Солнце, что тоже являлось звездой

Тянь любил космос. Для него тот был неким спасением от груза, что упал на его плечи ещё в утробе матери. Это бесконечное полотно над его головой делилось каким-то пугающим уютом. Но дело было далеко не в нём. Каким бы ни был этот чернильный океан, ему никогда не сравниться с полем цветущих звёзд. Они цвели и пахли теплом, который мог почувствовать лишь Тянь. И даже среди всего многообразия дроблённого янтаря, расстилавшегося медовыми осколками в бесконечной пустоте, всегда был тот, что кричал о своём присутствии ярче всех. Этот кусочек был той самой драгоценностью, что так хотели иметь различные богатеи. Те дивились его красотой, его слегка неровными краями, и даже не понимали, что огранён тот был своим трудом. Старания, неудачи и бесконечные попытки измениться растворялись в сжирающей мгле, показывая лишь до боли яркий блеск. Свет завораживал и заставлял желать. Желать его, желать владения, желать алчности. Желать до побеления в костяшках. Желать настолько, чтобы быть готовым забыть себя. Оно завораживало, поглощало, опьяняло. И, однажды, этот дурманящий камешек был сжат в чей-то холодной ладони. Ладони, что была покрыта кровью. Ладони, что не знала ни жалости, ни сострадания. И ладонь всё сжимала драгоценность, сжимала, дабы показать своё господство. Сжимала, пока та не треснула. И более не была нужна звезда, чей вид неполноценен. Лишь чёрное молчание не оставляло, так благосклонно сжав пальцы на гортани. Не отпускало, не давало упасть, не давало раствориться в собственной пустоте. Держало, так и не поняв, что звезда не сделала ни вдоха. Тянь любил космос. Любил, пока не нашёл его в болезненных разводах на коже Мо. Тёмные пятна разливались неровными кляксами на теле парня, что делал вид, словно их нет, словно это и правда пятна, которые можно оттереть простой салфеткой. А те лишь злобно напоминали о себе при случайном соприкосновении с чем-либо. «Чем-либо» в частых случаях являлись пальцы Тяня. Он водил ими по контурам размытых следов, будто веря в то, что они способны исцелить, забрать эту боль себе. Но сколько ни води, тёмно-синие оттенки не станут светлее. На теле рыжего парня не наступит рассвет, что разгонит чёрную мглу, нагло присвоившую себе довольно большие территории. Рассвет не наступит, ведь сам Мо был похож на солнце, греющее, на первый взгляд жгучими, лучами. Солнце, которое не могло согреть себя. Солнце, что только и могло забирать эту ледяную пустоту, заполняя ею себя. Солнце, что тоже являлось звездой. Звездой, которую так хотел поймать Тянь. Его руки были холодными. Но этот холод не обжигал, лишь успокаивал. Его холод мог помочь лишь жару спящего парня напротив. И Тянь это понимал, а может просто хотел верить. Верить в то, что в его объятиях не задохнётся самый дорогой для него человек. Не издаст свой последний хриплый вздох, который навсегда осядет в черепной коробке Тяня. А парню, со взглядом бездонной дыры, ничего и не останется делать, кроме как медленно сходить с ума изо дня в день от собственной беспомощности. А пока, лишь тянущаяся тишина заполняла комнату, пробираясь сквозь кожу ближе к рёбрам, давя на сердце и заставляя его биться тяжёлым набатом, хоть как-то разбавляя оную. Двое парней лежали в одной кровати. Не было ни привычной ругани, ни дружеских потасовок. Лишь они, ночь и боль, так глубоко осевшая внутри каждого. И у каждого она была своя, как бы один из них ни хотел бы забрать чужую. Тянь ненавидел космос. Ненавидел его мёртвое естество, что ранило своим существованием. Тяжёлый вздох разрезал тёмную тишину. Два уголька, обрамлённых в хрустальную оболочку смотрели прямо перед собой, безмолвно крича о чём-то непонятном. Ладонь скользнула по чужой спине, придерживая, словно боясь того, что та могла исчезнуть. Пересохшие губы почти неосязаемо коснулись изувеченной шеи. —Не дай себя задушить, Мо Гуань Шань.— еле слышимо сказанные в никуда слова медленно растворились. А Тянь наконец сомкнул глаза, на время оставляя тягостные мысли. Скоро рассвет.