Последнее цветение Сакуры

Переложив бессознательное тело на кровать, я ещё некоторое время сидел в тёмном зале, зарывшись в волосах. Перед моими глазами никак не исчезал тот взгляд Сенджу. Перед своей смертью она также смотрела на меня. Зная, что я не пощажу её за то, что было сделано больше двадцати лет назад, она все равно смотрела на меня без ненависти. В её синих глазах даже не было злобы. Только смирение и печаль с лёгкой улыбкой на юном лице. Если бы она не пришла в тот дождливый вечер на битву, то осталась жива. Но сделанного уже не изменить, я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше... После этого решительного взгляда мокрых глаз меня отрезвило. Я не понимал почему Хинадзуки стоит на коленях, а всё её лицо залито слезами. Я не понимал почему в её руках пистолет. Я не понимал почему сделал именно так, но понимал только одно, что оружие не выстрелит. В тот момент, когда я доставал пули, последняя незаметно была спрятана в карман брюк. И держа эту гильзу, называемую пулей, между пальцев, бесцельно переворачивая во все стороны, я понимал, почему девушка мне так просто соврала. Она не хочет, чтобы люди, знакомые ей, погибали от того, что она просто присутствует в их жизни, но в таком случае должна молчать. И эта "игра" в рулетку прекрасно отразила всю серьёзность того, во что она вляпалась.  Мне нравилось смотреть на то, как страх горит в её глазах, уничтожая смелость, но сейчас, не в силах выкинуть из головы этот взгляд, я не могу с удовольствием вспоминать тот момент, которым так яро наслаждался, будучи под препаратами. Спустя полчаса или час, я поднял голову и сонливость пришла на смену растерянности и остаткам ошеломления. Лениво расстегивая рубашку, я думал о том, что скажу завтра. Стоит ли мне извиниться? Или хотя бы сменить тон и отнестись к ней менее грубо и предвзято? Не знаю, что будет вернее в этой ситуации. Извинения не исправят того, что я сделал, а значит никакой пользы от них нет. Сделаю вид, что моё решение было правильно, ведь отчасти это так. Если это помогло понять ей, что лгать мне не спасёт от того, что я всё таки узнаю правду, также как и удар бутылкой помог ей понять, что бежать нет смысла, ведь я всё равно найду её, рано или поздно, значит этот урок был правильным. Хоть и немного жесток, учитывая её побуждения к защите своего друга. Друга. От этого слова, мои губы искривляются в неприязненной улыбке и скинув рубашку на спинку дивана, я расстегиваю пуговицу на штанах, а затем потянув за молнию замка вниз, освобождаюсь от брюк, оставив их возле рубашки. Хотя мне и хотелось бы как можно скорее избавиться от этого парня, но если подумать трезво, что сейчас сделать в моих силах, и логически, то он не представляет никакой угрозы на данный момент. К тому же, я больше, чем уверен, что Хинадзуки не рассказывала ему о том, что с ней произошло. Так или иначе, она не глупа и понимает, что это могло бы привести к печальным последствиям не для Бонтена, а для её самой и этого парня, что по словам девушки, является другом. А друзей важно защищать, наверное так? Хотя мне не знакомо это чувство, что подталкивает тебя защищать кого то близкого, с тех самых пор, когда Сенджу последний раз успешно скинула свою вину на меня, в последствии чего я смеялся, сидя перед на коленях и захлёбываясь в слезах и крови, что наполнила мой рот, растянутым Майки, пребывающим в такой ненависти, что я не мог связать и слова... Я устало закрываю глаза, и достав подушку с одеялом из отсека в диване, ложусь на место, служащее мне сегодня кроватью, направив взгляд в потолок. Эти воспоминания вновь поглощают меня, окутывая неприятным холодом, доходящим до костей. Сенджу получила по заслугам и всё, что я мог позволить себе, чтобы смягчить её мучения, это в третий раз взмахнуть арматурой и разбить её тупую голову, наградив смертью. Мне плевать, что она сожалела об этом, её извинения не вернули родственную любовь к ней и уж точно не вернули самого обычного человека, не способного на ужасные пытки перед смертью своих жертв. Наоборот, они зажгли во мне страсть убивать и быть жестоким, ещё больше, чем было до её глупых, никчёмных извинений. Терпеть не могу извинения. Людям действительно кажется, что они изменят всё то, что они сделали ранее? Кажется, что они сотрут память и человек так просто забудет о сказанных словах и