В библиотеке и на пляже

Я сижу дома, дистанцируюсь, самоизолируюсь, разглядываю тонкий солнечный луч, который пробивается сквозь надутые тучи, и думаю о том, как я устала, как все время утомлена и какие крупные листья падают с каштана у меня за окном. Неприятно крупные. Все грустно и тоскливо. Осень. Я вспоминаю лето.    Не это лето, конечно! Этого будто бы не существовало, даже притворяться не нужно – я просто не помню. Карантин начался весной, я ужаснулась, затем разозлилась, расстроилась, смирилась, кое-как адаптировалась, и вот – уже осень. Я вспоминаю прошлое лето, медленное, жаркое, ленивое. Я прикрываю глаза и окунаюсь в удушающе жаркие недели, которые провела в пляжном доме родителей подруги. Забавно – разве не забавно? – если бы кто-то спросил у двадцатилетней меня, я бы с абсолютной уверенностью заявила, что к тридцати это будет летний дом подруги, никак не дом ее родителей. Но сейчас, десять с небольшим лет спустя, я не только не верю, что кто-то из нас обзаведется собственностью, я уже молчу про такую нелепо дорогую и оскорбительно шикарную, я сомневаюсь, что кто-то из нас правда этого хочет. Интересно, что поменяется за следующие десять лет.    Тогда было жарко, сейчас холодно. Я кутаюсь в огромный кардиган, пихаю ноги под батарею: она едва работает, от нее они скорее мерзнут, а не греются, но мне нравится сидеть именно так. Я жду горячий чай с медом, тогда я ждала только чего-то – чего угодно – со льдом. Я притворяюсь, что моя квартирка – это тот дом, я притворяюсь, что хриплые волны поют мне колыбельную, что меня окутывает зной.    Я пишу – тогда я в основном притворялась, что делаю это.    Дом был огромный, дивный от подземной стоянки и до террасы на крыше. Среди лучших комнат мне досталась самая впечатляющая, потому что подруга меня любила и не скрывала, что гордится дружить с писательницей. Меня это не смущало. Скорее льстило, и как правило значило, что мне будут доставаться всякие приятные вещи: подарочные букеты раз в неделю, потому что подруга подписалась на рассылку и подумала обо мне, или билеты в любимые ложи в опере. Не думаю, что любила бы подругу меньше, если бы она перестала хвастаться мной или меня одаривать, но жаловаться на это я не собиралась.    Дом был огромный, комната – чуть больше всей моей квартиры. В ней были французские окна, которые всегда так впечатляют на короткое время и которые скоро начинаешь ненавидеть, потому что осознаешь – если не ты не хочешь, чтобы все, кто проходит мимо, все время на тебя смотрели, нужно задергивать шторы, и в чем тогда смысл изумительного вида? Но две с небольшим недели были достаточно недолгим сроком, чтобы не начать злиться на всех, кто бродит снаружи.    А людей бродило немало!    Моя подруга имеет (теперь, наверное, стоит говорить имела) привычку знакомиться с людьми в самых разных местах – от профессиональных конференций до очереди за кофе; приглашать их к себе погостить и забывать навечно. Тогда дома были: пожилая пара, с которой она подружилась на круизном лайнере, пять или шесть из ее студенток (признаюсь, ко всем ним я относилась по-снобски. Они изучали что-то связанное с искусством и пока умели вести только невыносимо пафосные разговоры, связанные с влиянием, мотивами, высказываниями. мне же все это было скучно. Я просто хотела мороженого или набраться). В доме был брат подруги, которого я побаивалась и избегала, со своей великолепной женой, которую я тоже побаивалась и избегала, – подруга рассказала, что они не были рады, что комната с открыточным видом досталась не им, а мне, и это меня смущало. Не настолько, впрочем, чтобы предложить поменяться. Они были с детьми (дочери было шестнадцать, и она была замечательная: у нее были зеленые волосы и классные кроссовки на высоченной платформе, она разговаривала восхитительным подростковым жаргоном и щедро делилась со мной сигаретами, потому что я разрешала ей курить около моих окон, где вежливо не ходили ее родители. Сын был слишком маленький, чтобы я обратила на него внимание).    