Роковая находка

Пространство вокруг осело пеплом под ногами зрителей и туманом клубилось где-то у пола. Не прошло ни секунды, ни минуты, время осыпалось как песок сквозь пальцы, отдаваясь тяжестью где-то в костях, каждый вдох давался с трудом. В лёгких всё ещё оседали запах озона, сырой болотной гнили и чужой крови. Мышцы потряхивало, на спине оставалось ощущение жгучего электричества. Цзянгуэн опустила руки. Струны гуциня затихли, лишь тихо дребезжа под кончиками пальцев, удерживающих последнюю ноту. Она тяжело выдохнула, переводя взгляд на зал. В её глазах не было ни гнева, ни жалости — только холодная, выстраданная ясность проводника. — Далее будет сложнее, — голос прозвучал тихо, но отозвался в каждой кости, как камень, упавший в колодец. — Пока душа расколота, она не может вытолкнуть нас целиком. Но с каждым найденным осколком её воля будет крепнуть. Это не прогноз. Это закон. До сих пор ни одна душа не оказывалась в подобном положении, а мы — впервые нарушили её границы без спроса. Никто из нас здесь не желанный гость. Он не даст разрешения. Он будет давить, путать, пытаться разорвать нить любым способом. И чем ближе мы к целостности, тем сильнее будет отторжение. — Но госпожа, — нервно подала голос дочь главы Хэн. — Мы и сами не можем покинуть это место. Неужели Вэй Усянь не понимает, что мы заперты здесь вместе? — Это последнее, что его волнует, — отрезала Цзянгуэн, не поднимая глаз от гуциня. — Он не давал нам права входить в его память. Ни единого. Мы вторглись насильно. А теперь хотите, чтобы хозяин дома любезно распахнул двери? — Да бросьте, — фыркнул глава Ло, нервно теребя пояс. — Можно подумать, мы в этом виноваты. Мы лишь хотим понять! — Понимаете? — Цзянгуэн медленно подняла голову. Взгляд её был тяжёлым, как свинец. — Я кричала? Я устраивала перепалку? Я сбивала мелодию, роняя нить в бескрайнюю бездну? Она обвела взглядом глав. Кто-то отвёл глаза, кто-то покраснел, кто-то сжал челюсти. — Мы здесь не из-за моей болтливости. Мы здесь, потому что ваши возгласы порвали мембрану между мирами. Пока мы в связи, держите эмоции при себе. Паника — это пища для его боли. Чем громче вы кричите, тем сильнее он будет пытаться вас вышвырнуть. Вернётесь в реальный мир — хоть стены сносите. Но здесь тишина — это не просьба. Это условие выживания. — Да где хотим, там и разговариваем! — вскинулся один из младших глав, явно из свиты Цзинь. — И с каких пор дочь бессмертной покрывает отступника? Это ли не аморально? — Аморально — превращать совет кланов в базарную площадь и судить мёртвого, не зная цены, которую он платил, — голос Цзянгуэн стал ледяным. — Я здесь не для суда. Я здесь, чтобы собрать осколки. И пока вы не научитесь выдерживать чужую боль без крика, вы будете лишь кормить его сопротивление и сами же от этого страдать. Цзинь Гуаншань лишь брезгливо поморщился, откидываясь на подушку. Рядом мадам Цзинь тихо поднялась с места. Её движения были плавными, но когда она «случайно» сделала шаг назад, каблук туфли с силой вдавился в колено мужа. Цзинь Гуаншань зашипел, скривившись от боли, и бросил на жену укоризненный взгляд. Та лишь склонила голову, изобразив самое невинное недоумение, будто не понимала, что могло так огорчить её супруга. В зале повисло тяжёлое молчание. Не то, что дарит покой, а то, что остаётся после шторма: воздух всё ещё дрожал от невидимых разрядов, а в костях оседал чужой холод. Цзыдянь на пальце Цзян Чэна едва заметно потрескивал, выпуская остатки напряжения. Лань Ванцзи не шелохнулся, но пальцы, скрытые в широких рукавах, медленно разжимались, будто оттаивали. — Думаю, нам всем следует привести мысли в порядок, — голос Цзинь Гуанъяо прозвучал ровно, с той самой обволакивающей вежливостью, которая не вызывала ни у кого желания спорить. — Золотые ядра истощены. Если мы продолжим в таком состоянии, связь разорвётся сама, и последствия будут непредсказуемы. Лань Сичэнь встретил его взгляд и ласково кивнул. В его глазах читалась та самая искренняя забота, что годами застилала ему глаза. Нэ Минцзюэ даже не повернул головы. Его тяжёлый взгляд был прикован к застывшим свечам в центре зала, но мысли, острые, как лезвие Бася, уже вели параллель. Два парня, выросшие как сорняки на каменистой почве. Но где Мэн Яо с первого шага учился извиваться, подстраиваться, выходить сухим из любой воды, там Вэй Усянь, даже в тринадцать лет, уже стоял прямо. В нём не было этой липкой выживательской изворотливости. Была только та самая упрямая, почти детская вера в то, что честь и долг важнее собственных коленей. Даже Нэ Минцзюэ, не склонный к сантиментам, видел эту разницу. А Лань Сичэнь… Лань Сичэнь всё ещё видел в Цзинь Гуанъяо лишь младшего брата, нуждающегося в защите. Слепота, рождённая не зрением, а сердцем. Дневник в руках Цзянгуэн тихо пульсировал. Алая лента на обложке согрелась, но киноварные руны не погасли. Душа не успокаивалась. Она лишь делала вдох перед следующим шагом. И все в зале понимали: дальше будет легче. Но не спокойнее. Все разошлись по комнатам. В покоях Лань Сичэня воздух казался плотным, пропитанным эхом только что пережитой боли. Цзинь Лин уже уснул у бабушки, а Цзян Чэн не находил себе места. Он мерил шагами ханьши, пурпурные полы тихо шуршали по половицам. Лань Сичэнь сидел на подушке у низкого столика, спина прямая, как всегда. В руках — чашка с давно остывшим чаем. Ни единой лишней складки на одежде, но в глазах, обращённых к бродящему мужчине, читалась усталость. — А-Чен, — голос Сичэня прозвучал тихо, без укора. — От того, что ты ходишь из стороны в сторону, решение не найдётся. Только сам изведёшься. Цзян Чэн резко остановился. Кулаки сжались до побелевших костяшек. — Это отвратительно. И неправильно, — он говорил сквозь зубы, не поднимая глаз. — Нам изначально не стоило сюда лезть. Или хотя бы… не при всех. Сичэнь медленно отставил чашку. Фарфор тихо стукнул о дерево. — Я думаю, мы все извлечём из этого урок. Возможно, действительно есть что-то, что он утаивал. Если это так — мы обязаны знать. Ради справедливости. Цзян Чэн замер посреди комнаты. Он смотрел на свои руки, медленно сжимая и разжимая пальцы, будто пытаясь стряхнуть с них невидимую липкую грязь. — Мы не должны были этого делать, — сказал он. Голос прозвучал глухо, без привычной желчи. — Прошлое уже не изменить, А-Чэн. Но, возможно, это шанс расставить все точки над «и». Ради справедливости. Ради тех, кто остался. Цзян Чэн резко вскинул на него глаза. В его взгляде было столько неприкрытого отвращения, что Сичэнь невольно напрягся. — Справедливости? — переспросил Цзян Чэн, и уголок его рта дёрнулся в кривой, недоброй усмешке. — Мы полезли не в архивы, Сичэнь. Мы полезли в его голову. Его воспоминания, мысли и чувства. И ты хочешь говорить о справедливости, пока мы сидим здесь и жрём его воспоминания? Сичэнь помолчал. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, скрытые в широких рукавах, предательски дрогнули. — Я не знаю, как ещё помочь Ванцзи, — тихо ответил он. — И тебе. Цзян Чэн не ответил. Только медленно выдохнул. И впервые за вечер его плечи чуть опустились. Он опустился за стол и взял в руки вторую фарфоровую чашку с чаем. Сделав глоток он скривился. — Годы идут, а ваш этот отвар я как и раньше терпеть не могу… — Настолько плохо? — Ты к этому привыкший, я — нет.

