Обещай, что вернёшься ко мне с восходом

      Назад.       – Ты умер! Ты умер! Умер на глазах Паймон! – воет Паймон, вцепившись Эфиру в шарф. Он держит ее на руках с ошарашенным видом и чувствует, как дрожит маленькое тельце. – Паймон видела, как ты сорвался со скалы и упал!       – Паймон, – непонимающе шепчет Эфир. Он впервые видит, чтобы у Паймон была такая истерика, и совсем не знает, как ее успокаивать. Они находятся у подножия Пика Цинъюнь, и вой Паймон разносится до небес. – Паймон, все хорошо, все в порядке. Я жив.       – Ты сорвался! Сорвался и полетел вниз! Паймон пыталась поймать, но шарф… твой шарф… просто выскользнул у Паймон из рук! – она кричит, а потом начинает трясти Эфира за плечи. У нее получается плохо: ее маленькие пальчики выламывает крупная страшная дрожь, и она, кажется, даже не видит.       А потом начинает колотить Эфира крошечными кулачками куда придется, даже не глядя. Паймон вся мокрая от пота, красная от рыданий, у нее лихорадочно блестят глаза, а рот некрасиво искажен в муке. Эфир ничего не понимает, Эфир ничего не помнит, он никак не может понять, что случилось. Вот он взбирался на вершину горы, а вот оказался внизу – и Паймон, сначала неотрывно пялившаяся куда-то перед собой, увидев его, побелела как полотно и накинулась не то с целью побить, не то обнять.       – Как ты мог! – рыдает Паймон, дергая Эфира за одежду. Она двигается резко и дергано, чуть не заваливаясь назад, но Эфир вовремя ее ловит, медленно садится за землю и осторожно устраивает Паймон на коленях, поглаживая по взмокшей, вздрагивающей спине. – Как ты мог умереть и оставить Паймон! Бросить Паймон совсем одну!       – Тш-ш-ш, – негромко говорит Эфир и принимается нежно покачивать Паймон из стороны в сторону, как ребенка. – Не нужен бродягам дом и уют, нужны океан, земля. Что звезды Медведицы им поют, не знаем ни ты, ни я…       Паймон вскоре успокаивается и затихает. Ее лицо покраснело и опухло, она утыкается в мокрое от слез плечо Эфира и спит, тревожно хмурясь и подрагивая.       Эфир не выпускает ее из объятий всю ночь, продолжая напевать колыбельные, когда Паймон шевелится, не расцепляя удивительно крепкую хватку на шарфе, и все время стеклянными глазами смотрит в высокое безразличное небо.       Наутро он бесшумно поднимается на ноги, стараясь не разбудить Паймон, и телепортируется в Гавань.       Назад.       – Товарищ? – непонимающе спрашивает Тарталья. Он выглядит откровенно растерянным: нервно сжимает рукояти водных клинков, которые мгновением позже растворяются в воздухе синими каплям воды. – Ты… жив.       – Конечно жив, – раздраженно отвечает Эфир. Он почему-то лежит на земле в груде камней, но совершенно целехонький; другое дело, что он не помнит, как здесь оказался. Ошарашенное, ужасно изумленное лицо Тартальи особой радости не добавляет: лишь заставляет задаваться лишними вопросами по поводу его – или своей – адекватности. – Я что, похож на мертвяка?       – Но… – Тарталья мнется, растерянно облизывает губы, бегая взглядом по сторонам. Только сейчас Эфир замечает, что на его лице – ни кровинки, а выражение глаз до смерти перепуганное. Совсем, совсем нестандартное поведение для гордого, самоуверенного Предвестника. – Я… видел. Ты умер. Я… я убил. Тебя.       Эфир изумленно выгибает брови, как бы спрашивая: «Что ты мелешь?», а после поднимается на ноги. У него ничего не болит, на нем нет ни царапины, ни перелома. Верный Небесный меч валяется где-то в стороне, мерно поблескивая бирюзовым клинком. Внутри почему-то клокочет прохладное раздражение: Тарталья смотрит на него такими неверящими, полными непонятной надежды глазами, что Эфиру становится не по себе.       