Последней была изысканная пара. Подруга не могла вспомнить, как и где она познакомилась с ними, но это ее не слишком беспокоило. Они не выглядели маньяками, а если и собирались ограбить дом – тут подруга пожимала плечами – это же был не ее дом. Меня всегда впечатляла легкость, с которой подруга пользовалась богатствами родителей, и была к ним совершенно равнодушна.    Он был из тех невыносимых мужчин, всегда абсолютно уверенных, что все их обожают – в большинстве случаев справедливо, что раздражало еще больше. Он был высокий, красивый, уверенный. Она была сногсшибательная. Еще более статная, красивая, одна из тех пугающих, поражающих, прекрасных инстаграм-див. Я думала, таких не бывает, но она определенно была – всегда с полным макияжем, с изумительной укладкой блестящих каштановых волос, с длинными ногтями, в крутых аутфитах. Ее окружал флер вечной готовности к чему-то – то ли выцарапать тебе глаза и выдрать волосы, то ли принять соблазнительную позу для фотографии.    – Она – сучка, – сказала подруга. Это было мизогинично и несправедливо, и у нас по этому поводу состоялась горячая дискуссия с неприличным количеством вина и водки. Все было несколько туманно. В один момент мы ввалились ко мне, упали на кровать и принялись кричать всякое. Я, кажется, вещала про ужасы капитализма. Подруга, кажется, обучала меня экологическим мудростям. Смысла в этом решительно не было, но мы были пьяно и счастливо уверены, что ведем адекватную дискуссию.    Мы хихикали и обнимались, и в этот момент эта дива – давайте назовем ее Б. – Б. вошла в комнату через окно и спросила, зачем мы орем на весь дом и пляж?    – Ну, – серьезно ответила подруга, – вообще мы сплетничаем о тебе.    – Я догадалась, – сказала Б., попросила нас быть чуть потише, улыбнулась и с достоинством вышла. Было впечатляюще и чуть жутко. Мы даже немного протрезвели. Чуть-чуть.    Первые несколько дней я притворялась, что работаю по утрам.    На самом деле я просто сидела с ноутбуком на коленях у окна, то у одной его части, то у другой, и пялилась на море. Погода была отличная, и я немного сожалела, что работаю, а не гуляю, не плаваю, не развлекаюсь, не лежу на пляже. Люди проходили мимо, кивали мне, все выглядели ужасно впечатленными моей верностью обязательствам, и от этого становилось повеселее. Я писала, затем переписывала, затем переписывала снова одни и те же три предложения, отчасти даже ожидая, что, если я найду идеальную формулировку, они превратятся в полноценный рассказ. Бывают же такие миниатюры, где слов всего ничего – а эффекта столько, что можно бы и поменьше. Проблема моих предложений была в том, что они никогда бы не стали миниатюрой, потому что были самими собой – предложениями. Я отлично это понимала, но не могла остановиться. Периодически я пугала себя размышлениями о персонаже Чумы Камю – он был грустный, одинокий мужчина, который хотел – у которого было – многое, чтобы сказать в своем романе, но он застрял на первом предложении, застрял в ущербной идее, что ему нужно найти идеальный вариант, абсолют, иначе он не может продолжать. И он изменял, изменял, изменял это предложение, и так и не стал им доволен, так ничего и не написал. Иногда я воображала, что похожа на него – что не было вполне правдой. Правдиво было иное – мне нравилось сидеть и изнывать над тремя предложениями в этом лакшери доме. Мне нравилось чувствовать себя меланхоличной и задумчивой в этой залитой светом комнате, в окружении синего моря, золотого песка, высочайших сосен. Что там говорил Сенека? Дурацкие миллениалы, зачем же вы настолько неправильно пользуетесь эмоциями? Что-то в этом духе.    