"...Смелые, не сдаются, идут к победе и только к ней!"

9 июля 1942 года. Новосибирск. Утро нового дня встречалось с надеждой. В начале каждого дня, стоя перед зеркалом, он наполнял себя верой в продуктивный рабочий день. Но сегодня, всё было совершенно иначе. Сегодняшнее отражение в зеркале было более радостным. Лицо свежее, чем обычно. Кажется, ранний отход ко сну сделал своё дело. Он всё ещё не выглядит достаточно живым, чтобы быть принятым за молодого счастливого юношу, но и не похож на бездыханное тело. Сегодня важный день. Сегодня вечером весь город, утирая руки после завода, пойдёт в концертный зал. Сегодня даже самых маленьких приведут слушать музыку. Сегодня – ровно на 80 минут, люди обретут покой и эмоциональное расслабление. Но до этого, были ещё дела. Коля мог позволить себе только мечтательно посмотреть на выходную рубашку, висевшую на дверце шкафа и переодеться, в уже ставшую привычной, серую водолазку. Выложить галстук на видное место и со вздохом подумать о том, когда же последний раз он надевал всё это. На душе становилось тяжелее от мыслей о прошлом. От воспоминаний, как он в этой самой рубашке и галстуке ездил в Москву. В столицу. Строил планов, жал руку Михаилу Юрьевичу, воодушевлённый возвращался домой. Сейчас его дом – недавно открывшийся в городе Оловозавод и комната в квартире в центре города. В соседних комнатах, бывшей ранее его собственной квартиры, располагались несколько семей, эвакуированных из западной части страны. С одной взрослой женщиной он каждое утро пересекался – да только шли в разные стороны. Возвращались тоже вместе. Здоровались каждый вечер и желали друг другу спокойной ночи. Но мало лишь рассуждать, надо приступать к делу. Николай собирает свой портфель с нужными записями и выходит на улицу. Город встречает его шумом и летним знойным солнцем. Не понятно уж, с чего сегодня солнце решило подарить им хорошую погоду. Возможно, оно в таком же предвкушении, как и все вокруг. Так же ждёт, что поблагодарят его за этот день. До завода можно было дойти пешком, не отвлекаясь на транспорт. Путь его занимал около 10 минут. Сквозь дворы, новые и старые здания, дороги, с практически стёртыми пешеходными переходами. Он шёл шаг в шаг с другими такими же рабочими, что переговаривались между собой о всём насущном: о планах на вечер, о семье, о войне. Сам завод изнутри достроить ещё не успели. А эвакуированное оборудование, располагалось прямо на улице. Хоть сейчас и хотелось бы побыстрее скрыться в тень, надо было работать. И, Сибиряков, ни теряя времени прошёл к своему рабочему месту. Прошёл всего час, как его прерывают громким окликом. Он видит управляющего заводом и неизвестного подростка рядом с ним. Юноша явно чувствует себя застенчиво, но всем видом старается не показывать этого. Был бы Николай менее наблюдательным и внимательным, может и пропустил бы мимо себя этот факт. Но вот они уже подходят ближе к нему, внимательно следя, когда он окончательно отложит свои схемы и будет готов к разговору. – Ты, Сибиряков, у нас по теории самый сильный. Да и по возрасту ты подходишь. У нас тут мальчишка к нам хочет, помочь чем. Говорит, раньше работал, собирал противогазы. А он рядом тут живёт, ему к нам ближе. А работы то у нас хватит! Ты только объясни ему, куда и что, чего нельзя, чего можно. Поможешь? – управляющий был уже практически старик, с тремором рук, ранним облысением, но очень добрым нравом. Сердце его принимало к себе всех. Особенно тепло он относился к парням молодым. Оттого и поверил сразу же в Сибирякова, что парень умный. Оттого и хочет устроить этого мальчишку. – Тимофей Михайлович, конечно. – с лёгкой улыбкой отвечает Коля, – Мне не сложно. Я его себе в помощники возьму тогда. – Отлично, отлично! Тогда оставляю вас… Точно! – переводит он взгляд на мальчишку, кладя тому руку на плечо, – Алёшка, знакомься, это Коля. Для тебя, Николай Александрович. Ты меня не подводи! Работай хорошо! А я пошёл. Когда мужчина окончательно исчезает в дверях здания, между ними возникло неловкое молчание. Первым