Жертва

      Сарби привычно улыбнулась гостям и пожелала приятного времяпрепровождения, задерживая взгляд на прямой спине высокого господина, облачённого в элегантный чёрный костюм. Её девичье сердце всегда испытывало трепет, стоило этому джентльмену появиться на пороге ресторана, и к щекам приливала кровь, предательски окрашивая пунцовым. Когда-то он спас ей жизнь, а теперь она хотела бы помочь ему обелить запачканную журналистами и слухами репутацию, но что она могла сделать против огромного города, убеждённого в виновности этого человека? Бесконечная схватка с ветром, как сказал бы он, знакомо улыбнувшись уголком губ. Сарби знала о его магии и отсутствии браслета, который обязан носить каждый скельм, но именно этими силами он излечил её, вывел из организма яд и поставил на ноги, чтобы она могла радоваться летним дням и смотреть, как опадают жёлтые листья. Она попробовала жизнь после болезни и этот вкус надолго засел в ней, не позволяя стараниям доктора пропасть даром, ведь, как говорил Мортем Барас, он вылечил её не для хандры и меланхолии.       Сегодня её спаситель был не один, — удивительно, но не неожиданно было увидеть подле него наследницу Пиранов, знаменитую Аннет, за чьей рукой охотились многие джентльмены Иддгильского региона и даже за его пределами. Красота, манеры, безупречный вкус — это всё сочеталось в одной женщине, создав истинное произведение искусства. И Сарби понимала, что пусть они не подходят друг к другу, совершенно разные и далёкие, но лучшей партии для такого человека было просто не найти. А взгляд, которым она смотрела всякий раз на Мортема, был полон любви и неподдельного, пьянящего обожания.       Их дуэт разбила та несносная гостья, что заняла столик, зарезервированный господином Барасом, не поддавшись просьбам Сарби пересесть на свободный. Надменность, нахальство и саркастичность отравляли речь этой дамы, смешиваясь с дерзостью, которую она проявляла не только к ней, но к мисс Пиран. «Любовница?» — подумала Сарби, наблюдая за тем, как выскочившая навстречу незнакомка набросилась коршуном на Мортема Бараса. Тот был удивительно спокоен, как и всегда, вежлив и немногословен, доброжелательно отвёл двух недовольных женщин за свой стол, завёл разговор, отрывки которого едва различимыми откликами доходили до Сарби. Она могла безучастно наблюдать, надеясь на благоразумие каждой из спутниц господина, и даже позволила себе облегчённо выдохнуть, когда одна из них, — та непоседливая и ворчливая женщина, — покинула ресторан. Нет, это точно не любовница.       Сарби смахнула невидимую пыль с меню и искоса бросила взгляд на единственных посетителей «Ассари». Их залы наполнялись наполовину ближе к вечеру, когда в других ресторанах, имевших славу, куда лучше, заканчивались посадочные места, некоторые оседали за круглыми столиками семейного ресторанчика. И пусть часть уходила довольной, отмечая удивительное меню и великолепное обслуживание вышколенных официантов, этого было недостаточно, чтобы смыть с себя пятно грязных слухов. Мортем Барас оказался тем постоянным гостем, который на протяжении последних трёх лет приходил в обеденный час и изредка вечером. Всегда один, окутанный тайнами и мрачной атмосферой, он садился за любимый столик в дальней части ресторана, заказывал новые лёгкие блюда и неспешно наслаждался тишиной и покоем, а вечером — живой музыкой. Оставлял щедрые чаевые, спрашивал о здоровье матушки и сестёр, скупо улыбался пунцовым щекам Сарби и прощался, чтобы на следующий день ровно в тоже время явиться к ним пообедать.       Он всегда ей казался неприступным и отчуждённым, как густой лес, покрывавший одинокий скалистый утёс — со своими тайнами и одиночеством, шлейфом тянущимися за высокой фигурой господина Бараса, оттого весьма удивилась явившемуся в прошлый раз констеблю и их скорому уходу в компании друг друга. Неужели у Мортема Бараса проблемы с полицией? Это из-за тех странных убийств женщин? Стоит ли верить им? Но вот он вновь здесь, уже со спутницей, и сердце Сарби смогло успокоиться, хоть и сжималось от горестной ревности. Дочь владелицы маленького ресторана не чета сыну генерал-губарнатора.       