Сердце, что тяжелее пера

Когда Люмин попадается особо сложный враг, доктору только в удовольствие её подстегнуть:       — И тебя устраивает подобное? Ты же выше этого, на ступень, на голову превосходишь то неразумное, – смешок, – существо. Глупо с твоей стороны вообще вступать в контакт.       — Не хочешь помочь – отойди, – цедит сквозь зубы золотая нара и атакует снова. Но как бы он ни зубоскалил, как ни пытался задеть гордость упорной девушки – каков бы ни был результат – Дотторе всегда прилежно обрабатывает Люмин раны. Проспиртованная ватка пушинкой порхает над порезами. Аккуратно прижигает края, но не больше необходимого: ожоги этой шелковистой коже ни к чему. Он всегда молчит во время работы, когда та простая. Скупые, доведённые до автоматизма движения выполнят всё необходимое. Но чем сложнее, глубже, незаметнее травма – тем громче идёт процесс. С обеих сторон, разумеется. Тихонько, думая, что он не услышит, Люмин медленно выдыхает через нос, протяжно, с хрипом. Вздрагивает, когда ледяные пальцы прощупывают покалеченные органы. Каждый пропущенный удар – как доказательство его слов. Таких тщеславных и грубых, но сейчас слишком правдивых, чтобы так легко отмахнуться, как раньше. Сладкий яд его голосом обволакивает сознание в кокон, баюкает, на долгие тягучие минуты притупляет горечь. Горечь от поражения тела, но ещё не духа. Пока ещё – нет. Дотторе же практически поёт. Наверное, это на фонтейнском, но Путешественнице сейчас не до деталей. Вместе с ним поют кастаньеты-пинцеты, зажимы, швейные нити, при натяжении гудящие низким голосом контрабаса. Трудности его возбуждают. Возбуждает Люмин, скулящая от боли, сводит с ума запах застывшей крови на бинтах, скрывающих такой дотошно аккуратный шов. И, обязательно, после каждой обработанной раны – похвала.       — И снова ты лучше вчерашней себя. Доктору критически недостаёт эмпатии и нежных слов, которые он ловко заменяет касаниями. Улыбаясь глазами под маской, он, не спеша, проводит по светлой макушке ладонью. Раз, потом ещё и ещё, будто награждая не уставшую от лечения Люмин, а себя. Благодарности не ждёт: берёт сам. Призраком скользнут по бледной щеке пальцы, запутаются в ниспадающих прядках, на миг задумаются самыми кончиками на выпирающих ключицах. Убедится, что его прилежной пациентке уже ничего не угрожает и она больше не рвётся в бой, и… растворится в сгущающихся сумерках. Наутро Люмин не будет спрашивать, откуда на его пальто прибавилось столько красных пятен. Лишь грустно вздохнет, глянув на не менее алую ткань на себе. Такую цену берёт Дотторе за совместные странствия, её же девушка молчаливо оплачивает. С каждым днём тяжелее шаг, что раньше птицею нёс над землёю. Полегчает ли, смени она одежды? Или дело уже совершенно не в них?       — Роза пахнет розой, хоть как её ни назови, – пробормочет Дотторе и подаст ей руку. И от его слов тревога развеется. Ровно до нового шага.