не были у друг друга первыми, да и не стали последними, но всегда были самыми яркими и самыми глубокими шрамами, ими же по сей день и остаемся. Я не смог тебя вычеркнуть ни следующей, ни последующей, ни единой после. Любил каждую как в первый раз, но не так. Всё, что было до тебя стерлось будто бы мел со школьной доски, а всё, что было после, казалось мутной дымкой, блеклой тенью. Я думал, что свадьба, дети и рутина сделают меня тем самым стереотипным отцом: с пивным животом, грузным взглядом и полным безразличием к жизни своей семьи. Но нет, папа из меня отличный. Во мне столько любви, что хватило бы, быть может, и на сотню таких же семей. Все в округе знают, какие теплые и чудные отношения царят в нашем доме. Моя жена очаровательна в своей мягкости и открытости. Она не повышает голос, не применяет силы, не любит эмоциональные сцены. Ей бы теплые объятия и добрые комедии. Она вяжет детям шапочки на зиму, аккуратно поглаживая самую спокойную кошку на свете, и целует на ночь так, будто бы я и дети — это самые драгоценные люди во всем мире. Я люблю в ней всё это. Но не так. Мои дочка с сыном настолько разные, что даже представить сложно. Она потрясающая бунтарка, из-за которой я езжу в школу чаще, чем на работу. Он самый лучший ученик класса, из-за которого на родительских собраниях я сижу, гордо подняв голову. С ней приходится не легко, ведь только ей одной ведомо, что она сделает в следующую секунду, а иногда кажется, что даже ей это неизвестно. А с ним легче легкого, если он не занимается уроками, то ходит на плавание, а если не там, то читает очередную, даже для меня нудную, книгу. Я их люблю. Но любил бы я сильнее, зная, что это наши с тобой дети? Глупости. У нас бы ни за что не было детей, ведь в такой семье никто бы не был счастлив расти. Да и ты так сильно ненавидела саму мысль о том, что нужно будет о ком-то заботиться, что лучше бы выпила литр скисшего молока, чем родила. А я ведь всегда хотел семью, крепкую такую, чтобы деток много и все счастливы, пока ты плевалась желчью в сторону каждого плачущего малыша под окном. Мы были похожи на подростков, по наивному требующих от жизни чего-то нового. Все эмоции были похожи на карикатурные: слишком сильные, слишком абсурдные, слишком. Но от этого ведь и было так интересно. В то время казалось, будто бы завтра уже не будет, будто есть только это мгновение и нам необходимо выжать из него абсолютно всё. Знаешь ли ты, что все мои самые тяжелые мысли до сих пор звучат в голове твоим голосом? Недавно я видел тебя в магазине, у тебя был ужасный синяк под глазом и ни капли не соответствующие твоему возрасту морщины. Мне было так больно смотреть на эту картину, что я выбежал оттуда, не успев даже что-то купить. Так страшно осознавать, что после меня у тебя были и те, кто мог поднять руку и наорать. А что если тогда ты и нашла того, кого искала и до сих пор с ним? И твой внешний вид тоже его вина? Имею ли я право вмешаться? Если бы мы разошлись, оставив друг другу хоть какую-то ниточку и ты бы попросила помощи, то я бы сорвался в любую секунду. Да и сейчас сорвусь, просто дай знак, хоть что-то, я не менял номеров и даже страниц, все переписки оставлены, все тысячи смс. Люди говорят, что я любящий муж и замечательный отец. Все завидуют моей семейной идиллии. А я целую жену, каждый раз вспоминая тебя. Я ношу то, что когда-то было тобой одобрено и даже ем лишь то, что так сильно ненавидел. Ты далеко не лучшее, что случалось со мной за жизнь, ты даже просто под «хорошее» не подходишь, но ты самое дорогое, самое невероятное, самое любимое и родное, что у меня когда-либо было. Я люблю свою жену и детей. Я люблю свою работу. Я люблю свой дом. Но я люблю тебя. Ты самый яркий и глубокий шрам где-то там, где никто никогда не увидит. Все говорят, что я, вероятно, лучший человек на свете, а во мне живет самая грустная и грязная любовь. — Я уже говорил сегодня как сильно тебя люблю? — Да, примерно пять минут назад.