А Эфир очень, очень не любит, когда ему не по себе.       – Это была случайность, – с заминкой говорит Тарталья, шумно сглатывает. Его руки – руки бойца, настоящего воина – потеряно опускаются по швам. Тарталья будто… сдается. И это выглядит так странно, так непривычно, что Эфир едва сдерживает порыв вцепиться ему в плечи и как следует встряхнуть, заставить рассказать все-все без утайки. – Ты правда жив?       – Естественно я жив, – закатывает глаза Эфир, на мгновение впивается зубами в верхнюю губу и тут же отпускает, облизываясь. Тарталья открывает рот, затем закрывает и под пристальным взглядом Эфира осекается, предпринимая попытку сделать шаг вперед.       Тарталья поджимает губы, затем издает нервный смешок и треплет волосы на затылке нехарактерно рваным жестом. Он весь будто соткан из упаднических настроений, переживаний и какой-то непонятной болезненной веры: и Эфир не может понять причину, хотя отголоски понимания уже начинают закрадываться в мысли.       Зареванное лицо не находящей себе место Паймон до сих пор встает перед глазами каждый раз, стоит только смежить веки.       – Я тебя убил, – едва слышно признается Тарталья и прикрывает верхнюю часть лица рукой. Его слегка потряхивает, но этого практически не видно, если не смотреть на подрагивающую линию обычно гордо расправленных плеч. – Это… была случайность. Этого не должно было произойти. Но мой клинок перерезал тебе глотку, ты впечатался в скалу и больше не шевелился. Не дышал. И пульса… не было.       Эфир вздыхает и утомленно прикладывает пальцы к виску. Утешать малышку Паймон – это одно. Успокаивать спарринг-партнера, товарища – совсем другое.       Он честно не знает, что происходит.       – Ну-ну, – бормочет Эфир. Он неловко чешет в затылке, беззвучно ругается и подходит ближе. Тарталья вздрагивает, когда Эфир кладет руку на плечо, и криво улыбается. – Все позади. Все хорошо. Я жив. Жив. Видишь? Можешь удостовериться.       Тарталья на мгновение замирает, а потом сгребает Эфира в крепкие медвежьи объятия и сжимает практически до хруста костей, утыкаясь щекой в висок. Приятного в таких грубых объятиях мало, но дрожь, пробивающая тело Тартальи, постепенно сходит на нет, и ради этого Эфир честно готов потерпеть.       В пустых синих, как глубокие океанские воды, глазах нет ничего, кроме бесконечных вины и растерянности. Эти эмоции не подходят Тарталье, это не его чувства, не его выражение лица – в этой бездне отчаяния нет ничего ему присущего.       И от этого становится тревожно.       Назад.       Губы Аяки – белые, как свежевыпавший снег. Она наставляет на Эфира клинок, объятый ворохом снежинок, и неотрывно глядит на него пронзительными глазами, полными невыплаканных слез.       Потому что принцесса клана должна быть идеальной во всем, в том числе и в контроле эмоций, – Аяка сама ему когда-то об этом говорила. А теперь Эфир воочию видит очередное подтверждение ее словам, и это зрелище ему совсем не нравится. Он едва слышно переводит дух и поднимает руки, как будто сдается, но на деле внимательно наблюдает за Аякой и ее действиями.       Судя по всему, это случилось снова. Иначе Эфир не увидел бы Аяку в таком состоянии.       Она шумно дышит, грудная клетка в доспехе вздымается: вверх-вниз, вверх-вниз. Эфира обуревает чувство вины; нежная, гибкая, хрупкая, как снежинка, Аяка – последний человек, перед которым Эфир хотел бы представить в подобном образе.       – Аяка, – мягко, увещевающе говорит он, не делая резких движений. Если он спровоцирует ее, одной смертью дело не ограничится; надо для начала понять, как привести ее в чувства. Вокруг становится все холоднее и холоднее, температура продолжает понижаться, и начинается самая настоящая лютая метель, яростно завывающая в ушах и кидающая в лицо пригоршни колючих снежинок. – Аяка. Пожалуйста, поговори со мной.       – Отпусти это тело, злой дух, – приказывает Аяка, и в ее голосе звенят злые слезы. – Ты не имеешь права его занимать! Отпусти его! Не смей к нему прикасаться!       – Помнишь, как ты танцевала? Тогда, передо мной и Паймон? – тихо спрашивает Эфир, стараясь сделать свой взгляд как можно мягче. Аяка считает, что его мертвое тело захватил дух, а потому намеревается убить, чтобы изгнать, и ее рука не дрожит, хотя яростный взгляд полон боли. – А как вместе играли на цитрах в лесу Тиндзю?       – Ты лжешь! Эфир мертв! – кричит Аяка, но ее голос предательски ломается на последнем слове, а маска идеальной принцессы трескается и разламывается на куски.       – А помнишь фестиваль Иродори? Венти, Альбедо, Син Цю и Казуху? А как я искал Сайю? И как спас Тому от всемогущей Сёгун Райдэн? – практически шепчет Эфир, не отводя от Аяки глаз. – Это я, Эфир. Не злой дух. Пожалуйста, давай поговорим, я все тебе объясню.       Аяка крупно вздрагивает, страдальчески сводит брови к переносице, но, похоже, все-таки верит: опускает клинок и позволяет метели утихомириться. Меч, увитый резными лиловыми всполохами молний, растворяется в бледно-голубых искрах, последние снежинки оседают на землю – а с ними оседает и Аяка.       Эфир оказывается возле нее за мгновение, падает на колени, осторожно берет за руку, будто Аяка хрустальная, прижимается щекой к ледяной ладони, виновато смотрит исподлобья. Аяка глядит куда-то сквозь Эфира, беззащитно приоткрывает рот и едва слышно шелестит:       – Это и правда ты.       – Это и правда я, – тихо соглашается Эфир, осторожно поглаживая большим пальцем запястье, на котором под тонкой кожей бьется пульс. – Я должен был тебя предупредить. Пожалуйста, прости меня.       – Предупредить о чем? – равнодушно спрашивает Аяка, затем смаргивает и наконец-то смотрит Эфиру в глаза. В ее взгляде трескаются северные льды, обнажая нечто нежное, раненное осколками недавней потери: его, Эфира, смерти. – Что ты утонешь, унесенный потоком, и ударишься головой о камень? А потом встанешь на ноги, как ни в чем не бывало?       – Да, – выдыхает Эфир. Аяка кривится, щурится словно подслеповато, и поджимает подрагивающие губы, крепче вжимает ладонь в щеку Эфира, как будто пытаясь доказать себе, что он жив. – Видишь ли, меня не так просто убить. Я не умру. И никуда не денусь. Мне жаль, что я причинил тебе боль, Аяка.       Аяка несколько мгновений смотрит на Эфира, а затем лед трескается окончательно, и ее прорывает как настоящую принцессу: серо-стальные глаза темнеют, она горбится, как человек, сломанный болью напополам, и крепко-крепко жмурится.       По бледной щеке скатывается одинокая слеза.       Эфир притягивает Аяку к себе и заключает в живые, теплые объятия.       Назад.       – Ты, конечно, предупреждал меня об этом, но я не думал, что стану непосредственным свидетелем, – говорит Чжун Ли. Он как всегда статен, спокоен и неспешен: ни единого лишнего движения, ни единого неправильного слова, все строго выверено, обозначено и просчитано до последней секунды.       Но Эфир не первый день знает Чжун Ли. Он мотает головой и морщится, как от боли, когда его догоняет осознание: это случилось опять.       – Хорошо, что я успел тебя предупредить, – ворчит Эфир и механическим жестом заправляет прядь волос за ухо, затем садится и упирается ладонями в колени, подается вперед, рассматривая траву под ногами. Почему-то поднимать взгляд на Чжун Ли – невозмутимого, практически равнодушного Чжун Ли – не хочется. – Посмотрел бы я, как мне пришлось бы объясняться перед тобой после воскрешения.       – Ты совсем ничего не помнишь? – уточняет Чжун Ли, и в его голосе не слышно и отзвука лишних эмоций.       Эфир качает головой. Тейват оказывается местом куда более опасным, чем казалось поначалу, и он наполнен смертью что в земле, что в небесах: от смерти никуда не деться, не скрыться и не убежать, это он уже успел уяснить. Но для него становится неприятным открытием, насколько часто он умирает, да еще и на глазах остальных. Будь рядом Люмин, она бы не удивилась; они были бессмертными с рождения, их тела могли регенерировать с завидной скоростью и отличались особенной прочностью, но столкновение с Безымянной богиней отняло бóльшую часть сил Эфира – и очень странным образом сняло естественную защиту.       Ту, которая в мельчайших деталях заставляла запоминать собственные смерти, и ту, которая не давала окружающим запечатлеть подробности его смерти, – обе почему-то пропали. Теперь Эфир не помнил, как умирал, зато об этом прекрасно помнили другие.       И осознал это Эфир только недавно. Благо, хватило ума поделиться догадками с Чжун Ли.       – Тебя разрубило пополам топором митачурла, – любезно делится Чжун Ли. Эфир возмущенно морщит нос: он не знает, как, но силы надо вернуть любой ценой. – Это было неприятное зрелище. Пожалуй, даже хорошо, что ты ничего не запомнил.       – Так я никогда не смогу научиться на собственных ошибках, – вздыхает Эфир, поднимаясь на ноги, и потягивается. В спине что-то хрустит, и он блаженно прикрывает глаза. Ему нравится ощущать каждую клеточку своего тела, но то, что это тело опять недавно померло, ему совсем не по душе.       – Я могу рассказать, как все случилось. Во всех деталях, – невозмутимо предлагает Чжун Ли.       Да он абсолютно серьезен, вдруг понимает Эфир. Ну да, божеству шести тысяч лет отроду минимум не привыкать видеть самые мерзкие и неприятные смерти. Мало ли, чего он там за всю свою жизнь повидать успел, Эфир тоже многому стал свидетелем.       – Только… пожалуйста, Эфир, постарайся больше не умирать, – неожиданно добавляет Чжун Ли. Он по-прежнему выглядит монолитно спокойным и сдержанным, но Эфир вдруг замечает и скорбную складку около губ, и мрачный взгляд янтарных глаз, и напряженный, едва заметный наклон головы.       И все понимает.       Назад.       Взволнованное, испуганное лицо Джин – первое, что видит Эфир. В нежном солнечном свете, сочащемся сквозь листву, видно, как влажно блестят ее щеки. Серо-голубые глаза полны тревоги и страдания, и сердце Эфира сжимается: он опять причинил боль человеку, которому дорог и который дорог ему.       – Я думала, ты не очнешься, – хрипло говорит Джин, смаргивает слезы, и Эфир ловит их пальцем, стирая с подбородка. Он лежит головой у нее на коленях, телом на траве; Джин шмыгает носом и утирает влагу со щек. Непоколебимая и уверенная в себе, сейчас она выглядит разбитой. – Будь я быстрее… тебе бы не пришлось…       Она проглатывает окончание фразы и тихо стонет, прикрывая рот ладонью, и в этом звуке столько боли, что Эфир практически глохнет. Он так и смотрит на Джин снизу вверх, не отводя взгляда, и вслепую находит ладонь, лежащую у него в волосах. Джин делает судорожный дрожащий вдох, затем запрокидывает голову – явно пытается успокоиться.       Джин сильная, уверенная в себе и решительная, она много работает и всегда знает, что делать. И Эфир с затаенным страхом надеется, что не надломил ее, такую цельную и крепкую, одной своей смертью.       Ему нужно путешествовать в одиночестве, ни к кому не привязываться и ни с кем не общаться, не поддерживать связь; он приносит окружающим столько боли, что даже не может помыслить. Если он будет оставаться рядом с теми, кем дорожит, то в итоге лишь заставит их страдать.       