его прервал Коля. – Так ты… как фамилия твоя, Алексей? – спрашивает он, не найдя более лёгкого варианта для начала разговора. Парнишка тут же как будто просыпается и направляет свой пронзительный взгляд карих глаз, прямо на Сибирякова. – Алексей Смирнов! – отчеканил он звонким, но немного детским голосом и вытянулся по струночке. – Хорошо, Смирнов. – усмехнулся Коля, пытаясь разбавить напряжённую атмосферу. – Не волнуйся, я не буду тебя ругать. Да и не думаю, что могу, мне самому ещё 16 лет. – Ээ? Вам 16 лет? Но- – высокий рост, взрослый голос и взрослые руки всегда делали Колю старше, так что он привык к такому. Но кажется мальчику напротив это помогло. Он подошёл поближе, выглядя более оживлённо, чем раньше. – Мне тоже 16! Не думал я, что ровесника тут встречу. – Вот видишь, а ты стеснялся. – своими словами он заставил парня смутиться. Но он и так уже довольно долго ничего не делает, а рабочее время то идёт. – Ладно, думаю, у нас ещё будет время поговорить. Пойдём покажу, что ты делать будешь… Алёшка оказался парнем рукастым, да соображал тоже бойко. Проблем обучить его нужным задачам не было. В конце дня оказалось, что он тоже пойдёт на предстоящий концерт. Так что путь им лежал в одно место. Юноша к этому времени уже чувствовал себя так, будто знал Николая очень давно. Потому и чувствовал себя спокойно и рад был побольше пообщаться. Коле тоже было приятно наконец-то познакомиться со своим ровесником. Хоть они и не являлись таковыми на самом деле… Но сейчас ведь он просто молодой парень, а не город, так что может себе позволить. – Ты где живёшь? Мы можем сначала к тебе зайти, а потом ко мне. А потом уже до клуба! – протараторил парень, проверяя ключи в карманах своей ветровки. – Хорошо, без проблем. – Коля уже стоял у ворот, обозначающих выход с территории завода, с собранным портфелем. Через несколько секунд Алексей подбежал к нему, и они пошли в сторону квартиры. – Расскажи о себе, Николай Александрович! – юноша странно сочетал обращение на «ты» и по полному имени одновременно. Звучало это одновременно глупо, но уважительно. – У меня друзья все старшие, они на фронт ушли… Вот я и один как-то, даже не болтал ни с кем… – Мне нечего о себе рассказывать… Я один живу, вот, работаю… – Коля понимал, что действительно не может рассказать многого. Хотя бы потому, что он город. – А? Один? Твои родители тоже отправились на войну? А бабушка или дедушка? – Да… Родители… – он на секунду затормозил, – Да. Они участвуют в войне. А старших родственников у меня не- не помню уже я их. – Оо… – на какое-то время между ними снова была тишина. Но позже, Алексей видимо решил рассказать и о себе. – А я вот с бабушкой живу! Отец лётчик, мать медсестра. Оба на фронте… Я бы тоже хотел! Ко всем! Сражаться! – Это похвально, что в тебе горит желание. Но не забывай, что труд в тылу так же важен, как и на передовой. – подправил Коля импульсивного мальчишку. – Да понимаю я, понимаю… Но горит моё сердце, понимаешь! Рвётся туда, к отцу, к ребятам! После этого они остановили свои разговоры на какое-то время. Следующие уже их темы были более повседневными. Они просто говорили о том, что видят, пока идут по улице. Глупое, детское занятие – но именно такого сейчас не хватало. Иногда всем им надо совершать перезарядку. Чтобы совсем уж не потухнуть за стенами заводов и производств. До квартиры Сибирякова они дошли незаметно. Кажется, будто время пролетело куда-то. Вот они уже заходят в комнату. Алёша заинтересованным взглядом осматривает всё вокруг, но с сожалением подмечает, что взгляд ухватить не за что. Это была практически пустая комната, в бежевых и деревянных цветах. Было видно, что до войны предполагаемые родители Коли были довольно важными людьми, раз убранство такое… насыщенно деловое. На стенах не было ни картин, ни плакатов. На столе куча бумаг, разные папки. Алексей был воспитанным парнем, так что, недолго оглядевшись всё же пожелал выйти на улицу. Не было там ничего интересного. Николай вышел к нему уже в рубашке и галстуке. Он