Надлом

Это был, правда, тяжёлый, долгий день, и сейчас он еле плелся, надеясь сытно поужинать и уснуть, забывшись, без сна и без чувств. Почти умереть. И так некстати вновь что-то выбивает из колеи – эта девушка – такая притягательная, милая, с улыбкой солнечного зайца, такая подходящая ему – такая не как он сам. И ему, наверное, не следует,  но он спрашивает. Спрашивает в который раз, втихаря подкармливая надежду услышать иной ответ. — Почему ты не познакомился с ней? — Ты бы расстроился. Устал. Пройди этот день иначе: без скованности мышц ног, без еле пройденного теста, изнуряющей жары, без голода – он бы правда ухмыльнулся. Он бы застыл на пару секунд от услышанной фразы. Улыбнулся, как простак, и пошёл бы дальше, откладывая все мысли и размышления, перенося надежды на завтра, на другой день, на другой случай.       Но устал. Замер – тут,  в действительности,  мало отличий. И его сердце, действительно, дрогнуло – но не от трепета. Чжань развернулся, как бы спрашивая: "Чего застрял?" Приоткрытый рот застыл, его брови слегка нахмурились в преддверии смутной тревоги. Но он умный парень, он ведь не делает преждевременных выводов? Не действует из импульса, старается понять. Всегда. И всегда понимает. — Перестань это делать из-за меня. Глаза Цзяня такие светлые, окаймленные почти белыми ресницами. Глаза Цзяня такие сломленные,  такие уставшие,  что первые секунды Чжань не верит, что это правда его глаза. — Хаа-а. — Он проводит тыльной стороной ладони по лбу. Сейчас ночь, солнце уже давно село, больше не жарко и они оба будут игнорировать тот факт, что он совсем не вспотел. — Перестань это делать из-за меня, говорю. Перестань вот так вот оберегать меня от горечи или боли. Ты думаешь, что не позволяешь чаше наполниться полностью, но неполная чаша – не означает не наполненная. Он неловко кривит лицо в выражении: "Хах, вот же заумную хрень выдал", как бы давая знать, что он в порядке и диалог ему тоже не доставляет. Опускает взгляд вниз, в сторону, снова поднимает и просто идёт. Чжань думает, что собранные в пучок белые волосы Цзяня скоро перестанут держаться резинкой. Тот заправляет прядь за ухо. Его спина впереди выглядит как обычно: как вчера в коридоре у автомата с водой, как две недели назад после уроков, как еще сегодня утром, как в другой жизни. И Чжань не понимает, что изменилось, не понимает, почему тревожный узел скручивается плотной спиралью в животе – может, это правда голод? — Цзянь И. Знакомая, заученная минуту назад в деталях фигура разворачивается, и он видит неловкую улыбку на лице друга. И тот, честно, выглядит в порядке, выглядит почти как всегда. Но. Это тень? Пустой взгляд в его глазах – тень? Ему не подходит, это совсем ему не подходит, это выглядит неестественно на лице Цзяня,  неправильно, непривычно, это раздражает, и, в конечном счёте, это ошеломляет. — Ха, в самом деле, Сиси,  давай забудем? — Слегка наклоняет голову вбок, и Чжань не может понять, почему все так замедленно, почему так отчетливо, почему он ничего не говорит, не идёт, почти не дышит. — Я, кажись, правда перегрелся. Как там это называют? Тепловой удар? Даа... Ну и ну, в самом деле, кепарь, что ли, купить. Он отворачивается, отдаляется, и фразы, брошенные вдогонку, начинают едва различимо доноситься. Что он там говорит? Что он там продолжает нести? — ...У тебя, кстати, есть? Надо бы и тебе взять, а то тоже приложишься так, мало ли, что выкинешь, хахаха... — Взмахивает руками, активно жестикулируя, не оборачиваясь. — ...Когда же жара спадёт... Неужели он не слышит, что Чжань молчит? Что он и слова не проронил,  что он стоит, как прибитый гвоздями в землю, что в его глазах теперь тоже – тень?