Родственность душ

Стоило на груди - местечко чуть ниже ключицы - проявиться метке, Кайа понял, что пропал. Он смотрел за тем, как на аристократически бледной коже Дилюка проявляются завитки, как вырисовывается цельный рисунок, татуировка, что означает: он чья-то родственная душа. Именно чья-то. Не душа Кайи. В груди тисками сжались будто бы кошачьи когти, впиваясь в бедное сердце, что будто бы забыло о том, как биться. Дыхание спёрло, а разум затуманился; Кайа смотрел широко раскрытым глазом и поверить не мог в происходящее. А Дилюк будто опешил. В глазах непонимание (как это может быть не Кайа?), а после короткие пальцы прошлись по росписи на теле, бережно и нежно обводя контуры одуванчика. Они сидели в тишине: даже малейшие дуновения апрельского ветра не могли нарушить этот покой. Кайа сглотнул, отводя взгляд и, наконец, позволяя себе моргнуть. – Это Джинн, – тихо говорит Дилюк, слабо и неверяще улыбаясь прямо в отражение маленького карманного зеркальца, в которое вглядывался всё это время. Кайа прикрыл усталый глаз, заставляя тело расслабиться, не быть таким зажатым и болезненно скованым прутьями. – Это Джинн, – подтверждает Кайа, хлопая Дилюка по плечу и вставая с насиженного места. Улыбается в ответ на улыбку, а затем падает на свою постель, зевая. В голове набатом бились мысли, глуша рассудок. Совсем ничего не хотелось, но от этого губы растягивались лишь сильнее, в то время как взгляд оставался таким же болезненно усталым. Дилюк кивает, глаза его сверкают в темноте чем-то теплым, ярким, таким, что появляется во взгляде, когда осознаешь. Когда осознаешь, что ты знаешь свою родственную душу, когда осознаешь, что чувства в итоге оказываются не чем-то переменным в твоей жизни, а цельным, правильным. На утро Дилюк радостно покажет свою одуванчиковую метку отцу, на что Крепус с довольством во взгляде погладит его по голове. На меньшее он и не надеялся. А Кайа будет пережевывать яичницу, прикрывая глаза, плотнее сжимая вилку в руке. Внутри что-то ныло, буря в разуме - мыслях - мешала правильно реагировать, но Кайе не привыкать: с самого начала все болезненные для него ситуации он переживал через маски. Переживет и эту... В голове постоянно вихрем проносились воспоминания о счастливом детстве и юношестве. Особенно остро запомнился момент с их парными причёсками, идею которых подал Дилюк. Отрезанные локоны - их своеобразный символ бесконечности, символ того, что вместе навсегда несмотря ни на что. Покручивать прядь на смуглом пальце стало привычным, вызывало улыбку на лице, такую теплую, дозволенную видеть лишь одному ему. ..Не пережил. С каждым днём Дилюк отдалялся от него: метка, появившаяся в его жизни, полностью изменила его распорядок дня. Вместо привычной компании Кайи его место занимала Джинн, что каждый раз заливалась румянцем на своих - таких же, как и у Дилюка - аристократически бледных щеках, покусывала губы в нетерпении, а после десятиминутной пропажи капитана кавалерии и его подчинённой, возвращалась с ним, пытаясь выровнять дыхание и скрыть свои красные от поцелуев губы. В бездне тонули моменты их совместных вылазок на улицу по ночам, когда ещё ни Крепус, ни всевидящая Аделинда - которая в эти самые ночи становилась ничего не знающей, не видящей, не слышащей, лишь бы не обидеть бедных маленьких господ - не спали, тихо попивая чай где-то на кухне за разговорами. Дилюк неутомимо пользовался глазом бога, неустанно говорил о том, как сильно хочет уже увидеть свою метку и иногда шутил смущённо о том, что здорово было бы, окажись его родственной душой Джинн. И мог ли Кайа что-то возразить, видя, как счастлив его названный брат сейчас? Ничего. Он бы не посмел. Лишь наблюдал за этой пропастью в их отношениях, будто бы преданный, будто бы брошенный. Лишь в голове звучало изо дня в день: "Он ничего тебе не обещал, в конце концов Дилюк не виноват, что ты - дитя Каэнри'ах". И только Кайа знал с самого начала, что из-за своего происхождения он не получит метку, которую оставляет сама Селестия. Поэтому он не был удивлен, когда в свой шестнадцатый день рождения ничего на теле не укалывало, не жгло. Он был один в своей комнате: Дилюк просил у отца выдать им по собственным комнатам ещё полгода назад, когда