Лондон 1946-го

Лондон в сорок шестом был похож больше на странное большое почти-кладбище. Как сильно квартиры и дома, которые остались без хозяев и уцелели после бомбежек, были похожи на склепы больше, чем на пространства, где мог бы жить человек. Это было своего рода благословением для подобных Кэйе и Дилюку. Есть где схорониться, пока светит солнце, пусть и через тучи и туман. Менее опасным все равно для них светлое время суток не становилось. Только если не зашторено абсолютно каждое окно в доме. Да так, что сложно вообще понять, что на улице за время суток. Если бы этот странный внутренний будильник не срабатывал в Альберихе, благодаря которому он всегда безошибочно оживал (а иначе его пробуждение не назовешь — посмотришь на спящего, так от трупа не отличишь. Холодный, не дышит, ни движения), то он бы, честно сказать, не смог бы сказать, что там за окном. Вот уж действительно спрятались в склепе. Тем надежнее. Вот и в этот раз выбираясь из подвала, а затем пройдя коридором и в комнату, бывшую, вероятно, кабинетом, потому что тут и книжные полки тебе, правда, книг на них и не осталось почти, и стол письменный, стул, Альберих на секунду задумывается, а не сломалось ли что в нем, и не проснулся ли он днем. Кроме наглухо задернутых штор и обстановки, не менялось еще кое-что. Дилюк. Честно сказать, смотреть на него уже было больно. Он сидел на этом несчастном кресле неизменно уже который день. Кэйа каждый раз заходит сюда, и видит его все там же, за столом, над картами, своими дневниками, опустивши голову. Плечи напряжены, из уха по шее тянется кровавый след, на рубашке тоже пятна. — Ты снова не спал днем? — спрашивает Альберих, проходя мимо книжных полок, задевая корешки кончиками пальцев. Он уже успел выучить, какая книга тут где стоит. Вот Гюго, вот Диккенс, а вот Шарлотта Бронте. Он знает, что Рагнвиндр, конечно, не спал. Вампиры не кровоточат просто так. А бодрствовать вместе с солнцем им природой не позволено. Однако Дилюк продолжал упрямо себя изводить. — Нет, — коротко отвечает Дилюк. Звучит уставше. И выглядит так, словно прежнего его взяли, выпотрошили, вынув всю радость жизни и оставив только его дурацкое упрямство и непоколебимую веру в своего создателя, и так и оставили, — у меня есть дела поважнее, — добавляет вдруг Рагнвиндр, а затем оборачивается к Альбериху, и тот невольно вздрагивает, видя все измождение, написанное на лице брата истинно трупной бледностью и осунутостью, и только над темными синяками на него сверкают два красных, полных решимости глаза, — а ты мог бы мне помочь. — Я пытаюсь, — отвечает Альберих, и его сердце не бьется, конечно, но он готов поклясться, что ему не показалось, что оно так болезненно сжимается, до скрипа зубов, в его груди, когда Рагнвиндр поджимает губы, сжимает руки в кулаки, и во всей этой решимости становится видно все его отчаянье. Кэйа знает, что он злится на собственное бессилие. И он не может его утешить, потому что все, что делает, действительно бессмысленно, — я пытаюсь помочь тебе не угробить себя, — говорит он полушепотом, оказываясь у Дилюка за спиной. Альберих кладет руки ему на плечи, сжимает их, целует его в макушку и утыкается носом в пушистые вихры. — Я о другом, — вздыхает Рагнвиндр, кладя руку поверх Кэйиной. И сжимая ее. Цепляясь. Как утопающий. В сути, он такой и есть. Тонет в своей печали и упрямстве, только словно не хочет, чтобы его из этого вытаскивали, — помоги мне с поисками Крепуса, — он просит, а затем указывает на карту одной рукой, в записи в дневнике другой, — мне кажется, мы можем найти след в Эдинбурге. Наверняка там-то что-то будет. Там его родовой замок. И там он нашел меня. Нам стоит… — Тебе стоит остановиться, Дилюк. Слова звучат слишком громко даже для самого Альбериха. Словно он издал не человеческий голос, а звук громче всех взрывов, гремевших в течение этих пяти лет вместе взятых. И Кэйа отходит от брата, хмурится, складывает руки на груди, и пытается не напрягаться, когда это самое напряжение почти осязаемо в воздухе. Дилюк поворачивается к нему всем телом, сам мрачнее тучи, недоверчивый и словно потерянный. — В каком это смысле? Он наш создатель, Кэйа. Не только мой. Твой тоже. Он спас тебя тогда. И пять сотен лет был рядом. Слова Дилюка звучат надрывно. Отчаянно. Озлобленно, скорбно, все вместе, так болезненно. И Кэйа видит, как в уголках его глаз собираются кровавые слезы, слышит, как