Мелодичные колокольчик оповестил о новом госте, и Сарби, торопливо расправив подол платья, приветливо улыбнулась, разглядывая незнакомого ей молодого человека со всей сдержанностью. Невысокий миловидный юноша, чьи вьющиеся волосы были наспех собраны в небольшой хвост, огляделся по сторонам в поисках чего-то — или кого-то — и после обратил внимание на Сарби. Его грудь под светлой рубашкой тяжело вздымалась, сам он взволновано поджимал губы, мечась взглядом, будто пытаясь убедить собственное сомнение, что попал в нужное место. Сарби слегка склонила голову набок, отмечая россыпь маленьких рыжеватых веснушек, делающих и без того нежное лицо гостя если не женственным, то уж точно приятным глазу с лёгкой полнотой щёк, делавших лицо округлым.       — Чем я могу вам помочь, сэр?       Он вдруг вздрогнул, повернулся к Сарби и удивлённо моргнул, словно впервые увидел её.       — П-простите, — заговорил взволновано, торопливо, теребя манжету рубашки. — Здесь ли господин Б-барас? М-Мортем Барас.       Неожиданно застеснявшийся при имени одного из сыновей генерал-губернатора, уставился в пол, избегая взгляда чистых светлых глаз, то ли стыдясь собственного вопроса, то ли боясь за душу вместе с невинностью, которые дьяволица в лице Сарби украдёт, но к этому добавились пунцовые щёки. Он так отчаянно стеснялся, утопая в собственной неуверенности, что его на какое-то мгновение стало жаль, и Сарби бросила взгляд на дальний столик, где сидел господин Барас в компании мисс Пиран. Кем приходился этот юноша? Соперник за сердце госпожи Аннет? Его давний, но робкий друг? Пациент, которому вдруг потребовалась помощь? Сарби прикусила внутреннюю часть щеки, раздумывая над решением: выпроводить гостя или разрушить уединение господина Бараса. И выдохнула:       — Я провожу вас.       Безымянный юноша облегчённо улыбнулся, поблагодарил и последовал за ней, робко оглядывая интерьер, задержав взгляд на картине, — настоящее панно в широкой тяжеловесной позолоченной раме — он замедлил шаг. Сарби обернулась, проследовала за его взглядом и улыбнулась: ещё при живом отце матушка заказала у одного малоизвестного художника картину, что могла бы украшать пустующую стену, куда не вписывалось ни одно известное Риверану произведение искусства, даже вышедшее из-под кисти такого маститого творца, как Фебоса Стага, отца печально известного Морна Стага. По словам матери, тот художник пробыл за границей империи много лет, путешествовал по диким краям и неприветливым землям, он был умён и по-житейски мудр, видел волшебство Северы и пил из одной пиалы с могучими арусами, а сопровождал его помощник, вечно закутанный с головы до самых ног позолоченными, но всё же тканями. Была ли это правда или нет, но, как итог, на стене «Ассари» теперь красовалась «Жертвенность Хасны», где юная, едва переступившая детские годы святая, заливая всё мягким светом, протягивала людям, бродившим во тьме, сердце, отданное ради их свободы, и над её непокрытой головой ярко сияла корона восхода, а у ног склонялись первые хаснниты — те, кто позже создаст Орден Милости и разнесёт учения юной святой во все концы империи.       Глядя на это панно, можно было почувствовать себя ничтожной, но частичкой происходящего, притронуться к великому событию, ощутить тепло пожертвованного сердца. И Сарби всегда нравилось, выудив парочку спокойных минут после закрытия ресторана, сесть напротив и погрузиться в историю.       Сейчас она увидела столь знакомый взгляд и поняла — он вернётся, захочет увидеть Хасну ещё раз, ощутить исходящее от мягких мазков кисти тепло.       — Господин, госпожа, — она прервала Аннет, совершенно не изменившись в лице на недовольство мисс Пиран, и указала на гостя. — Прошу извинить, но господина Бараса спрашивает молодой джентельмен.       — Это снова вы, — сморщив носик, опередила выгнувшего бровь в удивлении Мортема Аннет. — Не можете без Мортема отличить голову от ног у пациента?       — Н-нет, — залившись краской выдавил гость и по увлажнившемуся взгляду стало понятно, как сильно его задело это замечание. Сарби почувствовала укол жалости. — Я х-хотел бы поговорить с…       — Так говорите! Что вы блеете, будто провинившаяся чернь? Вы мужчина, где ваше достоинство?       — Уверяю, оно у него есть, — Мортем Барас не сводил взгляда с залитого стыдливым румянцем лица, совершенно не обращая внимания на свою спутницу. — Я просил Рихарда уведомлять незамедлительно о любых важных событиях, происходящих в моё отсутствие. Боюсь, наше время подошло к завершению, Аннет, я провожу вас.       Если она и была возмущена, то тут же растаяла, стоило господину Барасу подать руку, помогая девушке выйти из-за стола, галантно придерживая и терпеливо сохраняя молчание на бесконечный поток слов, льющийся из её очаровательного рта. «Не такого уж и очаровательного» — подумалось Сарби, впервые заметившей несовершенство в той, кем сначала восхищалась. Всё, начиная от платья и заканчивая лицом, было для неё обычным, посредственным, лишённым ореола достоинства, будто некая сила сдёрнула с глаз Сарби вуаль, обнажая таящееся уродство.       Господин Барас вернулся спустя несколько минут и чувствовал себя явно лучше, чем при беседе с мисс Пиран. Он сел за убранный столик, пригласил господина Рихарда присоединиться и кивнул Сарби. На пунцовом лице расцвела улыбка, пробивающаяся сквозь старательно держащуюся маску серьёзности — смятение и благодарность? Он тоже чувствовал трепет возле господина Бараса? Сарби отвела взгляд и постаралась успокоить колотящееся сердце. У неё не было шансов, для Мортема она оставалась маленькой девочкой, сгоравшей от жара и болезни в маленькой комнате родительского дома. И почему судьба бывает такой жестокой?       — Вы хотели о чём-то поговорить, Гавел, — Мортем упёрся взглядом в ассистента, заставив того занервничать сильнее.       — Да, сэр, — он сглотнул, стискивая пальцами ткань разложенной на коленях салфетки. — С-сегодня со мной встретился г-господин Хасс из столичного…       — Имбирный чай с мятой и корицей, — Мортем жестом остановил Гавела в момент появления официанта, но от предложенного меню отказался. — Вам что-нибудь заказать?       Ассистент поджал губы и хотел было отказаться, смутившись, как старший близнец дополнил заказ, не дождавшись ответа:       — Кусок вишнёвого тарта и вторую кружку чая. Я правильно помню, Гавел, вы, вроде, любите вишню?       — Д-да, сэр, — и прикусил нижнюю губу, отведя взгляд, надеясь не показаться круглым идиотом от распирающего его счастья, что столь незначительная деталь была учтена человеком, холодным, как Свирепое море.       Это было в прошлом году, когда Гавел наткнулся на сочную вишню, выставленную на торговом лотке во время Большой риверанской ярмарки. Крупную, налившуюся цветом и глянцем, отражая в каплях воды искры солнца, и просто не мог пройти мимо. Он умел готовить, — научился у матери и кухарки, что работала на их семью, — но особенно ему удавались десерты и пироги, которые нахваливал каждый гость. Тогда Рихарду пришла мысль, что почему бы не испечь что-то особенное для того, кто занял его сердце? Он провозился на кухне весь день, отсыпая и отмеряя муку и вишню, месил тесто, выжидал, лепил незамысловатые фигурки и украшения, тщательно выверял количество начинки, сахара, соли, представляя, как господин Барас улыбнётся, попробовав кусочек. На следующее утро он принёс большой кусок пирога в кабинет, оставил на рабочем столе Мортема и ушёл со списком дел, ожидавшим его там же, а внутри колотилось от волнения и радости сердце. Только, к его огорчению, вернувшись под вечер, он увидел, как оставленный господину Барасу пирог доедал Морн Стаг, довольно щурясь и нахваливая ту леди, что решила порадовать его друга таким великолепием. Тогда-то Рихард Гавел во второй раз почувствовал вкус разбитых надежд.       — Почему вы больше не готовите? — неожиданно спросил его Мортем, глядя в красное лицо ассистента. — Тот пирог, что вы оставили на моём столе, был весьма неплох.       Сердце ёкнуло, замерло в нерешительности, и забилось с такой скоростью, что вот-вот могло выпрыгнуть из груди прямо в руки сидящего напротив господина. То, что Гавел всё это время вспоминал, как досадную ошибку, вцепившуюся стыдом в память, оказалось неправильно понятой картиной? И Рихард утёр влажные ресницы пальцами, собирая выступившие слёзы, чувствуя огромную радость, весной распустившуюся в душе.       — Я приготовлю ещё, сэр, — и широкая благодарная улыбка осветило веснушечье лицо.       — Так о чём вы говорили с мистером Хассом?       Гавел вобрал в себя воздух, медленно выдохнул, успокаиваясь:       — Он спрашивал про ваше присутствие на работе и отсутствие в момент убийства. Ещё его интересовала ваша внерабочая практика.       Мортем сжал губы в тонкую линию.       — Надеюсь, вы не стали умалчивать и недоговаривать?       — Н-нет, сэр, я ответил на все интересующие мистера Хасса вопросы. П-правда, я честно признался, что… — он запнулся, стыдливо опустил глаза и робко продолжил. — …не знал о в-вашей связи с г-господином Ш-Штормвиндом… Простите, сэр…       — Судя по вашему пунцовому лицу, связь упоминалась отнюдь не дружеская.       Гавел молился всем святым в надежде, что сейчас под его стулом разверзнется алчущая пасть Бездны и он сгинет в ней, спасаясь от неминуемого ответа на столь деликатный вопрос. Мортем Барас не был праведником, не был добряком и бессребреником, но к каждой жизни, которую спасал, относился как к настоящему сокровищу. И столь громкая фамилия обязывала такого выдающегося человека обзавестись прекрасной женой и примерными детьми, чьи портреты висели бы в гостинной в тяжёлых рамах из дорогой породы. У Гавела не было и шанса раскрыть томящиеся в груди чувства, не получив в ответ желчь и остроты, которыми Мортем Барас защищался и атаковал каждого. И сегодня, затронув то, что ему не следовало бы знать, а лучше заткнуть уши и прогнать навязчивого сыщика, Гавел почувствовал страх и вину. Он слышал толки, о которых шептались в стенах больницы, видел Морна Стага лично, когда тот изредка навещал друга, но даже с ним господин Барас был холоден и отчуждён. Или это на глазах невольной публики, а на деле, в особняке, в спальне хозяина… Гавел мотнул головой, прогоняя вновь вспыхнувшую перед глазами картину развалившегося на шёлковых простынях Мортема, чьи длинные волосы разметались по разгорячённому, обласканному телу и белым золотом отливали на пальцах лежащего рядом Стага. Себя Гавел никогда не представлял в подобной близости — ни опыта, ни фантазии, ни красивого тела, чтобы без стыда обнажиться перед чужими глазами. Что говорить о характере.       — В скольких убийствах он меня подозревает?       Гавел наморщил лоб, пытаясь припомнить весь разговор, отгоняя яркую картину шёлковых простыней.       — Во всех, я так думаю. Упоминалось, что вы… скельм.       — Takksh, — зло выплюнул Морт, затем позволил официанту расставить блюда и уйти, продолжил. — Он угрожал вам?       — Нет, сэр, — Гавел наклонился ближе к дымящейся чашке, втянул аромат и нерешительно взялся за десертную ложечку. — Сэр, позвольте спросить… То, о чём говорил господин Хасс, правда?..       Он боязливо сжался, готовый услышать крики и брань, очередную угрозу выгнать взашей с письмом к отцу о позорном поведении Рихарда, представляя, как сейчас краснеет от гнева холёное лицо Мортема, но тот выдержал долгую паузу и спокойно ответил:       — Я знаю о ваших чувствах, Гавел, их не так сложно распознать.       — П-простите, с-сэр?       — Вы же понимаете насколько это мерзко? Что, по-вашему, должен испытать мужчина, когда узнаёт, что в него влюблён другой?       — Отвращение, с-сэр… Простите, я…       — Вас интересует не приходится ли Эрон любовником, но я знаю, насколько вы, Гавел, далеки от слухов. И то, как ваши руки тянутся к моим волосам, как смотрите, думая, что я не замечаю, с каким бережным трепетом храните единственный подарок. Волнуетесь, отводите глаза, заикаетесь и думаете, что не смогу отличить поведение идиота от поведения влюблённого идиота. Вы влюблены, Гавел. И я ничуть не удивлён, что своим объектом юношеской пылкости выбрали личность, диаметрально противоположную вам.       Изящная тонкая ложечка звякнула о фарфор, выпав из ослабевших пальцев замершего в ужасе молодого ассистента. Он смотрел на неё и видел размытый слезами силуэт, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту к собственной глупости. Спросить о таком, как у него хватило смелости и почему именно про это, а не что-то полезное? Идиот! Дурак!       