***

Двери цзынши закрылись беззвучно, обрубая весь мир до этой комнаты. А-Юань не хотел покидать Лань Ванцзи, потому старший не мог ничего сделать кроме как оставить мальчика в своих покоях. Оно не мудрено — в той долине где обучают детей время тоже застыло, оставлять среди них Лань Юаня было слишком. Всё равно что остаться спать в погребальном доме среди сотен кукол, взгляд которых всегда прикован к тебе. А-Юань весь день носил с собой чёрного пушистика, в то время как белый лишь вальяжно шествовал рядом (с определённой кроличьей грацией). Кролик был только рад факту того что его носят на руках и ему не приходится лишний раз двигать лапами. Сняв ботиночки и верхние одежды, Лань Юань сел на кровать и сонно потёр глаза. — Устал? — спросил Лань Ванцзи плотно закрывая окна. Организм ребёнка истощился, ему нужен был сон, а с таким солнцем за окном уснуть очень тяжело. — Немного. Старейшина Цзян сделала нам с А-Лином рыбный суп, — пробормотал мальчик наполовину уже засыпая. — А ещё кролики играли со мной. Лань Ванцзи медленно опустился на колени, чтобы оказаться с ребёнком на одном уровне. Движения были плавными, выверенными, будто он боялся спугнуть не только ребёнка, но и тишину, которая наконец дала ему выдохнуть. Он потрепал сына по голове и сказал: — Ты поел, это хорошо, — его голос был хриплым, поскольку разговоры его были редки и весьма кратки. Если бы об этом узнал дядя, он бы начал нравоучение на тему того, что убийство на территории Облачных Глубин запрещено. Но А-Юань был ребёнком, растущим организмом нуждающимся в разной пище, и мясе с рыбой в том числе. Зачастую дети клана Лань очень бледны и болезненны, потому как для них хоть и есть послабления, но не большие. Зачастую детям давали рыбу, и то раз в неделю. Основной же рацион это пресные овощи, орехи, зелень, корни, из сладкого фрукты и изредка — мёд. — Засыпай. Время позднее. — Тогда где луна? Это из-за того что всё застыло? — полусонно он смотрел на родителя, сжимая в руке край его ханьфу. — Госпожа бессмертная сказала что мир спит. А я не сплю потому что рядом со мной оказались они, — он кивнул в сторону кроликов которые умывали друг друга, тоже готовясь ко сну. Лань Ванцзи прикрыл глаза и кивнул. — Время следует за теми, в ком ещё теплится жизненный свет. Он не стал объяснять про пограничье, про осколки души, про принудительный резонанс, который выворачивал внутренности наизнанку. А-Юань не нуждался в этом. Ему нужно было только одно: знать, что он в безопасности. Лань Ванцзи накрыл мальчика тонким одеялом, поправив край у плеча. А-Юань сразу же свернулся калачиком, уткнувшись носом в складки ткани. Дыхание выровнялось. Стало ровным, без тени того липкого ужаса, что ещё недавно вибрировал в белом пространстве зала. Лань Ванцзи сел на циновку в позу для медитаций и задумался, прикрывая глаза. Его пальцы, скрытые в рукаве, мелко дрожали. Не от холода. От тяжести знания. Пять лет он звал в пустоту. Пять лет наказывал себя молчанием, правилами, дисциплиной, считая свою любовь падением. А в памяти, которую они только что прожили, не было места падению. Был голод. Был холод. Был мальчик, считавший трещины на стене, чтобы не сойти с ума от собственной «инструментальности». Был тот, кто шагнул за грань, в бездну, следуя одному ему ведомым принципам. В этом был весь Вэй Ин. Его Вэй Ин. Как бы нагло это не выглядело, но где-то глубоко в душе скреблось дерзкое желание заявить о том, что Вэй Усянь его. Но он не имел на это права. Вэй Усянь его отверг. Когда сознание заклинателей погрузилось в сон, аномалия не отпустила их. Душа Вэй Усяня, будучи «хозяйкой дома», не терпела вторжения и начала выталкивать наружу всё то, что зрители пытались подавить в себе. Лань Ванцзи снилось, что он снова в пещере Черепахи Губительницы. Но вместо монстра перед ним был Вэй Ин, который медленно превращался в пепел. «Ты не защитил меня, Лань Чжань. Ты просто смотрел», — шептал голос, и каждый звук был ударом кнута по его собственному сердцу. Он пытался схватить его за руку, но пальцы проходили сквозь дым. Цзян Чэн видел кошмар, где он снова стоит на руинах Пристани Лотоса. Вэй Ин стоял перед ним, но его глаза были пустыми, как у куклы. «Ты хотел, чтобы я был инструментом? Я стал им. Доволен?» — спрашивал он, и в руках у него была флейта, от которой исходил такой холод, что у Цзян Чэна застыла кровь в жилах. Нэ Хуайсан видел, как его брат, Не Минцзюэ, срывает с него маску и выбрасывает веер, называя его «ничтожеством, которое не смогло спасти даже друга». Каждый из них проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем и ощущением, что их собственные воспоминания были осквернены. В зале, где они собрались на следующий «день», царила атмосфера подавленности. Никто не решался заговорить первым. Они сидели, ссутулившись, не смея поднять глаз друг на друга. Цзянгуэн, чьё лицо было бледным, а руки заметно дрожали, медленно подняла гуцинь. — Вы видели, — сказала она, и её голос был лишён прежней строгости, в нём слышалась лишь усталость. — Душа не прощает вторжения. Она будет давить на ваши самые больные места. В глазах заклинателей уже читался страх. Страх перед тем, что дневник покажет им в следующий раз. — Продолжим, — прошептала она, и алая лента на дневнике вспыхнула, готовая открыть новую страницу. Алое свечение поглотило зал, и ощущение реальности вновь поплыло, уступая место чужому сознанию. Заклинатели затаили дыхание, готовые к новой боли, но вместо ледяного ужаса бездны перед их глазами раскинулась простая, залитая мягким солнечным светом комната. На деревянной кровати, свесив голову вниз так, что тёмные растрёпаные волосы почти касались пола, лежал Вэй Усянь. Он выглядел молодым, живым — совсем не тем измученным Старейшиной Илин, которого они видели в кошмарах