Но лето и солнце манили и скоро мне наскучило играть в страшно занятую писательницу, которая рассматривает мир со стороны. В одно утро я влезла в купальник, измазалась санскрином и замечательно провела время в компании студенток – не таких уж скучных, если речь шла об игрищах в воде, о пляжном волейболе и делании безалкогольных коктейлей (они были единогласно против алкогольных с утра. Мне приходилось бегать в дом, где обаятельная возрастная пара по очереди любезно подливали в мою детсадовскую пинаколаду ром). После так проходило каждое утро.    В доме была совершенно замечательная библиотека. Огромная, даже не полная – переполненная, а еще это было единственное место, которое можно было назвать уютным. Я завела привычку устраиваться там после обеда, обниматься с книгой и дремать – это нравилось мне почти так же сильно, как лежать на софе и читать. Однажды я проснулась – резко, едва ли не в панике. Это был парень Б., он сидел напротив, притворялся, что читал, но больше поглядывал на меня. Мы немного поболтали, он оказался довольно приятным собеседником, впрочем слишком – слишком собой. Он вдруг поменял тему и сказал, что ну никак не может перестать думать о порнофильмах, где двое встречаются в библиотеке и немедленно начинают заниматься сексом.    Точнее это было красивая девушка, и сдирает с меня джинсы, и сосет так, будто ничего лучше с ней не случалось.    – Звучит замечательно, – ответила я, – и совершенно омерзительно. Но даже если бы идея о сексе в библиотеке не была бы настолько гадкой, я бы предпочла, чтобы кто-нибудь сдирал мои джинсы и оторваться не мог от меня.    Он явно собрался что-то сказать, но я не дала.    – Еще! Я принципиально не занимаюсь сексом с чужими любовниками – феминизм и, ну знаешь, уважение, все такое. И, раз уж у нас такой открытый разговор, я бы предпочла Б., не тебя.    Мы посидели в странной, тягучей тишине: ни он, ни я не двигались, едва дышали. Момент прошел, и мы продолжили говорить. Обсудили неэтичность и преступность порно – он настаивал, что не смотрит, что согласен, я не была уверена, что верю, мы поболтали о паре книг – у него были интересные мнения, это было хорошая беседа. Прервал нас брат подруги, который пришел в библиотеку поработать в тишине и так многозначительно и выжидающе смотрел, что мы ушли.    Больше мне не хотелось спать в библиотеке.    В один день шел дождь, и все проводили время внутри. Я люблю плавать, когда идет дождь, когда мрачно, тучи нависают, и вода повсюду. Я подумала позвать других, спросить, хотят ли они присоединиться, но не особенно нуждалась в компании, поэтому не стала. Тихонько выскользнула из дома, промокла насквозь в первую же секунду снаружи, и это было приятно: и горячий воздух, и прохладные струи дождя. Я поплавала, подумала, что, возможно, была бы не против кого-то – чтобы вместе смеяться, болтать о неважном, веселиться. Я почувствовала, что надвигается привычная – изматывающая – череда мыслей о том, как оба полярных решения имеют плюсы и минусы, а идеального не существует, и все же я хочу именно его, и виню себя за то, что ошибаюсь в выборе, будто можно не ошибиться. И в такой хороший день!    Я начала было расстраиваться – но не успела, потому что неожиданно заметила Б., которая заходила в воду. Она выглядела сверх обычного дивно в своем лакшери купальнике, со своими пышными формами в идеальных пропорциях, с мокрыми волосами, которые живописно налипли на нужные места, с макияжем, который каким-то чудом держался на лице.    