Люди ломаются очень быстро – это он уяснил не в одном и даже не в двух мирах, и каждое искаженное горечью потери лицо в Тейвате тому очередное подтверждение. Люди теряют близких и любимых, а после распадаются на части следом – такова их природа, и зачастую это неизбежно. Нужно просто… отстраниться от них, даже если все существо протестует; умирая в очередной раз, Эфир воскреснет и никого не потревожит.       Все просто. Решение очевидно.       Но Джин словно что-то чувствует. Она крепче сжимает руку Эфира, переплетает с ним пальцы и наконец-то опускает голову. Джин выглядит изможденной, но смотрит проницательно и цепко, будто заглядывает в душу и читает все потаенные мысли, даже самые-самые сокровенные, спрятанные в самых дальних уголках сознания.       – Эфир, – произносит Джин шепотом, затем негромко прочищает горло и склоняется чуть ниже. – Мне кажется, ты задумал очередную глупость.       Эфир кривовато, неловко улыбается, пойманный с поличным. Возможно, это у Джин такая профдеформация – чувствовать приближение очередной проблемы и предотвращать ее появление.       – Будет лучше, если некоторое время я проведу вдали ото всех. Пока не разберусь, как избавиться… от этого, – практически честно отвечает Эфир, глядя Джин в глаза. Та щурится и поджимает губы, по бледным щекам ходят желваки. – Мои смерти разрушают вас, Джин. Я бы и врагу не пожелал увидеть гибель своего друга и товарища, не говоря уже… о тех, кого я встретил здесь, в Тейвате.       Джин некоторое время молчит. Ветер треплет светлые волосы, собранные в высокий хвост, играется с челкой. Она выглядит осунувшейся и глубоко скорбящей; Эфиру это не по душе, и он лишь в очередной раз убеждается в правильности своего решения.       – В первую очередь ты должен понять, как ценна твоя жизнь, – наконец говорит она и переводит взгляд в небо. Эфир смотрит на нее снизу вверх и гадает, как же он умер на этот раз. – Любая жизнь ценна, кому бы она ни принадлежала. Жизнь обретает еще большую ценность с числом созданных связей: со знакомыми, друзьями, товарищами. С любимыми. Я знала о том, что ты воскреснешь. Ты сам мне об этом сказал. Но даже с этим знанием видеть твою смерть мне было тяжело. Очень тяжело, Эфир.       Сильные пальцы, затянутые в кожаные перчатки, на мгновение крепче сжимают его ладонь, а затем отпускают. Джин снова переводит взгляд на Эфира.       – Пожалуйста, подумай о том, что ты не можешь продолжать неразумно жертвовать собой, – глухо произносит она. Черты ее лица снова искажает боль, Джин прикрывает глаза и испускает дрожащий вздох. По ней видно, как тяжело ей даются слова, но Эфир все равно не смеет ее прервать. Возможно, это то знание, которым он никогда не обладал. – Умерев, люди не воскреснут. Потеряв близкого, люди будут скорбеть. Ты умрешь и воскреснешь, но от этого я не буду переживать твою смерть легче, понимаешь?       Джин срывается на крик, затем замолкает, видимо, стараясь взять себя в руки, а после кладет ладонь на щеку Эфира. Она снова плачет.       – Береги себя. Ты должен беречь себя, Эфир, ты слышишь меня? – спрашивает Джин, крупная слеза срывается с ее щеки и падает Эфиру на лоб.       Горячая капля, кажется, прожигает кожу насквозь.       – Я понял, – едва слышно говорит Эфир и смотрит в небо. Высокое, далекое небо, равнодушное ко всем страданиям. Небо, когда-то бывшее его домом. – Я тебя услышал.       Тейват его ненавидит, раз пытается всеми силами избавиться, да еще и столь очевидными методами. Эфир – посторонний, инородный элемент, а от таких принято избавляться – именно поэтому мир пытается убить его, да так, чтобы с концами.       Но Эфир не привык сдаваться просто так.       Он еще поборется за место под солнцем.       Назад.