ранее. В зубах он нетерпеливо сжимал деревянный кончик кисти, слегка покусывая его и глядя в чистый разворот дневника. — Ну и с чего мне начать? — пробормотал он вслух, резко переворачиваясь на спину и начиная кататься по всей кровати, сминая простыни и задирая ноги. — С чего люди вообще начинают дневники? «Сегодня я съел вкусный суп»? Нет, глупость какая… Он перекатился на бок, потом снова на живот, уткнувшись лицом в подушку, застонал от творческого мучения, а затем снова замер вниз головой, едва не сползая на пол. Наблюдавшие за этим заклинатели невольно замерли. Лань Ванцзи не сводил глаз с этого яркого, ещё не сломленного юноши. В груди заныло от осознания, сколько жизни и непосредственности было в этом человеке до того, как мир заставил его повзрослеть. Наконец Вэй Усянь принял более-менее сидячее положение, скрестив ноги. Его лицо на мгновение посерьёзнело. Он бережно обмакнул кисть в тушь и вывел первые неровные иероглифы. «Мои воспоминания о маме и папе похожи на старые выцветшие рисунки. Я почти не помню их лиц…» Перед глазами зрителей, словно сквозь лёгкую дымку, промелькнули обрывки чужих мыслей: молодая женщина со смеющимися глазами, сидящая на спине белого осла, сильные руки мужчины, подбрасывающие маленького мальчика вверх, запах сухой травы, дорожная пыль и смех. Всего лишь мгновения, но наполненные такой искренней, абсолютной любовью, что у некоторых в зале перехватило дыхание. «…но я точно помню, что мне никогда не было холодно рядом с ними. Даже когда мы спали на голой земле под звёздами. Мама всегда говорила: «А-Ин, помни только хорошее, и тогда твоя жизнь будет счастливой». Я стараюсь, мама. Правда». Вэй Усянь шмыгнул носом, на мгновение зажмурился, отгоняя грусть, и быстро перевернул страницу, не давая себе расклеиться. На его губах снова появилась тёплая, немного лукавая улыбка. «А потом дядя Цзян нашёл меня на тех улицах в Илин. И я попал в Пристань Лотоса». Картинка перед глазами заклинателей резко сменилась. Пространство вокруг наполнилось ароматом озёрной воды и лотосов, но атмосфера была далека от мирной. Перед зрителями предстал совсем маленький Вэй Ин — худой, в грязных лохмотьях, с диковатым, затравленным взглядом приёмыша. И маленький Цзян Чэн, который смотрел на нового жителя Пристани Лотоса с явной обидой, детской ревностью и слезами на глазах. Цзян Чэн в зале резко выпрямился, его пальцы до боли впились в ткань собственных одеяний. Он слишком хорошо помнил этот день. Помнил, как злился, что отец привёл в дом чужого мальчишку и заставил отдать любимых преданных щенков. На экране воспоминания маленький Цзян Чэн, плача от злости, буквально выталкивал маленького Вэй Ина из комнаты. — Уходи! Это моя комната! Мой папа! — кричал ребёнок, его лицо было пунцовым. — Если ты не уйдёшь, я натравлю на тебя собак! Я скажу, чтобы они пришли и покусали тебя! Слышишь?! Стоило маленькому Цзян Чэну выкрикнуть слово «собаки», как маленький Вэй Ин резко перестал дышать. Его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, а лицо мгновенно потеряло всякие краски, став мертвенно-бледным. Мальчик судорожно схватился за горло, словно ему не хватало воздуха, издал хриплый, задушенный писк и, спотыкаясь о собственные дрожащие ноги, в панике бросился в темноту двора. Лань Ванцзи болезненно сжал кулаки под широкими рукавами. Внутри него всё клокотало от острого желания защитить этого маленького напуганного мальчика, спрятать его от всего мира. Он бросил быстрый, ледяной взгляд на Цзян Чэна. Тот сидел бледный как полотно, не смея поднять глаз, кусая губы до крови. Память вела дальше. Маленький Вэй Ин еле взобравшись на одну из веток массивного дерева, попутно потеряв свой сапожок где-то внизу, дрожа от холода и содрогаясь от каждого шороха в темноте. Его маленькое сердечко готово было пробить грудную клетку. Внизу через какое-то время послышались лёгкие шаги и тихий голос Цзян Яньли. Она искала его. Выглянув из-за листвы он видел как сестра с фонариком осматривается по сторонам и поднимает взгляд наверх, от чего Усянь быстро прячется в ветвях. — А-Сянь, — позвала девочка. — Почему ты прячешься? Спускайся вниз. Через минуту молчания, послышалось тихое шуршание ткани. — У тебя с ноги слетел сапожок, они тебе велики? Хочешь новые? Мальчик тут же высунул голову из листвы, с выпученными глазами, словно совёнок из дупла. — Нет. Всё хорошо, они сидят по ноге, — а затем с тихим «ой» снова спрятался в кроне. — Спускайся. А-Чен очень волнуется и уже сам пожалел что сказал тебе подобное. Ну же. — Я не слезу. Там собаки, — захныкал юноша. — Здесь нету собак, А-Сянь, спускайся. Спустя ещё некоторое время уговоров, мальчик набрался смелости спуститься вниз, но когда залазил, он не предусматривал вариант того что ему придётся слезать. А по сему Янли решила что достаточно сильна, дабы поймать мальчика если тот просто… спрыгнет. Вышло сие действо весьма печально. Естественно Янли не сумела словить это перезревший жёлудь и тот рухнул прямо на неё, ещё и ударившись ногой о массивные корни дерева. Когда молодой господин жёлудь попытался слезть с сестры, его ногу прошило резкой болью и чуть сдвинувшись он упал на бок, хватаясь за ногу. Яньли с тихим кряхтением поднялась и осмотрела ногу Вэй Ина. В связи с плачевным состоянием конечности, девочке ничего не оставалось кроме как взгромоздить брата себе на спину и направиться в сторону дома. Какого же было их изумление, когда они услышали тихий плач и всхлипы из оврага. Посветив туда фонарём, они обнаружили там А-Чена, с большой шишкой на лбу. Маленький Цзян Чэн, быстро испугавшись собственного поступка, практически сразу выбежал за Вэй Ином, но того уже и след простыл. Малыш долго бродил по пристани погружающейся в ночную мглу, пока не свалился в этот злосчастный овраг. Цзян Яньли, ещё совсем девочка, нашла их обоих. Она не стала ругаться или звать взрослых. Вместо этого она опустилась на колени прямо в дорожную пыль, прижала к себе дрожащего Цзян Чена, бережно стирая слезы с его грязных щёк. А после тянула их на себе вплоть до их комнаты. Именно в этот день Цзян Чен дал обещание Вэй Ину что какие бы собаки не встали на их пути, тот сразу их отгонит прочь. Зрители увидели, как в памяти Вэй Усяня этот момент отпечатался как самое настоящее спасение. «Шицзе была такой маленькой, но умудрилась дотащить нас обоих до комнат, — строчки в дневнике ложились быстро, сбивчиво, но с такой теплотой, что она почти физически согревала зал. — Я висел у неё на спине, намертво вцепившись в шею, а А-Чэна она тащила за