Встречают по одёжке

      гоголь в восхищении.       он не может усидеть на месте, то отбегая, то вновь приближаясь, вскакивая и взволнованно присаживаясь рядом, по-птичьи склоняя голову к плечу и по-кошачьи сладко жмурясь.       достоевский смотрит на его метания с бесконечным терпением. мятущаяся душа гоголя, ведомая не то сумбуром его мыслей, не то позывами тела – то, что заинтересовало его в этой поистине сумасбродной персоне с первых минут знакомства. впрочем, было бы глупо отрицать, что сначала достоевского привлекла необычная внешность этой персоны.       в конце концов, встречают по одёжке…       в данный момент в этой пословице – вся пикантность момента. отчего-то гоголя необычайно взволновала тюремная форма мерсо, а точнее, достоевский в этой форме. последний был слегка обескуражен, когда гоголь довольно продемонстрировал ему новенький комплект, явно позаимствованный под шумок из тюремной кладовой, и попросил примерить «по старой памяти». не то чтобы память была такой старой, но отказывать этому умоляющему взгляду достоевский не стал. ему было интересно, что из этого может получиться.       и сейчас, наблюдая, как гоголь радостно бегает вокруг, достоевский чувствует, что его ожидания оправдываются в большей степени, чем он мог себе представить.       гоголь в очередной раз прикасается к тонкой руке, скрытой свободным рукавом, и щебечет, что милый фёдор в этой одёжке выглядит совсем хрупким, как будто в этой тюрьме его не кормили вообще, и что за нелюди они такие? вообще-то как раз кормили, думает достоевский, давно так регулярно не питался и не спал со своим сбитым графиком, но вслух ничего не говорит: это игра гоголя, правила меняются на ходу, и он может только подстраиваться, и не будет в этом ничего страшного, потому что здесь и сейчас – можно. можно все планы, все комбинации и манипуляции отложить на время, и просто довериться другому.       горячая ладонь легко проводит по бедру, сжимает колено, и гоголь вновь отбегает, чтобы через пару мгновений вернуться. он смотрит на достоевского восторженно, замирает перед ним – а затем опускается на колени у его ног.       достоевский смотрит в ответ мягко. ему нравится затеянная игра, и теперь он начинает понимать, что будет на следующем этапе. это радует во всех смыслах.       узкая ступня достоевского оказывается в горячих руках. гоголь бережно сгибает его ногу, поднимая ступню ближе к лицу и касаясь мягкими губами взъёма. специфика тюремной формы мерсо подразумевает, что только голова, кисти и ступни не скрыты тканью – не это ли так привлекло непредсказуемого шута? достоевский не уверен в ответе, но не то чтобы нуждается в нём, когда невесомые поцелуи остаются на коже подобно невидимым ожогам.       гоголь целует уже обе ступни нежно и легко, притирается щекой, по-кошачьи тычется носом и почти по-настоящему мурлычет. раньше особенной склонности к фут-фетишу за ним замечено не было –  но гоголь на то и гоголь, что умеет удивлять более прочих людей в этом мире; достоевский сравнивает его с диковинной шкатулкой с двойным дном, где под дном вторым обнаруживается третье, из стенки выглядывает тайник, а в крышке ещё три слоя, а затем отбрасывает эту аналогию: его гоголь привлекательнее пуще любой шкатулки.       и игра его занимательна, но этот этап безбожно затянулся, а значит, пора и достоевскому сделать ход. ощущая тёплое дыхание на коже, он аккуратно высвобождает одну ступню из ладоней гоголя и опускает ниже, легко нажимая на пах. гоголь уже твёрдый, и это занимательнее вдвойне, а от того, как он улыбается и подаётся бёдрами вперёд, достоевский улыбается сам.       вторую ногу достоевского гоголь сам ставит себе на бедро, после чего придвигается ближе, трётся щекой о колено, довольно заглядывает в глаза снизу вверх. вид на него, такого покорного, такого ласкового, завораживает. ты такой красивый, ты знаешь, шепчет достоевский, склоняясь к этому томному взгляду, касаясь ладонью платиновых волос; так ведь ты краше, друг мой сердечный, возвращает ему гоголь, подставляясь под ласку, приподнимаясь на коленях, чтобы коснуться тонких искусанных губ. жаль, не получается целовать до головокружения долго: так сгибаться у достоевского быстро затекает спина, и приходится нехотя отстраниться, проводя по губам языком.       гоголь вздыхает с сожалением, затем улыбается и мурчаще стонет. под ногой достоевского он твёрд и почти пылает, продолжая мягко толкаться навстречу, вновь притираясь щекой к бедру. дыхание достоевского на мгновение замирает, когда гоголь придвигается ещё ближе и опускает голову уже к его паху: форма не предусматривает спереди вообще никаких застёжек, разрезов, но когда гоголя что-то останавливало? его губы трогают через ткань, проводят с нажимом, и достоевский чувствует, как краска легко заливает щёки: он тоже безбожно твёрд.       остаётся только выдыхать, перебирать подрагивающими пальцами мягкие пряди, пока горячие губы обхватывают его сквозь свободную светлую ткань, которая уже намокла от слюны и смазки, как и штаны гоголя, пока достоевский не прекращает ласкать его пах ступнёй.       сквозь череду вздохов, толчков, нажатий, острого удовольствия и довольных улыбок достоевский расслабленно думает, что форму после стирки можно и оставить. возможно, ещё пригодится.