Szafarnia 1826

Лето 1826: Шафарния, что где-то у Мазовецской низменности, с которой я, увы, не знаком, и знакомиться за пределами этого имения не собираюсь, — вся эта зеленая пустошь, — ибо, вероятно, потеряюсь один. Но даже так я теперь счастлив, словно вольная птица, сейчас, когда закончил семестр, и только лишь Моего Титуса не хватает для полного счастья моего и утоления горя.

༺༻

Стоял солнечный августовский день. Фредерик прогуливался в огромном саду поместья Дзевановских с их сыном, его одноклассником, Домиником. Они находились, набегались везде, где только было можно, и теперь оставалось лишь одно, чем можно было себя занять, и это — лежать в траве на соседней ферме, слушая пение девиц в поле. Фрицек, принеся с собой бумагу, начал вновь писать что-то для Шафарнского посыльного, но лень одержала победу, и теперь он с Домиником беспечно смотрел на темноволосых девушек по ту сторону ограды. — Ты когда-нибудь думал о женитьбе? На той самой милой, прелестно красивой девушке, и о множестве маленьких темноволосых детишек, что будут бегать вокруг твоих ног и просить спеть им. Разве не здорово? — Доминик взглянул на Фредерика, который положил голову на землю и смотрел куда-то за друга. — Нет… Не думаю, что хотел бы, чтобы кто-то жил столь жалкой жизнью с больным человеком да и больными детьми, когда единственное, что этот человек может и на что у него хватает сил, это тупо сидеть за своим роялем и играть. — Он вздохнул. — Мне нравятся девушки, их добрые сердца, но они не заслуживают того, что я могу предложить. Мне лучше быть одному. — Ты вообще когда-нибудь говорил с девушками, помимо своих сестер? — усмехнулся Доминик. — Полагаю, нет. И это все равно не сработает, музыканту стоит быть одиноким, так лучше и ему, и другим. — Он вновь посмотрел на свои листы с незаконченным наброском-рисунком Титуса. — Почему ты вообще поднял эту тему? Глупости, ты ведь сам не женишься еще много лет. Доминик отвернулся и поджал губу. — Ну, мне просто было интересно, есть ли у тебя на кто на сердце… Ты ведь должен любить, желать… — О, я люблю. Сильно люблю. Кажется, это единственное, что я могу делать. Он снова посмотрел на Доминика и тепло улыбнулся. Доминик улыбнулся в ответ, вздохнув, и нежно положил руку на плечо полулежащего Фредерика. Они долго смотрели глаза в глаза, пока Фредерик не придвинулся, и они не оказалось на одном уровне друг с другом. Шопен усмехнулся и, колеблясь, сжал руку на темных вьющихся волосах Доминика, словно тогда, на заднем дворе, за вратами Краковского предместья, возле лицея и костла Святого креста. В тот вечер под липой, так далеко от мест, где Фрицек впервые почувствовал губы Титуса. Тот страстно схватил его за отворот пальто после учебного дня, затаскивая за угол и обнимая. И вновь, как тогда, школьном коридоре, пока никого не было, в те дни, когда Титус принес ему маленькую фиалку. Титус делал все, потому что он «хороший друг и хочет быть к нему добрым, и ты тоже». Даже на несильное касание он подавал руку, на темных скамьях, у черно-белого кафельного пола, у всех на виду, в то время как простор, заодно с мраком храма с высокими сводами, поглощал все вокруг. Даже маленькие свечи, от которых сияло все это золото, даже тихий шепот духовника. Он был старше, намного старше, Фрицеку даже казалось, что он был почти взрослым мужчиной с волосами на груди, что он любил гладить в жаркие летние дни, когда туники и жилеты были ненужны. Словно в те дни, в те самые приятные воспоминания Фрицека, когда Титус выдал, что брюки тоже излишне в такую погоду, и они лежали вдвоем в траве, переплетая обнаженные ноги. Он снова посмотрел в ясные голубые глаза Доминика и обнял его за талию, прикрыл свои очи, коснулся его щеки там, где начинал появляться пушок. Дыхание юноши напротив сбилось, но он остался на месте и лишь наклонился ближе к Фредерику. Их груди соединились, затем и шеи, пока уже голова Доминика не лежала на плече Шопена. Они были точно молодые ростки цветов, свежие, качающиеся на ветру, всегда близко. Казалось, здесь только они, и только огромная зелёная равнина и липа защищали их от солнца. Как поцеловал его Фредерик, так и солнце поцеловало его в веснушчатый острый нос и щеки. И скулы, что выдавали его глаза вверх в эдаком характерном польском стиле. — У тебя прелестные кудряшки. И веснушки. — Лепетал он. Доминик смотрел вниз, через спину Фредерика, на траву, губы слегка приоткрылись. Он отошел и посмотрел на чужие серо-голубые глаза. — Мне стоит?.. — Фредерик кивнул, и их влажные губы вновь соединились. — Ты… восхитителен. — Он обнял Доминика, утягивая его к себе, вниз, к траве с ромашками. Доминик был не маленьким, — не по сравнению с Фредериком, — но и не таким высоким и мускулистым, как Титус. Титус — по правде — тоже мускулистым не был, но тот ведь старше и зрелее. Доминик рдел, но сумел лишь запачкать брюки. Он издал мягкий стон и осторожно лег рядом с Фредериком, прижавшись ближе, вцепился в тёмно-рыжие волосы, в которых виднелись листочки. Кажется, мучительно долгие каникулы будут веселее, чем Фредерик изначально предполагал.