руку, хотя сама едва держалась на ногах и шаталась от усталости. Тогда я впервые понял: у меня снова есть дом. И пусть А-Чэн сначала хотел меня прогнать и вредничал, мы все равно стали братьями. Самыми лучшими». Вэй Усянь на кровати закончил писать, отложил кисть и счастливо улыбнулся, глядя на сохнущие чернила. В зале повисла тяжёлая, щемящая тишина. Цзян Чэн медленно закрыл лицо ладонями, его плечи мелко задрожали. Воспоминания о сестре, о той чистой, детской привязанности, которую они так глупо и безвозвратно потеряли на кровавых дорогах войны, ударили по нему сильнее любого кошмара. Алая лента на дневнике в руках Цзянгуэн снова тихонько затрепетала, готовясь перевернуть следующую страницу, которая обещала быть гораздо менее мирной. Алая лента на дневнике в руках Цзянгуэн резко дёрнулась, и обжигающе-горячая пульсация внезапно превратилась в ледяной холод, предвещая новый, более резкий сдвиг. Струны гуциня застонали, натянувшись до предела, и нити их шёлковой оплётки начали быстро рваться, как будто время само пыталось разорвать ткань реальности. Воздух в зале стал вязким, словно патока, тяжело давя на грудь. Запах озёрной свежести сменился едким, терпким ароматом сырого дерева, пота и натянутых нервов. Золотое ядро главы Яо вновь болезненно затрепетало, и он побледнел, схватившись за сердце. Лань Ванцзи оставался неподвижным. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая чужой воздух, а когда открыл их, его взгляд был сосредоточен, словно он пытался ухватить каждый мимолётный образ. Цзян Чэн, до сих пор бледный, почувствовал, как фантомная боль пронзила его мышцы, отдаваясь в икрах и предплечьях — та самая ноющая усталость от детских тренировок, которая когда-то казалась невыносимой, а теперь воспринималась как щемящий укол ностальгии. Внезапно, спустя пару минут этой пытки, лента на дневнике, которая мгновение назад обжигала и пульсировала, вдруг затихла. Жар сменился мягким, живым теплом — так греет нагретое дерево на причале Пристани Лотоса в полдень. Духовная нить резонанса, до этого натянутая как струна, вдруг расслабилась и стала прозрачной, наполняя зал спокойствием. Заклинатели, затаив дыхание, почувствовали, как давление на их золотые ядра исчезло. Боль отступила, оставив лишь лёгкий металлический привкус озона на языке. Теперь они не просто видели картинку — они чувствовали всё то же, что чувствовал юный Вэй Усянь в тот момент. Если бы Старейшина Илин сейчас стоял перед ними живой, он бы только беззаботно махнул рукой и сказал: «Смотрите-смотрите, здесь прятать нечего». Вэй Усянь на кровати закончил писать, отложил кисть и счастливо улыбнулся, глядя на сохнущие чернила, едва удерживая смешок. От воспоминания на душе стало так тепло, что захотелось спать дальше. Но насладиться этим моментом ему не дали. Дверь в комнату не просто открылась — она распахнулась с грохотом, чуть не выбив крепления. На пороге стоял молодой Цзян Чэн, его лицо было пунцовым, а глаза горели привычным раздражением, смешанным с явной тревогой. Он без церемоний подлетел к кровати, схватил сонного, зевающего Вэй Усяня за рукав нижнего ханьфу и буквально стащил его на пол. — Вэй Усянь! Живо вставай, ленивая ты задница! — кричал Цзян Чэн, едва сдерживая себя. В сознании каждого в зале зазвучал его голос — чистый, ещё не знающий горечи предательства, звенящий юношеской энергией. «Ох, Цзян Чэн, ну за что ты такой шумный с утра пораньше? — пронеслось в мыслях Вэй Ина, когда он летел с кровати на пол. — Мог бы просто стащить одеяло. Но нет, тебе надо обязательно впечатать дверь в стену. Когда-нибудь она тебе ответит тем же…» Зрители почувствовали щекотку от ворсинок ковра под щекой Вэй Усяня и то, как сонливость ещё тянет веки вниз, но уже уступает место азарту. — Ай! Цзян Чэн, за что?! Солнце едва встало! — взмолился Вэй Ин, запутываясь в собственных ногах и одеждах. — Солнце уже высоко над озером! Хао-гэ уже ждёт на тренировочном плацу! Если мы опоздаем на репетицию танца с мечами, матушка с нас обоих шкуру спустит! Ты хочешь, чтобы мы опозорились перед всем орденом на Празднике красных фонарей?! — Ах, традиционный цзяньу… — Вэй Усянь картинно застонал, но в его глазах уже вспыхнули привычные озорные искры. Он ловко вскочил, на ходу завязывая пояс и хватая Суйбянь. — Ну почему мы должны танцевать? Мы же заклинатели, а не придворные артисты! — Потому что это традиция Пристани Лотоса, идиот! — огрызнулся Цзян Чэн, увлекая его за собой из комнаты. — Движения меча должны быть безупречными, лёгкими, как вода, но разящими, как молния. Живее! Зрители в зале заворожённо наблюдали, как картинка перенеслась на просторный деревянный помост, нависающий прямо над зеркальной гладью озера. Вода лениво плескалась о сваи, отражая розоватые лучи утреннего солнца. В центре помоста их ждал юноша, который, несмотря на свой возраст, уже внушал невольное уважение. Хао Тянь. Один из старших учеников ордена Цзян, сын главы вассального клана, подчиняющегося Пристани Лотоса. Его манеры были безупречны, а движения выдавали годы отточенной дисциплины. — Молодые господа, — Хао Тянь мягко склонил голову в приветствии. Его спокойный, теплый голос мгновенно утихомирил юношеский пыл Цзян Чэна. — Рад, что вы присоединились ко мне. Утренний воздух сегодня чист, он поможет вашим мыслям течь правильно. — Хао Тянь-гэ! — крикнул Вэй Усянь, когда они выбежали на помост. — Начнем, — Хао Тянь легко обнажил свой меч. Клинок вышел из ножен без единого звука — признак филигранного контроля над оружием. Движения наставника казались ленивыми, почти невесомыми, но Не Минцзюэ в зале мгновенно подобрался, оценив, как точно Хао Тянь держит баланс: за каждым красивым взмахом стоял смертоносный, холодный расчет. Хао Тянь мягко улыбался, но когда Вэй Усянь в прыжке на дюйм смазал траекторию, деревянный меч наставника с сухим щелчком преградил ему путь, заставив юношу замереть. Шаг Хао Тяня был мягким, но сдвинуть его с места казалось невозможным — под шёлковыми одеждами скрывалась непреклонная сталь. — А-Сянь, твоя кисть слишком расслаблена в третьей позиции, — не убирая вежливой улыбки, тихо произнёс он. Он бережно, но непреклонно скорректировал положение его руки. Его пальцы коснулись запястья юноши, и в этом жесте было столько отеческой заботы, сколько Вэй Ин редко получал от кого-либо ещё в ордене. Хао Тянь нёс груз ответственности молча. Он никогда не просил признания, никогда не жаловался на раны, полученные при защите границ Пристани Лотоса, принимая их не из слепого импульса, а потому что выживание этих мальчишек было для него важнее собственного комфорта. Те чёрные топи довольно быстро им позабылись, ещё тогда он говорил Усяню о том что если бы ситуация повторилась, он поступил бы так же. «Моя обязанность как старшего, защищать младшего, даже если этот младший — первый ученик Ордена. Джи Юнь тоже это понимает… но ты его знаешь, он слишком чувствительный.» Его привязанность проявлялась в действиях: в талисманах, которые он тайно проверял в их дорожных сумках перед охотой, в ночных тренировках, в точных движениях, которыми он всегда закрывал их фланги. — Смотрите на меня, — произнёс Хао Тянь. — Традиционный танец с мечами — это не просто демонстрация силы. На Празднике красных фонарей вы должны показать единение. Вы — два рукава одной реки. Один уступает, другой нападает. Цзян Чэн, шаг назад. Вэй Ин, выпад. Мальчишки начали двигаться синхронно. Суйбянь и Саньду соприкасались с чистым, мелодичным звоном. Их движения становились все быстрее, отражаясь в воде. Красный пояс на одеяниях Вэй Ина и фиолетовые одежды Цзян Чэна сплетались в безумном, красивом вихре. Они тяжело дышали, их лица были мокрыми от пота, но на губах обоих играли улыбки. Это было время, когда они ещё были единым целым. Когда они искренне верили, что всегда будут защищать спины друг друга. В зале повисла щемящая, звенящая тишина. А после зал захлестнуло восторгом. Заклинатели почувствовали лёгкость в ногах Вэй Ина. Его тело казалось ему самому невесомым, послушным каждой мысли. «Вдох — сталь поёт. Выдох — шаг в сторону. О, А-Чэн сегодня в ударе! Смотри, как его Саньду сверкает. Ладно-ладно, не буду сегодня поддаваться, а то Хао-гэ заметит и заставит ещё тридцать кругов вокруг озера бежать». Они чувствовали ритм цзяньу - традиционного танца с мечами. Это не была тренировка для убийства, это была молитва движением. Вэй Ин чувствовал лопатки Цзян Чэна, когда они сталкивались спина к спине, чувствовал запах его пота и легкую, беззлобную зависть брата, которая только подстёгивала его самого. В голове Вэй Усяня зазвучала мелодия флейт и барабанов, которую они репетировали. «Красные фонари… Весь Юньмэн будет смотреть. Шицзе будет улыбаться нам с берега. Дядя Цзян скажет, что мы молодцы. Может, даже госпожа Юй не найдёт, к чему придраться… хотя нет, это я размечтался». В этот момент Лань Ванцзи почувствовал, как в груди Вэй Усяня что-то сжалось от переизбытка простого, чистого счастья. Это была такая яркая любовь к жизни, к своей семье, к этому солнцу над озером, что у Ханьгуань-цзюня на мгновение потемнело в глазах. Цзян Чэн в зале сидел, не шевелясь. Он чувствовал через связь свою собственную руку в руке Вэй Ина — ту самую поддержку, которую он сам же позже отверг. Он ощущал, как Хао Тянь тогда смотрел на них с гордостью, скрытой за мягкой дипломатичной маской. Хао Тянь, который всегда лавировал между гневом матушки и проказами Вэй Ина, защищая их обоих своим спокойствием. Память начала медленно затихать, но не обрываться. Зрители все еще чувствовали приятную усталость в мышцах Вэй Усяня, вкус воды из фляги, которую им протянул Хао Тянь, и то, как волосы липнут к мокрому лбу. — Хорошо поработали, — голос Хао Тяня в воспоминании звучал как награда. Вэй Ин в мыслях уже планировал, как они с Цзян Чэном пойдут воровать лотосы после заката. «Хао Тянь-гэ наверняка сделает вид, что ничего не заметил. Он всегда такой — поправит талисманы в наших сумках, проверит, не забыли ли мы мечи, и тихо уйдёт в тень, позволяя нам быть просто детьми. Золотой человек. Надо будет ему самого вкусного вина притащить с праздника». В зале воцарилась тишина. Лань Сичэнь мягко взглянул на Цзян Чэна. Тот не плакал, но его взгляд был устремлён куда-то сквозь пространство, в те времена, когда Хао Тянь ещё закрывал их фланги своей «бесповоротной сталью». Алая лента на дневнике тихо шелестела. Напряжение в воздухе спало окончательно, давая заклинателям передышку перед тем, как душа Вэй Усяня решит показать им что-то более сокровенное и, возможно, уже не такое безмятежное. После окончания репетиции, уставшие, но довольные, Вэй Усянь и Цзян Чэн, утирая пот со лбов, направились к тенистым галереям Пристани Лотоса. Там, укрывшись от полуденного зноя, сидела Цзян Яньли в окружении подруг — дочерей вассальных кланов ордена Цзян. Девушки о чём-то увлечённо шептались, склонившись над длинным бумажным свитком, и звонко хихикали. — Шицзе! — весело крикнул Вэй Усянь, бесцеремонно заглядывая ей через плечо. — и сестрицы здесь! Что это у вас тут за секреты? На столике перед девушками лежал свиток — один из тех списков «самых красивых и благородных юношей мира заклинателей», которые так любили составлять сплетницы из разных орденов. «О, сейчас начнётся, — пронеслось в мыслях Вэй Ина, когда он, не таясь, заглянул через плечо сестры. — Интересно, есть ли там имя нашего грозного Цзян Чэна? Или они опять напишут, что он слишком хмурится?» — Усянь, бессовестный ты лис, какие мы тебе сестрицы? — закатила глаза Юэ Сяньэр. Приехавшая года три назад на обучение в Юньмэн Цзян. — Шицзе Сяньэр, прошу не злись, я не со зла! — Ой, Цзэ, да сдался тебе этот балбес, погляди, — защебетала одна из девушек, указывая пальцем на свиток. — Второй молодой господин Лань! Как же благородно он выглядит в своих белых одеждах. И его брат, Первый Нефрит ордена, тоже здесь. Глаза Вэй Ина, обычно искрящиеся насмешкой, расширились от чистого, незамутнённого любопытства. «Ого! — пронеслось в его мыслях, тут же отдаваясь эхом в сознании всех присутствующих. — Вот это да! Неужели это те самые легендарные Нефриты из Гусу? Я ведь только слышал о них, но никогда не видел вживую!» Он уставился на два портрета, мастерски выписанных тушью. Вэй Ин склонил голову набок, прищурился, сравнивая. «Похожи… — мелькнуло в голове. — Они что, братья-близнецы? Нет, погодите, у того, что слева, взгляд мягче. А у второго…» Вэй Усянь, не сдержавшись, громко хмыкнул и, не подумав о приличиях, ткнул пальцем прямо в изображение Лань Ванцзи. — А этот! — во всеуслышание заявил он, перекрывая девичье хихиканье. — Смотрите, он ведь гораздо красивее! Настоящий ледяной принц. Ну и суровый же вид, интересно, он когда-нибудь улыбается? Цзян Яньли охнула, прикрыв рот ладонью, а подруги смущённо переглянулись, пряча лица за веерами. Цзян Чэн, стоявший рядом, покраснел от стыда за поведение брата и толкнул его локтем в бок. — Вэй Усянь! Замолчи! Ты ведёшь себя как деревенщина, — прошипел Цзян Чэн, хотя сам украдкой косил взглядом на портрет Лань Сичэня, явно сравнивая себя с «Нефритом». «А что такого? — с искренним недоумением подумал Вэй Ин, чьи мысли всё ещё были зациклены на «ледяном принце». — Красота — это ведь как мастерство владения мечом: либо есть, либо нет. У него точно есть. Даже на бумаге от него веет холодом, как будто он сейчас возьмёт и заморозит эту страницу!» Лань Ванцзи, сидевший на своём месте с идеально прямой спиной, казалось, перестал дышать. Кончики его ушей, обычно бледные, сейчас горели алым огнем. Его пальцы, державшие фарфоровую чашу с силой сжались, превращая её в кучку осколков. Чувствуя как по пальцам стекает чай, он смиренно выдохнул, достав из рукава платок. Он прикрыл глаза, пытаясь унять внезапно участившийся пульс: под рёбрами разливалось то самое чужое, отчаянное тепло, с которым когда-то билось сердце Вэй Ина. Лань Сичэнь, заметив это, едва заметно улыбнулся, глядя на брата, но в этой улыбке читалось бесконечное, горькое сожаление о тех днях, когда «ледяной принц» был для Вэй Усяня лишь забавным образом на бумаге. Цзян Чэн, ощущая через связь поток мыслей Вэй Ина, сжал зубы. Он помнил это чувство — эту лёгкость, с которой Вэй Усянь раздавал оценки всему миру, не зная, какую цену ему придётся заплатить за свои слова и за своё любопытство. «Ледяной принц…» — эхом отозвалось в сознании Лань Ванцзи. Это прозвище, брошенное тогда шутливо и бездумно, сейчас звучало как приговор самому себе, как напоминание о том, как долго он действительно оставался льдом для того, кто первым увидел в нем что-то иное. Вэй Усянь уже собирался убрать руку от портрета «ледяного принца», как его взгляд зацепился за соседнюю страницу свитка. Там, выписанный тончайшими золотыми нитями и дорогой тушью на роскошной бумаге Ланьлина, красовался юноша в сияющих одеждах ордена Цзинь. На его лбу алела аккуратная киноварная метка, а подбородок был высокомерно и царственно приподнят. В ту же секунду в сознании зрителей пронеслась буря из чистого, искреннего возмущения. «Погодите… — мысли Вэй Ина в резонансе стали резкими, колючими. — Это что… Цзинь Цзысюань? Тот самый наследник Цзинь, с которым… с которым обручена моя шицзе?!» Юный Вэй Ин в воспоминании буквально прилип к бумаге, его глаза округлились. Он переводил взгляд с нежного, кроткого лица Цзян Яньли на этот раззолоченный портрет, и его кулаки непроизвольно сжались. Он впервые видел этого человека хотя бы на рисунке, и первое впечатление оказалось неизгладимым. — Да он же павлин! — во всеуслышание выпалил Вэй Усянь, тыча пальцем в безупречное лицо на рисунке. — По характеру павлин! И выглядит как павлин! Шицзе, неужели это чучело — твой жених?! — А-Сянь! — ахнула Цзян Яньли, густо покраснев, и поспешно попыталась свернуть свиток, но Вэй Ин не отставал, пятясь за ней задом наперёд по веранде. - Нет, ну вы посмотрите на него! — не унимался он. В его голове крутилось целое ведро ядовитых эпитетов, которые эхом отдавались в умах находящихся в зале заклинателей: «Даже на рисунке у него такой вид, будто он делает великое одолжение всей поднебесной тем, что соизволил на ней нарисоваться! Весь в золоте, перьях, нос к небу задран — того и гляди, дождём захлебнётся! И вот этому… этому гордецу отдадут нашу шицзе? Да я его при первой же встрече…» — Вэй Усянь, прекрати немедленно! — Цзян Чэн в памяти попытался поймать брата за шиворот, хотя в его собственных мыслях, которые тоже слегка просочились через связь, сквозило точно такое же глухое, ревнивое недовольство будущим зятем. — Если матушка услышит, она тебе язык отрежет! И вообще, это решение старейшин! — Да плевать мне на старейшин! — Вэй Ин задорно фыркнул, уворачиваясь от хватки Цзян Чэна. — Он не стоит и одного волоска на голове нашей шицзе. Так ему и передам, когда увижу! — Вэй Усянь, ты опять за своё! Иди лучше меч точи, а не на картинки любуйся! «Да иду я, иду, — думал Вэй Ин, уходя прочь и бросая последний взгляд на портрет «принца». — Но он правда красивый. Удивительно красивый». Цзян Чэн заставил себя затаить дыхание. Фантомная боль в его правом запястье сменилась ледяным онемением в груди. Он слишком хорошо помнил, как они оба тогда, будучи мальчишками, смеялись над «павлином». Как глупо и отчаянно ревновали сестру. И как страшно, кроваво оборвалась жизнь этого самого «павлина» на тропе Цюнци — от рук того, чьи мысли они сейчас читали. У Цзинь Гуанъяо, сидевшего чуть поодаль, внезапно дрогнули пальцы. Духовная связь с дневником мертвеца безжалостно зеркалила скрытую вину тех, кто находился в зале. Сердце Мэн Яо пропустило удар, в золотом ядре отозвалась резкая, колющая судорога. Из его носа медленно потекла тонкая струйка крови. Он не изменился в лице, лишь плавно, едва заметным движением широкого рукава стер её, сохраняя безупречно мягкую, вежливую маску, хотя в глазах на мгновение помутилось от временной слепоты. Душа Вэй Усяня не наказывала — она просто показывала, какими они были до того, как все покатилось в бездну. Лань Ванцзи не шевелился. Капелька крови, скатившаяся по его подбородку ранее, уже высохла темным пятном на белоснежном ханьфу. Его взгляд был прикован к угасающему золотистому сиянию памяти. «Ледяной принц…» — так Вэй Ин назвал его, едва увидев портрет. Ванцзи закрыл глаза, чувствуя, как глубоко внутри, под рёбрами, бьётся чужой, давно угасший восторг перед жизнью. Золотистый туман Юньмэна начал медленно втягиваться обратно в страницы дневника. Образ смеющегося Вэй Усяня, дразнящего Цзян Чэна и заглядывающего в глаза смущённой шицзе, растаял. Шорох переворачиваемой страницы отозвался в ушах сухим шелестом камыша. Заклинатели почувствовали, как их собственные лёгкие наполнились невероятно лёгким, чистым воздухом Юньмэна. Напряжение в золотых ядрах окончательно спало, уступая место странной, почти забытой физической лёгкости. В мышцах плеч и ног отозвалась бодрящая, здоровая усталость — такое чувство бывает только после долгого дня, проведённого в движении под тёплым солнцем. Связь снова открыла разум Вэй Усяня, и в головах присутствующих зазвучал его весёлый, звенящий юношеский голос: «Дядя Цзян всегда говорит, что орден Цзян пришёл из народа и должен оставаться с народом. Ну а раз так — кто лучше нас с Цзян Чэном поможет восстановить старый мост в деревне ниже по течению? Правда, А-Чэн считает, что первый ученик и молодой господин не должны таскать мокрые брёвна… Но кто его спрашивает?» Картинка воспоминания вспыхнула яркими, сочными красками. Маленькая юньмэнская деревушка у самого озера. Вода здесь была такой прозрачной, что на дне виднелись юркие стайки мелких рыбёшек. Повсюду сушились рыбацкие сети, пахло вяленой рыбой и дымом из печей. Вэй Усянь и Цзян Чэн стояли по пояс в воде у полуразрушенного деревянного моста. Местные жители — простые рыбаки, загорелые до черноты мальчишки и деревенские женщины — смущённо и благодарно улыбались, глядя, как молодые господа из Пристани Лотоса без капли высокомерия возятся в воде. Юный Вэй Ин, закатав штанины и рукава по самые плечи, балансировал на скользком, мокром бревне, держа в руках тяжёлый деревянный молот. Его лицо было испачкано речной грязью, а в растрёпанных волосах запутался зелёный лист кувшинки. — Цзян Чэн! Эй, Цзян Чэн, смотри! — крикнул он, раскинув руки для равновесия. — Я — Великий Водный Гуль! Правитель озёрных глубин! — Вэй Усянь, ты идиот, держи бревно ровнее, оно сейчас уплывёт! — сердито крикнул Цзян Чэн, который изо всех сил пытался удержать скользкую сваю у основания. Его лицо раскраснелось от натуги, но в глазах не было злости — только привычное, почти родное ворчание. — Не уплывёт! Оп-па! — Вэй Усянь размахнулся и с глухим стуком вбил деревянный клин. Но от отдачи не удержался, смешно взмахнул руками и с громким всплеском полетел прямо в воду, подняв целую тучу брызг. — Ха-ха-ха! Так тебе и надо! — искренне, во весь голос расхохотался Цзян Чэн, победно уперев руки в бока. В реальном зале Цзян Чэн судорожно вздохнул. Звук его собственного, чистого, детского смеха ударил по его разуму больнее любого кнута. Он почувствовал, как фантомные холодные капли озёрной воды брызнули ему в лицо. Пальцы главы ордена Цзян до боли впились в подлокотники кресла. А из воспоминания уже шёл ответный удар. Вэй Усянь вынырнул, отплёвываясь от воды и весело смеясь. «Ах ты вредина, — весело пронеслось в его мыслях, и зрители почувствовали, как внутри Вэй Ина забурлил чистый, мальчишеский азарт. — Смеёшься над старшим братом? Ну держись!» Вэй Ин резко ударил ладонями по воде, направляя плотную, сверкающую на солнце волну прямо на Цзян Чэна. Тот не успел увернуться, и вода окатила его с головы до ног, мгновенно вымочив фиолетовые одежды. — Вэй Усянь! Я убью тебя! — взревел Цзян Чэн и бросился на него. Следующие несколько минут они просто дурачились в воде, как обычные деревенские мальчишки. Они толкались, пытались повалить друг друга в мягкий ил, брызгались и хохотали так, что распугали всех птиц в камышах. Деревенские дети на берегу весело улюлюкали, подзадоривая молодых господ. «Как же хорошо… — думал Вэй Ин, шутливо уворачиваясь от захвата Цзян Чэна. — Вода тёплая, А-Чэн злится, но ему тоже весело. Когда он станет главой ордена, я всё равно буду приходить сюда с ним. Буду таскать его за собой, чтобы он совсем не превратился в сурового старика. Мы всегда будем вместе защищать Юньмэн. Я буду его правой рукой, его верным мечом. И мы построим самую лучшую, самую крепкую пристань в поднебесной…» Эти мысли — такие простые, такие искренние и полные детской надежды на вечное будущее — тяжёлым свинцом легли на души присутствующих. Лань Ванцзи чувствовал, как сильно и ровно бьётся сердце молодого Вэй Ина. Никакой тьмы. Никакой Тёмной Печати. Только безграничная любовь к этому озеру, к этим людям и к своему брату. Ванцзи медленно закрыл глаза, и по его щеке, смывая следы высохшей крови, покатилась одинокая, прозрачная слеза. Он уже так давно не видел этого Вэй Ина. Не уставшего и истощённого основателя тёмного пути. Не старейшину Илин. А просто Вэй Ина. Это было так давно, будто в прошлой жизни Наигравшись, юноши наконец закончили работу. Мостик стоял крепко. Старая деревенская бабушка, опираясь на клюку, со слезами на глазах протянула им корзину, полную спелых, только что сорванных лотосов и сладких каштанов. — Спасибо вам, молодые господа! Ох, спасибо, да благословят вас боги… — Ну что вы, госпожа, не стоит! — Вэй Усянь, уже выбравшийся на сухую траву, приветливо улыбнулся и без церемоний утащил из корзины самый большой лотосовый под. Он ловко очистил его, закинул сладкое зерно в рот и протянул половину Цзян Чэну. — Смотри, какие сладкие! Лови! Цзян Чэн поймал плод, всё ещё ворча и пытаясь выжать мокрый подол орденских одежд, но очищенное зёрнышко всё же съел. Они шли обратно по тропинке вдоль озера, лениво перекидываясь кожурой от каштанов. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая воду в багровые и золотые тона. «Надо будет шицзе принести самых лучших каштанов, — думал Вэй Ин, щурясь на заходящее солнце. — Она сделает суп. И Хао-гэ с Джи-гэ надо угостить, а то они сегодня из-за нас снова по шапке получат… Жизнь прекрасна. Лучше Юньмэна нет места на земле». В зале Облачных Глубин повисла звенящая, мёртвая тишина. Но если для большинства это было лишь мирным завершением картины, то для одного человека тишина обернулась беззвучной пыткой. Ещё в тот момент, когда в сознании зала прозвучали простые, полные надежды слова Вэй Ина: «Я буду его правой рукой… Мы всегда будем вместе защищать Юньмэн», Цзян Чэн почувствовал, как мир вокруг него покачнулся. Теперь же, когда наступила реальность, его окончательно накрыло. Он судорожно схватился рукой за грудь, прямо напротив сердца. Под его ладонью, внутри тела, золотое ядро яростно и болезненно забилось, словно пыталось пробить ребра и вырваться наружу, вслед за ушедшим воспоминанием. Цзян Чэн согнулся, тяжело, со свистом выдыхая воздух сквозь плотно сжатые зубы. Металлическое кольцо Цзыдяня на его пальце бешено заискрило фиолетовыми всполохами, реагируя на бурю эмоций, но он даже не заметил этого, до крови кусая губы. Ему потребовалось сделать несколько долгих, рваных вдохов, чтобы усмирить взбунтовавшуюся духовную энергию и заставить ядовитые искры угаснуть. Видя, что эта вспышка не переросла в разрушительный резонанс и из дневника не хлынула тёмная энергия, заклинатели облегчённо выдохнули. Поскольку они уже успели немного привыкнуть к потоку чужих мыслей, а само воспоминание было соткано из тепла, а не из боли, мимолётное напряжение быстро рассеялось. Напротив, в зале впервые за долгое время воцарилась удивительно уютная, почти домашняя атмосфера — каждому хотелось уцепиться за эту простую мирную картину, чтобы заглушить собственные тяжёлые мысли. Цзян Чэн тихо фыркнул, пытаясь скрыть дрожь в голосе и унять бешеное сердцебиение. Он медленно опустил руки, качая головой: — Идиот… — негромко пробормотал он. — Бревно он держать не умел. Вечно за ним приходилось все переделывать. Сидевшие позади него старейшины Юньмэн Цзян тихо зашептались, и в их голосах слышалось не прежнее осуждение, а мягкое одобрение. Они тоже вспомнили те времена, когда эти двое мальчишек