Нужно извиниться, уйти и самому подать прошение на перевод в родной город, где о его позоре никто не будет знать, а он спрячет подальше свои чувства, от которых одни беды. Уродец, мерзавец, отвратительный мальчишка, проявивший дурное отношение к тому, кто столько для него сделал и столько дал. Рихард Гавел — самый жалкий из всех людей, которого не стоит щадить. Он с трудом разлепил дрожащие губы, когда Мортем продолжил:       — Вы не откажетесь от этих чувств. Они согревают вас, утешают, вы находите силы приходить ко мне в кабинет только из-за них, каждый раз терпя придирки.       — Вы очень хороший наставник, сэр…       — Не настолько, раз допустил подобное. Чего вы желаете, Гавел? Поцелуя? Или мечтаете одинокими ночами о телесной близости? Представляете, как моя ладонь скользит по вашей коже, сжимает ваши волосы, как бьётся моё сердце, когда прижимаю вас к груди в объятиях. Или жаркую страсть?       — С-сэр…       — Но даже, будь ваши желания взаимны, я не могу дать всё это, — голос господина Бараса вдруг стал тише, доверительнее, и удивлённый Гавел поднял взгляд, видя перед собой впервые открывшегося человека, позволившего услышать то, чего не знал никто из окружения Мортема. — Моё сердце, как и душа, принадлежат другому. И поэтому всё, что в моих силах, — сделать из вас человека выдающегося, наставить на верный путь. Вы должны научиться ценить себя, Рихард. Тем более, я не могу защищать вас вечно от чьих-то нападок, а после утешать.       — Мне к-кажется, я не с-смогу, с-сэр… — Гавел шмыгнул носом и тут же смутился ещё больше.       — Прекратите это драматическое представление, вы — прекрасный врач, в вашей голове множество знаний, ваши руки тверды, вы исполнительны, не теряетесь в отчаянных ситуациях, совершенствуетесь. И не мягкое сердце мешает вам стать мне равным, а ваше стремление к другому делу. Вы изучаете медицину из-за отца и чувства вины за смерть старшего брата, я прав? Он тоже был полевым медиком, но погиб, и теперь вы — единственный сын, который должен унаследовать фамильное дело. Но сами мечтаете о другом. О чём же, Гавел? Служить, защищать и раскрывать преступления? Зачитываетесь этими книгами о двух детективах, пока выдаётся свободная минута, анализируете все мои заметки со вскрытий, делаете пометки на листах, которые я нахожу в разных частях кабинета. И всё же, я врач, а не детектив, мои знания вам не особо-то и нужны, но вот мой брат… Если вы желаете, я поговорю с ним, он решит выйдет из вас что-то или же нет.       Рихард Гавел ахнул, прикрыл округлившийся рот рукой, глядя мокрыми глазами на спокойное лицо сидящего напротив наставника, едва сдерживаясь от разрывающих его чувств. Он почти не дышал, опасаясь проснуться и узнать что всё, что сейчас произошло, — сон, ужасный и в тоже время прекрасный своей искренностью. Но нет, Мортем Барас отпил свой ароматный чай, поставил с лёгким звоном чашку на блюдце и терпеливо ждал. Впервые он выглядел иначе: умиротворённым, открытым и честным, лишённым едких слов, оголив свою глубоко спрятанную часть истинного Мортема Бараса — человечность.       — Вы п-правда это м-можете?       — Я лишь могу дать вам шанс, но всё остальное будет зависеть от вас, Рихард. Что же касается ваших чувств, то я не могу на них ответить, как и изувечить ваше нежное сердце близостью физической. Вы не первый, кому я отказываю, но единственный, кого я ограждаю от самого себя. Поверьте, союз с таким человеком не принесёт добра. Я плохой пример для подражания, иначе вам придётся пройти долгий путь, чтобы стать хоть немного похожим на меня. Долгий, тернистый и до ужаса отвратительный. Вы можете потерять себя, пока идёте к этой цели, стать другим, совершенно бесчувственным, лишённым желаний и страстей, — Мортем вновь взял чашку и спрятал в ней улыбку. — Я не могу этого допустить.       Дальнейшие полчаса они провели в тишине, покуда молодой ассистент не доест вишнёвый тарт и не насладится успевшим остыть чаем. Гавел не хотел нарушать хрупкую связь, появившуюся между ним и наставником, Мортем же наслаждался собственными мыслями, скользя задумчивым взглядом по пустым соседним столикам, стрельчатым окнам — памятникам древней, давно ушедшей старины, избегая единственное место во всём ресторане — панно. Оно тянуло к себе, восторгало, дарило надежду, но Мортем чувствовал лишь отторжение, смешанное с неприязнью. Жертвовать сердцем ради слабых, беспомощных существ, которые увязли во тьме по собственной воле, — не это ли признак столь возвышенной, но столь критикуемой любви к чрезмерной самонадеянности? Возвеличивать себя, как спасителя, в надежде, что жертва не окажется напрасной и даже не знать, к чему приведёт столь благородная жертвенность.       