Всякие размышления о моих неудачных решениях немедленно сменились социальной паникой, опаской, что это будет супернеловко, что нам не о чем будет говорить, но все вышло иначе. Б. оказалась приятной, легкой, мы все время хохотали, устроили небольшое соревнование – я плавала быстрее, но ее техника была намного лучше, поэтому мы никак не могли выбрать победительницу. Чуть позже к нам присоединилась подруга с племянницей, – вчетвером нам было отлично. И неожиданно еще лучше стало, когда к нам вышла мама девочки – она тоже оказалась совсем не такой великолепно-жуткой, как мне казалось до этого. Было изумительно. От этого дня у меня остались ярчайшие воспоминания, которые, конечно, можно – но совсем не хочется облекать в слова. Дождь, мрак, гроза, которая двигалась в нашу сторону, веселье, смех, усталость от плавания и бега, свобода, счастье – иногда я вспоминаю этот день, откладываю все и вспоминаю, как хорошо мне было тогда.    После ужина парень Б. спросил, не хочу ли я прогуляться по пляжу.    – Конечно, – совершенно без повода ответила я. На самом деле я предпочла бы сидеть со всеми в гостиной, поближе к огню в камине и бутылкам вина. Дождь перестал, теперь на улице было промозгло, сыро и ветрено.    Мы собрались и пошли. Было страшно холодно! Парень Б. попытался быть джентльменом или что-то вроде того и предложил мне свою куртку. Я рассмеялась в его замерзшее лицо, потому что на мне были: огромное худи, которое любезно одолжила племянница подруги, шарф размером с плед от дамы в возрасте, шапка брата подруги, мои митенки и – тоже мои – три футболки. Я спросила, не хочет ли он, чтобы я любезно поделилась частью своей одежды? Он попросил шапку.    Гуляли мы неожиданно долго. Беседа была занимательной, в этот раз он не был мудаком и даже нравился мне.    На обратном пути он вдруг начал отрепетированный монолог о менструальных приложениях, которые собирают данные и продают их корпорациям, а те используют эту информацию и женские гормоны, чтобы продавать нам (женщинам) всяческую ерунду. Мне не было интересно, и я молчала, но он был из тех, кого не надо подбадривать, и без моей реакции продолжал с энтузиазмом. Он говорил и говорил, как в разные фазы цикла у женщин есть разные желания и потребности, и жуткие корпорации этим пользуются – я перестала слушать и ушла в себя, а когда вернулась к реальности и стала обращать внимание на окружающее, выяснилось, что мы уже вернулись, и студентки моей подруги слушали парня Б. с превеликим вниманием. Потом все мы стали проверять свою контекстную рекламу, смотреть есть ли принципиальные различия – тут-то и выяснилось, что теория не работает, разницы толком не было. Но было занятно.    – А что у тебя? – спросила Б.    Я открыла Инстаграм. Первой рекламой был небольшой книжный неподалеку. Второй – аккаунт Б. Мы посмеялись, и я, конечно, подписалась. И, конечно, весь вечер смотрела ее фотографии и читала посты. На снимках она была совсем неземной, но намного больше мне понравилось, как и о чем она писала. Б. оказалась умной, ироничной, доброй – замечательной.    Предпоследний день я провела с подругой – мы обсуждали работу, которую мне нужно было сделать для ее университета. Она не особенно хорошо оплачивалась, но не требовала больших усилий, и я хотела помочь подруге, поэтому на все соглашалась и все послушно записывала. Перед ужином парень Б. поймал меня в коридоре и печально сообщил, что ему нужно мне что-то сказать.    – Хорошо, – ответила я.    Я была уверена, что это что-то ненужное и глупое, но альтернативой разговору было собирать вещи, а вот этого мне совсем не хотелось. Мы пришли в библиотеку. Он начал метаться от стола к окну и обратно. Начинал говорить и прекращал. Отчаянно взмахивал руками. Признаться, это было интригующе, пусть и чересчур драматично, – поэтому я ему не помогала, просто ждала. