соседи

накахара всегда был привыкшим к одиночеству, всегда готовил на одного, всегда спал у батареи, всегда ворчал себе под нос, когда что-то не получалось, и всегда недолюбливал осаму дазая. особенно тогда, когда и без того надоевшего на лекциях одногруппника подселили к нему в комнату. и что, что он был там один с двумя пустующими кроватями? ему и без соседей было комфортно жить. без таких соседей. *** когда дазай не встаёт по будильнику и не отвечает на вопросы чуи, тот даже слегка радуется — спокойный и тихий день без назойливого соседа, так ведь? но когда он возвращается в тёмную комнату, где осаму даже не поменял положения в кровати, становится уже не так радостно. и когда лоб шатена оказывается до странного горячим, тоже. чуя уже знает, что нужно делать в таких ситуациях — столько ведь жил один и выздоравливал собственными силами, но когда невозможно яркая улыбка дазая сменяется на крайне болезненное выражение лица и покрасневшие щёки, это уже не кажется таким лёгким. накахаре пора бы просто признать, что он не привык заботиться о ком-то, особенно если этот кто-то — его ужасный сосед. через какое-то время осаму уже окружён и лекарствами, и чаем, и даже откуда-то взявшимся куриным бульоном, вероятнее всего, являвшимся передачкой от кого-нибудь, кого очень сильно заботит здоровье этого придурка. и ведь даже странно, что не от чуи. шатен, успевший за несколько минут, даже будучи в таком состоянии, раз двадцать спросить, не отравлен ли чай и правильные ли таблетки лежат на прикроватной тумбочке, очень нервирует, но какое-то странное и неподходящее волнение внутри притупляет все остальные реакции. волнение? если чуя когда-нибудь признает, что он волнуется за своего соседа, мир схлопнется. поэтому, сейчас в разы удобнее просто это отрицать. действительно ужасный день наконец подходит к концу, когда температура осаму, только лишь благодаря невероятной заботе накахары, наконец спадает, а сам он даже понемногу начинает выглядеть здоровее. чуя слишком сильно прикусывает себе язык при мысли, что он несказанно этому рад. и он почти разворачивается, чтобы лечь к себе в кровать, пожелать бинтованному придурку не сдохнуть ночью и уснуть, как слышит самую абсурдную вещь в своей жизни, не подходящую по своей абсурдности даже дазаю. — когда я болел в детстве, мама перед сном целовала меня в лоб, — и улыбается так хитро, словно лис. — чего, блять? — ну, мне стоило попробовать, — а хитрая улыбка никуда не девается даже тогда, когда тот прикрывает глаза. *** накахара ни за что не сознается в том, что ему где-то в глубине души приятна компания дазая и что без него в комнате как минимум скучно, холодно и неуютно, а дазай скроет от всех то, что чувствовал лёгкое прикосновение губ к своему лбу, а ещё то, что температура в этот момент, кажется, снова поднялась.