сделанном? В таком случае эффективнее приложить несколько раз головой о стену, наградив амнезией, чем бессмысленно болтать с сожалением о произошедшем. И пускай извинения это элементарные правила этики, я не изменю своё мнение об этом глупом изобретении человечества. Выпустив протяжный вздох, я закидываю руку за голову, растягиваясь на мягком диване, что даже при этих характеристиках не даст мне нормально выспаться. И всё же, почему я не мог просто лечь рядом с девушкой, не обращая на неё никакого внимания, и уснуть беспокойным сном, что преследует меня последние два года? В содеянном есть моя вина, но эта идиотка просто вынудила меня сделать то, что сделано, так что я мог просто положить её сюда. Ей всё равно нет разницы, где лежать вдали от сознания - на моей кровати или этом сером диване. Я поднимаюсь на ноги, решительно направляясь к комнате, бесшумно ступая по деревянному полу босыми ногами, чтобы переложить девушку на диван. "Признай свою вину всецело, Харучиё, всё равно об этом никто не узнает" Внутренний голос произносит это угрожающе тихо, словно лёгкий весенний ветерок, сначала поднимающий в воздух опавшие лепестки Сакуры, а затем бережливо опуская их на землю. Признать свою вину? Так, я признаю, что действовал ожесточённее, чем должен был, но что мне с этого? Разве что теперь я могу с жалостью посмотреть на небольшое тельце, лежащее в позе эмбриона на моей кровати и умиротворенное лицо тихо посапывающей девушки. Сейчас она выглядит словно ребёнок, сладко спящий после чтения детской книжки, и видящий в своём беззаботном сне не существующих существ. Возвышаясь над кроватью и лежащей на ней девушкой, я всматриваюсь в её наполненное спокойствием лицо, освещаемое очень тусклым, словно туман, светом луны, которая своими лучами, мягко ложится на светлую кожу Хинадзуки. Я осматриваю черты лица намного внимательнее, чем раньше. Её русые брови не слишком густые, коротковатые, а уголок падает вниз, заостряясь на конце. Щёки больше не имеют того румянца, а продольные полосы, что остались после слёз, смешанных с чёрной тушью, делают выражение чуть печальным. Розовые губы совсем немного приоткрыты и совсем не двигаются, словно замерли в таком положении. Её кожа лица кажется абсолютно чистой, на ней никаких приметных черт, как родинка или шрам, только на носу и щеках её кожа усыпана видны едва заметные, полупрозрачными веснушками, практически сливающимися со светлой кожей. Длинные ресницы, всё ещё покрытые остатками туши, поддергиваются при каждом лёгком вздохе девушки и кажется вот-вот откроются, взглянув на меня, отчего желание уйти в зал поднимается из ног, что будто прилипли к полу, до самой головы. А пряди русых волос спадают на на лоб, слегка завившись у концов. Совсем забыв о том, с какой целью пришёл сюда, я разворачиваюсь, чтобы вернуться в зал, но мельком увидев, как её ресницы стали трепетать чаще, я останавливаюсь. Из приоткрытых губ слышится тихое имя, что звучит среди этой мёртвой тишины, как гром среди ясного неба. -Майки... Имя Сано сопровождается взволнованным вздохом, а из под густых виден блеск слёз. Неосознанно сжав свои глаза, одинокая слеза увлажняет левую щёку и падает на белую простыни, оставив мокрый след, блестящий в свете луны, на коже. Оцепенение охватывает меня настолько сильно, что мои лёгкие заковывает в тесную клетку, сжав весь воздух внутри. Ноющая боль появляется в висках, словно сдавливая черепную коробку под грузом пресса. Из-за недостатка воздуха, сердце ускоряет свой ритм, желая вырваться из груди, а ноги словно превращаются в вату, больше не желая держать меня прямо. Почему... она произнесла его имя? Он снится ей? Почему её лицо сменилось и теперь отражает печаль, а уголки губ поднялись в лёгкой улыбке, что ещё больше опечаливает её лицо? Эти вопросы врезаются в мою голову, словно птицы разбиваются о землю, прозвучав эхом в моей голове. Выйдя из оцепенения, я отшатываюсь на ватных ногах, чуть ли не задев ногой угол кровати, и как можно тише, покидаю комнату, сдерживая воздух в лёгких до тех пор, пока не оказываюсь в зале. Стоя в центре комнаты, что окутала своим мраком ночь, я набираю в лёгкие воздух, дыша прерывисто и громко. В глазах темнеет, и восстановив доступ к кислороду, я обессиленно ложусь на диван, отвернувшись к спинке. Майки...ты всё ещё приглядываешь за этим миром, как и обещал..?