хрустит древесина спинки стула, которую Рагнвиндр сжимает пальцами. Да, Кэйа знает его и Крепуса уже пять веков, все время рядом. Дилюк был его братом, отцом, сыном, другом, любовью, а Крепус был его создателем. Его отцом, братом, другом, наставником, спасителем, почти господом богом некоторое время, но чем дальше шло время, тем более Кэйа с ним сближался. Узнавал. И понимал, что от господа в нем нет ничего, кроме возможности спасти тех, кого он хочет спасти. И то его делает скорее святым, чем богом. Для Дилюка же… Что ж, Альберих никогда не видел такой преданности. Не поверил бы в жизни, что такое может быть на свете, если бы не увидел своими глазами младшего Рагнвиндра. Ни один церковник не верит в господа, как Дилюк верит в Крепуса. Возможно, потому что в отличие от их бога, своего он видел каждодневно, обнимал, пил с ним из одного человека, получил от его крови вечную жизнь. И нет собаки, которая была бы так верна хозяину, как верен Дилюк Крепусу. Наверное, если бы создатель сказал ему, что он может выйти на солнце и не чувствовать боли, он бы вышел и принял свою смерть, веря, что боли-то и нет. Другое дело, что Крепус дорожил своими созданиями пуще любого дракона, охраняющего свои сокровища. И сам бы дал всадить в себя кол, если бы это спасло Кэйю или Дилюка. Только вот в начале двадцатых их создатель исчез. Словно его никогда и не было. Ни записки, ни одной живой и не очень души, которая что-то бы о нем слышала. Просто одной ночью встав из гробов, Кэйа и Дилюк обнаружили, что кроме них никого нет. И этого ощущения в груди, которое связывало их с Крепусом, за которое он их тянул, когда призывал к себе, тоже не было. Они оба ощутили себя покинутыми. С горькой печалью где-то у корня языка, Кэйа последовал за Дилюком, когда тот ринулся искать своего создателя. Тогда Кэйа тосковал. Скучал. И уже тогда, каждый раз когда он наблюдал, как яростно Дилюк проносится по миру, как безжалостно убивает каждого, кто мог бы хотя бы в теории что-то знать о Крепусе, он начал задумываться. Сомневаться. И предполагать. — С тобой и того дольше, Дилюк. Ты не думал, что, возможно, он это сделал ради нас? Ради тебя. Кэйа поправляет себя. Потому что именно так он думает. Наверное, именно так оно и есть. Чем дольше он был рядом с Крепусом, чем больше узнавал его, чем меньше божественного, и больше человеческого, вернее, человечного в нем он видел, тем больше он понимал, что и зачем говорил его создатель. Ему больше тысячи лет. Альберих не может предположить, сколько на самом деле, но точно за этим числом, и это древнейшее создание, которое он пока встречал за свои пять сотен лет жизни. И чем дольше живет он сам, тем легче предположить, насколько наперед Крепус знал некоторые вещи, насколько многое понимал с одного взгляда. И сейчас Кэйа смотрит на Дилюка и с одного взгляда сам понимает, почему их создатель ушел. Ради блага своего драгоценного дитя. Чтобы Дилюк мог выжить в мире, в котором не будет его бога. В реальном мире. — Что ты сказал? — Дилюк переспрашивает, медленно поднимаясь со стула. Исподлобья смотрит на Кэйю, неверяще и зло. Он злится. Праведно и горячо. Но дает Альбериху шанс отступить. Отделаться меньшей кровью. Он не догадывается, что Альберих дал бы до последней капли осушить себя, если бы это действительно могло спасти его брата. Дилюк не представляет, как Кэйа его любит, и не верит, что из этой любви и говорит это. Это ранит. Но раны на них заживают быстрее, чем на любой псине. Дилюк слишком ослеплен собственным обожанием, обращенным к его создателю. Поэтому Альберих вздыхает. И говорит опять. — Он хотел уйти. И не хочет, чтобы ты его искал. Голос Альбериха мягкий. Но уверенный. Ни одно словно не дрогнуло. Он никогда не осознавал настолько ясно, что слова должны быть сказаны. Никогда не было так сильно противоречивое желание и нежелание одновременно их озвучить, причем оба они рождены одним знанием. Одним чувством. — Ты хоть, блять, понимаешь, что несешь?! — Рагнвиндр резко срывается на крик. Рычащий, надрывный, полный ярости. Он выпускает клыки, не контролируя собственные чувства, и Кэйа реагирует инстинктивно, сам обнажает их, сжимая руки в кулаки. — Кто-то из нас должен. Неужели ты настолько ослеплен любовью к нему, что не видишь?! — Альберих тоже повышает голос. Он пытается докричаться до брата. Дилюк же пытается запихнуть слова Альбериха ему обратно в глотку. Рагнвиндр