причесался, умылся и выглядел так, будто не отработал только что полную смену. На контрасте с Алёшей и впрямь казался намного старше. Обсудив «важность» образа Николая и тихо посмеявшись, юноша сказал следовать тому за ним. И очень скоро они дошли до квартиры Смирновых. Алёшка открывает дверь свои ключом и быстро скидывает обувь, проходя внутрь. Коля повторяет все действия за ним. На кухне Сибиряков встречает старенькую бабушку. Она сидит на стуле у окна, подперев голову рукой. На плечи накинут синий шерстяной шарф. Седые волосы коротко подстрижены. От её лица разило усталостью и печалью, что кажется, передавалась и Коле. Ситуацию же сумел исправить Алёша, который после минутного промедления подошёл обнять бабулю. – Ба, ты чего, опять меня не дождалась? Я бы приготовил ужин, а тебе отдыхать надо! – он легонько приобнимает бабушку за плечи, тут же отстраняясь и засовывая свой нос в кастрюлю с супом. – Ох, Алёшенька… Нет уж у меня терпения на месте сидеть, пока ты работаешь. Хочется мне, порадовать тебя. – она поворачивается на стуле, а на лице расцветает мягкая и добрая улыбка. – Этот молодой человек твой друг? – А? Я совсем забыл- – сам юноша уже вполне резво наливал себе супа, проголодавшись к этому времени, – Да, это мой коллега с работы! Николай Александрович, это моя бабушка. Ба, ты ведь не против, что я его так неожиданно привёл? – Ох, Коленька, ты присаживайся, присаживайся. Алёшка, ты супа ему тоже налей, а то он юноша скромный. – бабуля даже как-то оживилась, передвинувшись со стулом ближе к столу. Она внимательно рассматривала лицо, периодически комментируя действия внука. А сам Новосибирск в такой ситуации растерялся. Кажется, что никогда он не был так близко к обычным людям. Эта домашняя атмосфера была мало ему знакома, не его прерогатива всё же. Ласково обращение от бабушки вызвало тёплое ощущение в груди. «Коленька» – его называл только один человек. Но из уст этой бабули, всё звучало как-то иначе… Её обращение с Алёшкой отпечатывалось в мозгу Коли, как безумно интересное наблюдение. Всё это было очень… просто. Он просто чуть не насыпал сахар, вместо соли; просто слишком быстро ходит по комнате, чуть ли не разливая стакан с водой. Вот они, настоящие живые люди. – Коленька, внучок, ты тоже на премьеру пойдёшь? – Да… Да. Я пойду. – Это хорошо. Надо вам, молодым, других молодых слушать и вдохновляться. – тут бабушка приостановилась и задумалась. – Алёша, ты же помнишь, о чём я тебя просила? – Конечно помню, бабуль! Написать тебе на листке бумаги все свои эмоции от концерта. И писать обязательно в процессе. Как же я могу забыть. – усмехнулся юноша и начал убирать уже пустые тарелки из-под супа. После этого, он убежал в комнату переодеваться, чтобы наконец пойти в клуб. На кухне остались лишь Коля и бабушка. – Печально мне, что не смогу я сходить, послушать… Ноги больные у меня, не дойду. Спасибо Алёше, что помогает мне. Работает, готовит еду, убирается. Хороший он парень, бойкий… – на этой ноте бабушка резко остановилась. Она уставилась в какую-то точку на столе и глубоко задумалась. Коля не смел прерывать чужое молчание, хоть и чувствовал себя немного неловко. К счастью, уже подоспел Алёша. Махнув Коле рукой и ничего не говоря, он пошёл к выходу из квартиры. В кармане у него был свёрнутый кусок бумаги и короткий, сточенный карандаш. Путь им лежал в клуб имени Сталина, который находился в центре города. Смирнов мало ориентировался здесь, в отличии от Коли. Он всё шёл и восхищался, как же они так умело сокращают дорогу, в то время как Сибиряков загадочно улыбался, ничего не объясняя. На входе было уже довольно много людей несмотря на то, что они пришли заранее. Все были взбудоражены. Они ожидали великого композитора. Жаждали уже зайти в зал и увидеть оркестр, что будет исполнять им симфонию. Благодаря росту Коли, он вполне себе спокойно ориентировался в толпе. От таких, «взрослых» поступков, он вновь удостоился звания «Николай Александрович». А ведь они только что окончательно перешли на «ты» и на «Коля». Внутри всё было забито людьми. Но никто не толпился и не толкался. Кто спокойно сидел на стульях, а кто-то стоял у стены. Наши герои оба были молоды, так что, уступая место кому сложнее, они встали сбоку у стены. После первого же взмаха палочки дирижёром, все с восхищением прислушиваются, а Алёшка достаёт листок и начинает писать: «Бабуль, они только начали играть, а я уже сердцем чувствую, что-то… грандиозное! … Я даже затаил дыхо дыхание. Карандаш и руки меня не слушаются, прости … В голове и в сердце столько мыслей, что сложно их описать! Кажется, что от марша закипает кровь … Это настоящий шедевр, правда! Столько эмоций выражено в нём… они как будто не играют, а просят солдат рассказывать истории… Смелые, не сдаются, идут к победе и только к ней! … Может, будь я девчонкой, я бы расплакался! Ой, а там, рядом с Колей стоит девушка и плачет… … В некоторых моментах, меня переполняет гнев. А где-то счастье! Это будто шествие воинов, которые идут до конца к своей цели. А оркестр тоже! Кажется, что они не просто играют, а передают нам части своей души. Настолько сильно это звучит! … Они уже подходят к концу и… У меня как будто гордость родилась в душе. Отцом своим, мамой… Я вспомнил о них. Почувствовал, как… Ладно, я не буду об этом. … Уверен, бабуль, мы сможем вновь послушать это после победы над врагом! Обещаю тебе!» Они выходят из зала, переполненные эмоциями. Не было сил ни на слова, ни на действия. Они пошли вниз по улице. Шли долго. Но время было невесомо. Не сейчас, не в этот миг, в котором хотелось раствориться. Не тогда, когда Алёшка шёл вперёд с мокрыми глазами, так и норовя расплакаться. А Коля, с тяжёлой головой расхаживал, периодически запинаясь. Вместе, они вышли к реке. Тут была не набережная, а всего лишь улица. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать речной воздух. – Знаешь, Коля… – сказал Алёша, опираясь на перила, – Бабушка ведь… Мне не родная… Сибиряков резко оборачивается к новому другу, пронзая того своими глубокими синими глазами, которые, будто горели ярче рядом с рекой. Но, возможно, Алёше лишь так казалось. – Не смотри ты на меня так! Она… Кхм, ну… Она приехала в город вместе с ленинградцами, на поезде. Искали куда её поселить, и вот, меня нашли. – Алексей вновь затормозил, переводя взгляд с человека напротив, на железнодорожный мост, – Бабуля меня со своим внуком путает… Его тоже Алёша зовут. Только вот он – белокурый, да голубоглазый. Это она мне говорила. А я ведь совсем иной – русый, да с карими глазами. Но… Она всё равно, в душе, и правда стала моей бабушкой… После этого, они ничего не говорили. Через 5 минут, Алексей Смирнов махнул рукой и пошёл обратно. А Новосибирск остался стоять и смотреть на Обь, думая обо всём и сразу ни о чём. *** Июль 2020 года. Санкт-Петербург. Николай Сибиряков сидит в большом зале Санкт-Петербургской консерватории имени Римского-Корсакова. Сегодня здесь играют Симфонию №7 «Ленинградскую», композитора Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Впервые за долгое время он выбрал время в своём графике, чтобы посетить город на Неве. И впервые за долгое время – послушать эту симфонию. Она отдаётся у него в сердце, вызывая желание… заплакать? Сжать кулаки? Или, наоборот, обнять кого-нибудь, прижав к сердцу? Он помнит тот день, когда услышал её первый раз. Он стоял рядом с молодым юношей Алексеем Смирновым, что записывал все свои эмоции на бумажку. Да только воспоминания эти, давят на душу не меньше, чем греют. Бабушка, через несколько месяцев после той премьеры умирает. Молодой Алёшка, как только ему исполняется 17 лет, уезжает на фронт. Воевать. Оттуда он уже не возвращается. Как и его отец, и мать. Вспоминая последние строчки на той бумажке, которые Коля одним глазом подсмотрел, он сжимает руки. Коля посмотрел это после победы. Смотрел за всех жителей своего города, погибших в этой войне. «Это настоящий шедевр, правда! Столько эмоций выражено в нём… они как будто не играют, а просят солдат рассказывать истории… Смелые, не сдаются, идут к победе и только к ней!»