в свои покои приглашал Джинн. Кайа не знал, где тот сейчас, но знал с кем. От этого сердце сжималось, отдавая лёгкой болью - смирился, но не пережил. Прикрыл устало глаза, стягивая повязку с лица. Впрочем, он ничего и не ожидал. А за завтраком Крепус проницательным взглядом смотрел на своего второго сына, который был тише и ниже травы. Слушал восторженные рассказы Дилюка, не сводя глаз с Кайи, что вилкой легонько постукивал по тарелке, собирая помидоры и отправляя их себе в рот с незаинтересованным лицом. А после Кайа чуть не подавился, замер, когда прозвучал вопрос: – Кайа, – мягко произнёс Крепус, откладывая вилку в сторону. С теплой улыбкой на лице смотрел на него, ожидая радостных вестей. – Сегодня твой день рождения. Покажешь свою метку? Давящая тишина поглотила их столовую, а Дилюк замолк, поворачивая голову в неверии: он совсем забыл о дне рождении некогда своего близкого человека. Кайа сглотнул, но тугой комок в горле никуда не исчез. Пробежался взглядом по родным, почти одинаковым лицам, резко поднялся и с лёгкой улыбкой сказал: – Меня просили явиться раньше в Ордо, я пойду, – и перед тем, как успел задать вопрос хоть кто-то из них двоих, вышел из столовой, ощущая, как дрожат его ладони, а ноги стали ватными. Беспокоиться по поводу расспросов от Дилюка не имело смысла: Джинн полностью поглощала все его мысли, не оставляя ни единого местечка для Кайи. Иногда ему казалось, что Гуннхильдр смотрит на него виновато, будто забрала у него самое дорогое вот так, по щелчку пальцев, но после ее взгляд теплел, стоило Дилюку переключить девушку на себя. Они были влюблены, какое право имел Кайа им мешать? Он - последняя надежда Каэнри'ах. И плевать, что у самого него надежд уже никаких не осталось. А после в его жизни появилась Лиза – библиотекарь Ордо Фавониус, которая с таким же участием и болью смотрела на Джинн украдкой, только вот умело скрывала. Как-то они разговорились, сидя на лавочке возле церкви, и Кайа впервые за этот год осознал, что не один. – Моя метка не успела появиться, – слабо улыбалась девушка, на удивление расслабленно сидя на деревянной скамейке. – Знаешь, по дурости я обменяла свою жизнь на знания. Не жалею, но и не радуюсь - так бывает, когда не знаешь, сделал ли ты правильный выбор. А я не знаю. Хотя казалось бы? Вопрос остаётся без ответа. Кайа смотрит в голубую небесную гладь, поглаживая большим пальцем сцепленные ладони. А после переводит на неё взгляд – понимающий, осознающий. – Раньше я ещё теплила в себе надежду, что Джинн может быть мне предначертана: слишком странно не быть родственными душами, когда вы идеально дополняете друг друга, – она говорила тихо, но Кайа слышал, даже не напрягая слух - может быть на подкорке сознания он знал всё это и без слов Лизы. – Но на мой день рождения метка не появилась. И через год тоже. И только после я узнала, что, проведя обряд, ты не сможешь связаться узами с кем-то другим. Лишь сам по себе. Один со своим никому не нужным умом. Кайа хмыкает вместе с ней, а после откидывается на спинку скамейки, прикрывая единственный глаз. – Наверное, мне стоит извиниться: из-за меня ты потерял своего соулмейта. – В этом виновата не ты, а то, что я из Каэнри'ах. Правда сорвалась с языка, но Кайа не был против: они в одной лодке, знающие секреты друг друга. Лиза, удивлённая такому откровению, коротко моргнула, смотря на него, а после засмеялась так легко, что весь ураган на сердце вмиг превратился в лёгкие дуновения ветерка. – Так значит... Мы оба с тобой пошли против воли богов. Кайа лишь усмехается. А после всё смешалось в одно грязное пятно на его и так одинокой жизни: восемнадцатый день рождения Дилюка, кончина Крепуса и оставшийся шрам поперёк глаза, оставленный уже совсем не близким человеком. И, удерживая Крио Глаз Бога, Кайа не знал, куда идти. Не знал он, но знало подсознание, что вело в маленький домик на окраине Мондштата. – Кайа? Лиза смотрела на него ошарашенно, а после во взгляде что-то переменилось, и она затащила его в свой домишко, стягивая мокрую одежду и быстро завязывая закалывая его чёлку на макушке. Молча обрабатывала рану на правой части лица, сочувствующе глядя в пустые, но такие чистые голубые глаза. Кайа даже не шипел, хотя боль была адской. Глаз даже открывать боялся, что уж говорить о том, чтобы притрагиваться к нему. Но Лиза была бы не Лиза, если бы не реагировала даже на самые громкие крики. И пусть крики не вызывали ничего, но тишина - вызывала. Вызывала страх, - нечеловеческий, как если бояться высоты и залезть на Мыс Веры, всматриваясь в водную гладь где-то там, снизу, – тревогу, смешанную с паникой. – Я предал его, – сказал Кайа хриплым от долгого молчания голосом. Даже не сказал - прошевелил одними губами почти бесшумно, но Лиза его услышала. Смотрела с пониманием в глаза, а после вздохнула, притягивая его к себе в объятия, не говоря ни слова. Кайа обосновался у Лизы на первое время. Обосновался потому, что сон и аппетит пропали: от завтраков-обедов-ужинов отказывался, смахивая всё на то, что он уже перекусывал - Лиза замечала, что он и перекусывать-то не перекусывал, но молчала. Понимающе, поддерживающе молчала. А потом Кайа совсем разбился, стоило узнать, что Дилюк уехал. Он узнал это от какого-то мелкого рыцаря Ордо, опешил прямо посреди коридора, неверяще уставившись куда-то в плитку на полу. Не понял, как оказался уже рядом с Джинн, встряхивая её за плечи с такой силой, что Дилюк - тот Дилюк, что был до того злосчастного шестнадцатилетия - бы удивился, откуда в нём она в таких количествах. – Почему ты не остановила его?! – боль в глазах граничила со злостью, выливаясь в сильно сжатых ладонях на плечах. – Ты могла остановить! – А ты не хотел хоть раз подумать о его чувствах? – с такой же злобой Джинн скинула его руки, обхватывая до ужаса тонкие запястья. – Ты думаешь только о себе, Кайа! Дилюк страдает от того, что умер его отец. Страдает и от того, что его бросил самый дорогой человек в тяжёлый для него период! И ты ещё смеешь говорить, почему я не остановила его? Кайа отшатнулся, беззвучно открывая рот. Он ощущал присутствие Лизы где-то рядом, но отвести взгляд от Джинн не мог: та была в ярости, сильно хмурила брови, её лазурные глаза плескались чем-то страшным, тем, чего никогда в них не было. – Ты чёртов эгоист, Кайа. И только после вылетевших слов, будто бы осознание пришло в голову. Посмотрела жалостливо, виновато, но Кайа уже этого не видел. Развернулся на каблуках, удаляясь, а в голове всё звенели её слова: "Ты эгоист". А ведь и вправду. Думал лишь о себе, не заботясь о том, как чувствует себя Дилюк. Сидя на той самой лавке, где когда-то он открыл свою душу Лизе, - первой, хотя всегда казалось, что первым будет Дилюк, – Кайа смотрел вдаль. Вглядывался в застланное тучами небо и сжимал свои плечи, слабо поглаживая. Сердце бешено колотилось, а в ушах будто начало звенеть. Может быть это был колокол, но Кайе было безразлично. – Джинн переживает за него, потому и сказала такое, – проговорила Лиза также тихо, как и полтора года назад, бесшумно опускаясь рядом. – Не бери её слова в голову: на эмоциях можно сказать и не то. – На эмоциях можно сделать и не такое, – хмыкает, указывая пальцем на свою глазную повязку, получая в ответ такой же смешок. А после тишина, заглушаемая лишь более сильными порывами ветра; скоро должен был начаться дождь. Кайа впервые ощутил острое желание промокнуть до нитки, просто размышляя, пытаясь осознать то, что чувствует прямо тут, в груди, но не выходило: мысли путались, от чего голова начинала болеть, отдаваться с силой в висках. – Наверное, она права. В конце концов я не думал о том, насколько ему тяжело. – Не лги самому себе, – коротко оборвала его Лиза, всматриваясь в лицо Кайи. – Единственным, за кого ты переживал, был Дилюк. Сам не помнишь, что сказал мне? "Я его предал". Не наоборот. Хотя твои чувства он втоптал в грязь вместе с вашими отношениями ещё два года назад. Кайа засмеялся, осознавая где-то внутри, что не винил Дилюка: ощущалось, будто всю жизнь с ним только так и может происходить - появляются люди, предают его и уходят навсегда из жизни, словно всё, что было – ничто. И только Кайа оставался со своими премилыми тараканами один на один, давя и заглушая чувство беспомощности, одиночества всем, чем только мог. А у Дилюка было преимущество. У него была родственная душа. Кайа даже в теории не знал, как же она ощущается: чувствуешь присутствие другого человека