могли устроить переполох в любой деревне, но в итоге всегда оставляли после себя починенные крыши, крепкие мосты и довольных жителей. Лань Сичэнь мягко улыбнулся и повернулся к брату. Заметив, что кончики ушей Лань Ванцзи все ещё сохраняют лёгкий розоватый оттенок после прозвища «ледяной принц», Первый Нефрит негромко и тепло произнёс: — А ведь Вэй Ин был прав, Ванцзи. На тех первых портретах ты действительно выглядел так, словно собираешься заморозить саму бумагу. Помнишь, дядя тогда ещё ворчал, что художник передал твой характер слишком буквально? Лань Ванцзи не ответил, но его плечи заметно расслабились. Он посмотрел на свои пальцы, на которых больше не было дрожи. Чувство покоя и искреннего счастья, которое он только что разделил с Вэй Ином через связь, оставило в его душе тёплое, согревающее послевкусие. Ему было приятно знать, что в юности Вэй Ин смотрел на него без страха или злости — только с этим забавным, чистым восхищением. С другой стороны зала послышался тихий, мягкий смешок Мадам Цзинь. Она аккуратно промокнула уголки глаз платком, но на ее лице не было скорби. — Павлин… — с улыбкой повторила она, качая головой. — Что ж, признаю, мой Цзысюань в те годы действительно вёл себя точь-в-точь как гордый павлин. Этот его высокомерный вид… Ах, Усянь подметил это удивительно точно. Жаль, что они не поладили сразу. Из них получились бы прекрасные друзья для совместных проказ. Не Минцзюэ, сидевший, расслабившись и положив руку на рукоять Бася, одобрительно хмыкнул: — По крайней мере, этот парень никогда не боялся говорить то, что думает. И работать руками не гнушался. Хороший был мальчишка. Шумный, несносный, но настоящий. Даже среди глав орденов поменьше напряжение спало. Они больше не жались к стенам, а тихо переговаривались, вспоминая свои молодые годы и такие же весёлые праздники. Прошлое Вэй Усяня больше не казалось им пугающим склепом с монстрами. Сейчас они словно заглянули в гости к старому другу, который просто делился с ними своими самыми светлыми и тёплыми днями. Цзянгуэн, видя, как умиротворение заполнило зал, мягко коснулась струн гуциня, извлекая тихую, убаюкивающую ноту. Алая лента на дневнике лениво шевельнулась, согревая пальцы проводника. Книга была готова открыть следующую страницу — такую же спокойную, пахнущую юньмэнским солнцем и детским смехом, давая уставшим от долгих лет вражды заклинателям возможность просто побыть вместе и вспомнить, каково это — быть счастливыми. Однако этот хрупкий момент безмятежности пришёлся по вкусу далеко не всем. Справа, где восседали представители Ланьлин Цзинь, раздался сухой, пренебрежительный смешок. Цзинь Гуаншань вальяжно откинулся на расшитые золотом подушки, лениво перебирая пальцами тяжёлые нефритовые чётки. Его лицо выражало крайнюю степень скуки и брезгливости. — И ради этого мы тратим свои духовные силы? — протянул он, обводя зал снисходительным взглядом. — Чтобы смотреть, как безродный слуга ворует чужие лотосы, пачкается в болотной жиже и оскорбляет благородных наследников великих орденов? Какое поразительное «величие» Старейшины Илин. Су Шэ, сидевший чуть позади ордена Лань и отчаянно пытавшийся поймать хоть один одобрительный взгляд своего покровителя, тут же подобострастно закивал. Его лицо исказилось в верноподданнической гримасе. — Глава Цзинь абсолютно прав, — громко, чтобы его услышали все, заявил Су Шэ. — С самого детства в этом Вэй Усяне не было ни капли благовоспитанности или уважения к старшим. Назвать наследника великого клана павлином? Назвать второго молодого господина Лань «ледяным принцем»? Это вопиющее нарушение приличий! Он всегда завидовал тем, кто выше его по рождению, и пытался их очернить. Глава Яо, почувствовав, что духовное давление окончательно отступило и его жизни больше ничего не угрожает, мгновенно вернул себе былую спесь. Он шумно высморкался в шёлковый платок и согласно закивал: — Истинно так! Посмотрите на него: кривляется, дурачится в грязи вместе с простолюдинами, словно сам из их числа. Орден Цзян дал ему всё — имя, кров, обучение, а он вместо благодарности позорил их имя своим недостойным поведением. Уже тогда было ясно, что из такого сорняка ничего хорошего не вырастет! Вся свита Ланьлин Цзинь дружно зашушукалась, согласно кивая и бросая косые взгляды на бледного Цзян Чэна. Лань Цижэнь, сидевший во главе стола своего ордена, медленно погладил свою аккуратную козлиную бородку. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Старый учитель издал тяжёлый, сухой вздох, прерывая этот ропот. — Хватит, — веско произнёс он. — Вэй Ин действительно был самым недисциплинированным и шумным учеником из всех, кого мне доводилось обучать. Его пренебрежение правилами утомляло. Назвать Ванцзи «ледяным принцем»… — Лань Цижэнь на секунду запнулся, бросив быстрый взгляд на покрасневшие уши племянника, и раздражённо дёрнул плечом. — Крайне непозволительная дерзость. Однако, вопреки ожиданиям Су Шэ и главы Яо, старый учитель не продолжил ругань. Он опустил глаза на затихший дневник. — Но его сердце… его сердце тогда не было поражено тьмой. Помогать простым людям, не требуя за это ничего, кроме горсти каштанов — в этом есть истинный путь самосовершенствования. Глупо отрицать очевидное ради мелких обид. Су Шэ от этих слов мгновенно прикусил язык, густо покраснев от стыда. В этот момент из-за широкого рукава Не Минцзюэ показался расписной веер. Не Хуайсан, который до этого сидел тише воды ниже травы, робко высунул из-за него нос. Его круглые глаза блестели от искренней, мягкой грусти. — Ах, а ведь Вэй-сюн всегда был таким живым, — тихо, но отчётливо произнёс Хуайсан, обводя присутствующих робким взглядом. — Я помню, как он помогал мне ловить рыбу в Облачных Глубинах, хотя за это его потом нещадно пороли. Он никогда не держал зла. И каштаны… Юньмэнские каштаны действительно самые сладкие в Поднебесной. Мы часто их жарили по ночам. Это были такие хорошие дни… Хуайсан тихо вздохнул и снова спрятался за веером, умилённо зажмурившись от нахлынувших воспоминаний. Цзинь Гуанъяо посмотрел на него с лёгким удивлением, но ничего не сказал, лишь мягко улыбнулся краешком губ. Алая лента на обложке дневника в руках Цзянгуэн слабо вспыхнула в ответ на ворчание Цзинь Гуаншаня — словно сам Вэй Усянь из прошлого беззвучно показал ему язык. Но тепло не ушло. Душа мертвеца оставалась спокойной, словно защищая эти редкие, чистые крупицы своего счастья от чужой политической грязи. Дневник тихонько запульсировал в руках проводницы, готовый явить им следующий лист своей истории.