Внутри что-то отозвалось, вздыбилось, сопротивляясь потоку мыслей, и Мортем, прикрыв глаза, прислушался. Он давно лишился привычки вести бессмысленный разговор с душой, что делила с ним тело, не способная отвечать, но всякий раз замечал, как его нелюбовь ко всему святому сброду вызывает в ней лёгкую дрожь недовольства. Если бы она могла говорить, то о чём бы они вели беседы? Может, о тех чувствах, которые отравляют Мортема, стоит ему увидеть близнеца, услышать его голос, вдохнуть терпкий аромат дыма, вишни и кожи, опутавший фигуру обер-лейтенанта. Или о том, как он подчиняется наитию и помогает неуклюжим констеблям и робким ассистентам. Где здесь его желания, а где чужие? Сколько лет он несёт в себе это бремя, не имея возможности поделиться подобными мыслями с кем-то ещё в надежде не стать презираемым лишь за чувства, которые испытывает, но не проявляет? Мортем коснулся лба, легонько провёл вниз по спинке носа и открыл глаза, встречаясь с вопросительным взглядом Гавела, уже доевшим свой десерт и отставившим пустую чашку.       — Мне нужно ещё кое о чём вас попросить, Рихард, — тот сдержано кивнул, чуть подавшись вперёд. Теперь-то, после обещания поговорить с Валентином, он готов исполнить почти любую просьбу своего наставника. Податливый, доверчивый, наивный. Сердце болезненно кольнуло. — Замените меня на несколько дней в больнице. Я знаю, что вы вполне способны проводить одиночные осмотры и даже ставить диагнозы. К тому же будет вам хорошей практикой.       — Хорошо, сэр, — кончик языка показался меж губ и обвёл контуры, увлажняя тёмный цвет, который Мортем заметил впервые за столько лет их совместной работы.       Они поднялись из-за стола и не отпуская из силков льдистых радужек, Барас сократил дистанцию в два шага, оказавшись неприлично близко к замершему Гавелу, что перестал дышать, взволнованно глядя на спокойное лицо наставника, и скользнул большим пальцем по уголку рта, стирая каплю вишнёвого конфитюра. Он видел, как румянец залил светлые щёки Рихарда и тот задохнулся от переполняющего чувства то ли благодарности, то ли любви, трансформировавшейся в пылкую страсть, накрывшую с головой, но наблюдать за ним в этот момент было, если не забавно, то особенно приятно. Нет, здесь не было злого умысла, игры на нежных чувствах, что с трепетом хранил в сердце молодой ассистент, но Мортем будто питался этим, в какой-то момент представляя себя на месте влюблённого идиота в нелепых, но в весьма милых ситуациях. То, чего он был лишён, с лихвой компенсировал Гавел. Быть неуклюжим, робким, воодушевлённым, стеснительным, испытывать трепет и нежность, не превращая в порочную страсть и тёмные желания — истинная любовь, которую приписывают той, что смотрела на них со стены ресторана. Той, которую Мортем ненавидел.       — Ч-что мне говорить, если вас б-будут спрашивать? — ещё борясь со смущением, Гавел торопливо вытер губы салфеткой.       — Что я вынужден отсутствовать и теперь вы отвечаете за моих пациентов. Если возникнут какие-то проблемы, предложите поговорить с Гором Пираном, этого хватит остудить пыл некоторых.       Гавел вновь кивнул. Они вышли на улицу, успев попрощаться с Сарби, и теперь, глядя на залитый закатным солнцем город, Мортем чувствовал себя определённо лучше. Он взглянул на поддёрнутое закатом небо, напоминавшее полотно одержимого художника, исступлённо смешивающего гранатово-алый с оттенками синего, жирными мазками нанося последний на полотно, залитое огненным закатом. Солнце, отживая очередной день, медленно клонилось к ломаной линии горизонта, одаривая мир последними часами мягкого света, унося с собой дневные заботы и укутывая с сумеречную шаль с первыми проклюнувшимися звёздами. Спрятанный между перьевых облаков лик убывающей луны уже не напоминал бледную тень, наливаясь силой, и Мортем почувствовал лёгкую тревогу, словно из