даже на расстоянии? безграничное доверие и комфорт рядом с ним? Может быть всё вместе, ему не хотелось думать о том, как все два года чувствовал себя Дилюк, пока Кайа умирал от любви. Безответной, никогда не найдущей продолжения. А после почувствовал мягкую ладонь Лизы у себя на щеке. Та притянула его ближе к себе, утыкаясь губами куда-то в лоб, посылая импульсы прямо по чужому телу. – Чтобы мысли устаканились. Вставая со скамейки, она протянула ладонь к нему, показывая, что уходить без него не собирается, а после произнесла с укоризной: – Если и сегодня ты не поешь мою стряпню, дорогуша, я точно ударю тебя молнией. В следующий раз эти импульсы будут в стократном размере, запомни. Кайа театрально-напуганно поднялся, прикрывая глаза и расслабляясь всего на секунду. Наверное он хотел бы, чтобы метка проявилась у него хотя бы с Лизой: может быть так больно бы и не было. Проходит несколько лет перед тем, как Дилюк возвращается в Мондштат. Кайа всё это время посылал ему короткие послания по поводу ситуации в Ордо, на что получал ответы ещё короче, либо их отсутствие. Но это не напрягало, даже такому Кайа был рад. Джинн за это время стала действующим магистром в Ордо, завалила себя кучей бумажной - и не очень - волокиты, временами разгружаясь беседами с Лизой. Та вытаскивала её попить чая с любимым печеньем Джинн, за что девушка была благодарна. Только Кайа из раза в раз замечал, с какой искренней любовью украдкой смотрит Лиза прямо на лицо Джинн. Но упорно молчал, не смея её даже упрекнуть: он сам был таким ещё когда Дилюк не уехал. А после узнал о его прибытии. Стало понятно по тому, как сразу расцвела Джинн, будто чувствуя рядом присутствие важного человека. Потёрла через одежду виднеющуюся метку одуванчика и посмотрела на Кайю, слабо поворачивая голову вбок. – Он вернулся. Кайа кивнул сдержанно, забирая документы и выходя из ее кабинета. А после чуть не уронил их же, столкнувшись с Альбедо и Кли. Парень смотрел за своей названной сестрой, слабо улыбаясь. Перевёл взгляд на капитана, сдержанно кивая, чтобы затем погладить девчушку по голове. На шее красовалась маленькая метка сесилии в окружении звёзд. Кайа знал что он - создание Каэнри'ах, но до сих пор не мог понять, почему же тот был наделён меткой. Почему он, а не Кайа?.. – Братец Кайа! Альберих тепло улыбнулся, склоняя голову в поклоне, на что Кли чуть расправила подол своего платьюшка, шутливо отвечая реверансом. Этому её научил Альбедо, Кайа точно знал. – Рад Вас видеть, капитан. Кайа хмыкнул, кивая. Пара брошенных фраз для Кли, а после незамысловатый побег в свой кабинет, где можно было поставить гору документов на стол и попытаться обдумать возвращение Дилюка. Внутри от одной мысли что-то заклокотало давно забытое, от чего сердце сжалось. Пустота, от которой скручивало живот, но при этом ощущалась будто лёгкость. В глазу болезненно запекло, но Кайа проигнорировал все эти позывы организма: Дилюк вернулся живой и здоровый, всё остальное могло подождать. Но с возвращения ничего не изменилось ни через полгода, ни через год. Единственное, что имело значение сейчас, это то, что Джинн позвала в свой кабинет лишь Лизу, которая после этого была будто бы разочарована. Отмахивалась, говоря, что не имеет значения, а у самой в глазах как будто сердце разбилось, душа растворилась - настолько ей было плохо. Кайа не лез, как не лезла Лиза ещё пять лет назад, в ту злополучную ночь тридцатого апреля. И только уже глубокой ночью, возвращаясь после таверны, Кайа вздохнул, останавливаясь: за барной стойкой сегодня был Чарльз, потому напиться удалось как нельзя кстати. С Дилюком удавалось выпить только виноградного сока - издержки былой ненависти, перетёкшей в глубокое раздражение. Потому, когда Кайа услышал голос за спиной, вздрогнул, медленно оборачиваясь на знакомый голос. – Не думал, что после стольких бокалов "Полуденной смерти" ты ещё будешь в силах стоять, – подметил Дилюк, как-то странно опираясь то на одну ногу, то на другую. Будто бы волновался. Будто бы далёкая привычка ещё не выветрилась из повзрослевшей версии Дилюка. – Надо поговорить. Кайа хмыкнул, прикрывая глаз всего на секунду, а после выпрямился, вытягиваясь всего на пару сантиметров. Посмотрел