рычит, прежде чем ринуться к Кэйе. Человеческий глаз не смог бы уследить за его движениями, когда он впивается пальцами в шею Альбериха, впечатывает его в стену, разбивая его телом книжные полки. Дерево ломается с громким хрустом, книги валятся с грохотом, сыпятся к их ногам, и Альберих рад, что никакая деревяшка не умудрилась впиться ему между ребер. Только где-то в руку, в бедро. И руки брата на его шее, одна ложится ему на плечо, вжимает в стену, до хруста костей, и Альберих издает хрип, смотрит на Рагнвиндра все равно неотрывно. Мертвенное лицо, но внутри такая живая ярость. Он не спал много суток. Питался, но не столько, сколько ему бы следовало. Он ослаблен, и даже с тем, что он старше Кэйи, тот мог бы с легкостью его оттолкнуть, прижать сам, обездвижить, но он не станет. На нем заживет все, если не всадить кол в грудь. Но как бы Дилюк на него ни злился, Альберих знает, что до этого не дойдет. Потому что с тем, как как он любит брата, брат любит и его, только сейчас ему больно. Просто больно. Отчаянно. Бессильно. Поэтому у Кэйи нет никакого желания причинять еще больше боли, тем более его и так измученному телу. — Он бы никогда, слышишь, никогда не бросил бы нас. Да как ты, блять смеешь даже думать об этом? — он говорит, рычит шепчет, так яростно, болезненно, — он наш создатель и он любит нас. Он любит меня. Он бы меня не покинул. Кэйа поднимает руку, сжимает запястье Дилюка, и тот сопротивляется, шипит, но Кэйа заставляет его убрать руку с его горла, чтобы иметь возможность говорить. — Он любит тебя, — хрипло говорит он в ответ, так и держа в тисках руку брата, — поэтому и ушел. Чтобы ты научился жить без него. Кэйа знает, что прав. Наверное, где-то в глубине души и Дилюк, знает это, иначе бы слезы не катились уродливыми красными струями из его глаз, когда он рычит, хватает Кэцю за волосы на затылке, сжимает их, смотрит на него умоляюще. Словно моля замолчать. — Если ты так правда думаешь, то ты нихуя не узнал его, — рычит он. Рыдает. А Кэйа молчит. Стоит посреди обломков несчастного книжного шкафа даже когда Дилюк отпускает его, отходит и опускается снова на стул, обессиленный, а затем издает страшный крик. От него у Кэйи холодеет внутри. Холоднее, чем он уже и так есть. В нем боль. Много боли. Злость, обида. И Кэйа не смеет подойти к нему, только смотрит, и чувствует, как тепловатые струи текут по его собственным щекам. Но не может ничего сказать. — Если ты не со мной, то ты против меня, — категорично отрезает Дилюк. Его тон не терпит возражений. Это ультиматум. Казалось бы, за многие века отучаешься бросаться такими словами. Только кажется. И Кэйа даже не может что-то сказать против, — если ты сдался, ты предал его. И меня. А вот эти слова ранят уже Кэйю. Он делает шаг вперед, тянется к Дилюку, и словно ему в глотку пихнули камень, у него нет сил сказать что-то кроме: — Дилюк, твою налево. — Съеби, — отрезает Дилюк. Обессиленно. Тихо. Не поднимая на него взгляда, — куда подальше, Кэйа Альберих. Отсюда и из моей жизни. Навсегда. Человеческое «навсегда» — это то, чем может бросаться кто угодно. Их клятвы провести вечность вместе ничего не стоят в сравнении с «навсегда» Кэйи и Дилюка. Их вечность длиною в многие тысячи человеческих жизнях. При лучших исходах до конца этого мира. Поэтому слышать от Дилюка это слово так страшно. Но Альберих не спорит. Он стоит еще где-то с минуту над Рагнвиндром, а затем касается его волос, поглаживает, ласково. мягко, запоминает их мягкость. Навсегда. Дилюк недвижим. Как статуя. — Прощай, Рагнвиндр, — говорит он. Тихо. Пораженно. Но так нужно. Дилюк тонет. Идет ко дну. И утащит Кэйю. Он просто не сможет его вытащить. Он не сможет соревноваться с живым божеством. *** Лондон в сорок шестом был похож больше на странное большое почти-кладбище. Для Кэйи он становится мавзолеем. Гробницей веры, надежды и частички самого себя, которую он оставил в том разгромленном доме, уходя от единственного существа, которому он мог доверять и которое любил. Теперь он один. Только в отличие от Дилюка он может это пережить. Он может отпустить. Эта рана глубока, но, что ж, в его распоряжении целая вечность. Рано или поздно заживет. Только для этого ему надо самому жить. А в гробнице такого не сыщешь. Его корабль отбывает от пристани. И впереди Франция. Знакомая вдоль и поперек, и только пытающаяся ожить после перенесенного ужаса. А позади — кладбище-Лондон.