тенистых аллей на него смотрел опасный зверь, затаившийся в глуби вечерних сумерек. Всё внутри близнеца натянулось тугой тетивой, кровь заструилась по венам и артериям, ускоряя сердце, накапливавшее отозвавшуюся на привкус волнения магию, что легонько покалывала подушечки пальцев. Шум несмазанных осей, цокот копыт, ругань и перепалки, житейские разговоры и мелочные сплетни, тяжело дышавшие паровые котлы, катавшие по выщербленной брусчатке шарики дети, заливаясь задорным смехом и хныча при очередной неудаче — всё сплелось в невообразимую уличную симфонию отвратительнейшего исполнения. Яркие ароматы цветов, что приносил с собой ветер, разбавлялись тонкой вонью лошадиного навоза и старого мусора, в котором копошились вместе с крысами и собаками безумцы и бедняки, грохоча мятыми банками, пустыми бутылками и выискивая ещё не тронутые первыми цветами плесени объедками. И если Херцкрайсе ещё можно было назвать районом приятным и благополучным, где полиция бдительно следила за покоем его жителей, то последующие районы уже утопали в удивительном смешении бедности и богатства. Разве что Холм Барасов оставался недостижимым Хрустальным городом для большинства риверанцев, сияя огнями расположившихся на его склоне особняков самых богатых семейств. И пусть среди них не было Пиранов, предпочитавших жить за городом, подальше от городской суеты, хоть Мортем и знал, что это было обусловлено страхом новых революций и слишком близко подобравшейся войной, и Штормвиндов, осевших на границе Херцкрайсе, холм всё равно являлся главной жемчужиной.       — Господин Барас, — перед Мортемом остановилась женщина, чьи тёмные волосы были аккуратно убраны под выбеленный чепчик, а изящность фигуры подчёркивало чёрное платье служанки. Она присела в книксене. — Добрый вечер.       — Миссис Барно, — близнец коротко кивнул в ответ.       От её теплого, полного нежности взгляда всегда становилось спокойно, будто ласковая тётушка приглядывает за проказливым чадом, пока матушка занята важными делами. Любившая одинаково всех сыновей Лоркана Бараса, она всегда была готова приютить и выслушать каждого, дать совет, утешить и подбодрить, хоть и являлась невидимой для хозяев прислугой. Именно её доброта и спокойная нежность, не идущая от корысти, а от сердца, заставила Мортема проникнуться уважением к этой женщине. Он не говорил ей этого, не выказывал почтения больше, чем остальным, но всегда подбирал слова так, чтобы лишить их привычного яда. Если бы их с Като мать была жива по сей день, она была бы такой же, как миссис Барно: умиротворённой, чуткой, мудрой женщиной.       — Вам дали выходной? — не ожидая от себя самого вдруг поинтересовался Мортем.       — Ох, — выдохнула она и мягко улыбнулась. — Нет, господин, я вышла на рынок забрать то, что заказывала пару дней назад у господина Форэ.       — Разве он не мог доставить сразу в особняк?       — Мог, но сделал бы это завтра утром, — она вдруг смутилась, опустила взгляд и Мортем почувствовал беспокойство. — Честно сказать, я задумывала маленький сюрприз для вас и вашего брата, господин.       — Позвольте узнать какой же?       Она поджала губы, сжимая в руках набитую чем-то корзину, накрытую платком от чужих глаз и пыли, и всё в её напряжённой фигуре говорило о сожалении за обронённые слова. Тревога усилилась, накалилась, будто сунутый в печь кусок металла, но он не торопил.       — Я слышала от миссис Рац, что ваша матушка пекла чудесные джугоссовые печенья, — она приподняла край платка и Мортем увидел сочные, налитые ярким жёлто-красным цветом плоды, вспоминая казалось бы забытый вкус детства.       Велана Барас не только создала чудесный сад, являвшийся одним из чудес Риверана, но и имела множество талантов, один из которых — баловать своих прекрасных сыновей собственной выпечкой. Едва ли не каждое утро она занимала кухню и сама месила тесто, давила джугоссовые плоды, смешивала, придавала форму и запекала, позволяя горничным и кухаркам лишь чистить, резать и не мешаться, пока она руководит процессом. Сладкий запах наполнял не только кухню, но и доносился до гостинной, куда спускались сонные братья. Беззаботные солнечные дни — вот что вспомнил Мортем, глядя на маленькую тайну миссис Барно, которую он так легко раскрыл. Почти двадцать лет никто не смел вспоминать Велану Барас, о ней запрещалось говорить, её вещи были почти все уничтожены по приказу генерал-губернатора, и единственное, с чем не смог совладать Лоркан Барас из-за жадности — сад, который было дороже выкорчевать, чем продолжать за ним ухаживать. Часть наследия, состоящее из записей, набросков, клочков бумаги с зарисовками, наспех записанными идеями, спас Мортем, большую же слуги сожгли, и кто-то даже осмелился пошутить, что горят они также, как и сама хозяйка. Бедный конюх, на нём подросший Мортем впервые опробывал свои силы, переступив грань.       Что-то внутри Мортема отозвалось на это простое проявление заботы, и он сам не мог понять было ли это раздражение из-за попытки напомнить о матери, которую не вернуть, или же благодарность за трогательную заботу.       — Из этого выйдет чудесный сюрприз, — уголки губ тронула скупая улыбка. — Като будет счастлив.       Напряжённость, с которой миссис Барно ожидала вердикт от Мортема, спала и готовившаяся к худшему женщина позволила себе посветлеть лицом, благодарно опустив взгляд.       — Тогда мне стоит поспешить, — она обернулась назад и впервые Мортем заметил стоявшего в нескольких шагах Ивера, нагруженного купленными вещами, явно следовавшего за миссис Барно. — Тебе не тяжело, Ив?       Ив… Мало кто осмеливался заговорить с бастардом, как с другом, ещё меньше было тех, кто обращал на него внимание. Его презирали, ненавидели, прогоняли, шпыняли, за его спиной шептались и расплетали клубок слухов, а ведь его происхождение было таким же, как у большинства — добрый господин проникся скромностью юной служанки и приласкал в собственных покоях. В этом было явно меньше грязи, чем в женщине, родившей близнецов и уличённой в связи с шайдерами, но все сознательно выбрали для своего презрения слабейшего из семьи Барас. И вдруг в этом жестоком мире злости и бесчеловечности оказывается миссис Барно, которой было плевать кем приходился бастард и чью мать сожгли на костре, она любила всех сыновей Лоркана Бараса одинаково. Удивительная женщина, само воплощение Хасны, не иначе.       — Нет, миссис Барно, — тёмные, полные тоски глаза Ивера, напоминавшие два холодных бездонных колодца, уставились на Мортема и что-то в них оживилось. Губы, готовые были произнести имя брата, сжались.       Он взглянул за плечо близнеца, заметил Гавела и вдруг помрачнел, опустив подбородок к груди. От этого и без того грубое лицо бастарда стало напоминать маску недовольного хулигана, нашедшего новую жертву, и сзади Мортема послышался взволнованный вздох.       — И часто вы берёте с собой моего брата? — поинтересовался Мортем, не сводя взгляда с Ивера, наблюдая за каждой эмоцией на его лице.       — Это случается весьма редко, господин. К сожалению, Ивер бывает слишком занят и мне приходится брать с собой Идриха с его бесконечными жалобами, — она тяжело вздохнула и тихо добавила. — Будто он не может хоть раз оставить их дома… Ваш брат — чудесный человек, господин.       Она повернулась к Иверу и одарила благодарной улыбкой, отчего загорелые щёки бастарда потемнели от румянца.       — Но я и так вас задержала на непростительно долгое время. Прошу простить меня, господин Барас, — она вновь присела в книксене и направилась дальше по улице.       Ивер двинулся следом и, оказавшись рядом с Мортемом, осмелился посмотреть в холодные глаза, надеясь увидеть в них толику радости, которую испытал он вместе с волнением и неожиданным страхом от этой внезапной встречи. Он едва удержался, чтобы не освободить руку и не коснуться Мортема, но стоявший рядом с ним молодой человек заметил бы это, заставив испытать близнеца неловкость, а подобное тот не любил. Они разминулись, так и не сказав друг другу слов, и опустивший голову Ивер уткнулся взглядом в серую пыльную брусчатку.       — Это ваш брат? — с сомнением произнёс Гавел и тут же бросил испуганный взгляд на Мортема.       — Мой брат сейчас занят неким важным делом, — губы Мортема скривились, стоило ему вспомнить развернувшуюся сцену в палате принца, он сделал вдох, медленно выдохнул и ответил более спокойно. — Это лишь порченая кровь Барасов, Гавел, не более.