своими пустыми, давно словно безжизненными глазами прямо в чужие и вздохнул, кивая. Всё же разговор когда-нибудь должен был начаться. Сидя на одной из крыш домов, Кайа всматривался в звёздное небо, ногой легко постукивая в такт какой-то своей мелодии. Дилюк молчал, видимо, собираясь с мыслями, а после, повернув голову к Кайе, сказал: – Я сделал ей предложение. А сердце ухнуло вниз, будто его и не было. Вокруг всё перестало иметь значение, словно бы мир застыл в этом моменте. Кайа неверяще посмотрел в его серьезные алые, блестящие, как в тот день своего шестнадцатилетия, глаза и не поверил. – Что? Осознание накрыло с головой, заставляя терять слух - всё будто под толщей воды оказалось, а разум затуманился теми самыми пятью полными бокалами вина. Кайа отвернул голову, стискивая ткань своей меховой накидки, и скинул ее в сторону: стало слишком душно. – Я сделал Джинн предложение. Мы поженимся через месяц-другой, – уточнил Дилюк, вздыхая и откидываясь на собственные ладони, выставленные где-то за спиной. – И зачем ты мне это говоришь? Неужто наши отношения перешли на такой уровень? – хмыкает, едва сдерживая свой голос от предательской дрожи. Дилюк шумно вздохнул, хмурясь, как делал это всегда, спустя долгие четыре года их разлуки. – Посчитал, что тебе это нужно узнать от меня лично, а не от зевак в Ордо Фавониус. И вновь напряжённая тишина. Кайа обдумывает то, что творится внутри его головы и сердца. Почти невозможно понять свои настоящие эмоции, когда даже наедине с собой от них бежишь. Но он пытается. Для того, чтобы выдавить из себя чертово "Поздравляю" и забыть-забыть-забыть. – У тебя так и не появилась метка? – будто бы заинтересованно спрашивает Дилюк, всматриваясь в уже чужое лицо рядом. – Не появилась, – кивает Кайа, концентрируясь на какой-то маленькой звезде, что тускло сияла на небосводе. – Думаешь, это из-за того, что ты... – Я не думаю, Дилюк. Я знаю, – перебивает, не сводя взгляда с неба, боясь смотреть в чужие глаза. Чужие, но такие родные глаза. Хотелось лишь прижаться к Дилюку как в детстве, спрятаться в его объятиях от всего мира, но теперь прятаться нужно было от своего же спасителя. Но на всём белом свете не найдешь укрытия от главного врага - собственной головы. Молчание прерывается стуком каблуков Дилюка о черепицу. Он отряхнул подол своего сюртука, всматриваясь в лицо Кайи. – Приходи, я буду рад тебя видеть. Кайа усмехнулся, находя в себе силы перевести взгляд на Дилюка. – Обязательно. В отдалении фигуры Дилюка, Кайа видел то, как неумолимо бежит жизнь рядом с ним, но он, по-прежнему мальчишка, остаётся сидеть на черепице, наблюдая за тем, что его предки когда-то давно мечтали увидеть хоть раз за свою жизнь. – Мой лорд, – поклонился блондин почти на глазах у всего Мондштата. Кайа опешил, тут же пробегаясь взглядом по знакомым, но таким далёким чертам лица. Внутри что-то вновь оборвалось, - куда уже больше? - и Кайа толчками выпроводил Дайнслейфа за пределы ворот города. Остановился на мосту, смотря в его звёздчатые зрачки так устало и отрешённо, что мужчина склонил голову вбок, не понимая. – Вы можете взойти на престол. Положение королевской династии Каэнри'ах уже позволяет. Кайа устало потёр переносицу указательным и большим пальцами, тяжело выдыхая через рот. А после поднял равнодушный взгляд на Дайнслейфа, что стойко этот самый взгляд выдерживал. Внутри Кайи происходил пожар: если за ним пришел Дайнслейф, значит... Звание "предателя" будет преследовать его до конца жизни. Мысли будто смешались, не давая рационально думать, а ладони задрожали, выдавая всю нервозность. Было тяжело решать: остаться в ставшем словно родном городе, но без родных, или же в родной, но уже такой далёкой родине? Что из этого больше подходит для того, чье сердце разбито на мелкие кусочки, что уже не склеить, не собрать воедино целую картину? Дайнслейф кивнул на ответ Кайи, разворачиваясь на каблуках и удаляясь за пределы города свободы, в котором Кайа никогда не был родным и нужным. И только через два месяца, когда в Мондштате уже следа не осталось от самого завидного холостяка, Кайа бесследно исчез, оставив после себя лишь отрезанный клочок волос, который когда-то давно был символом их родственности душ.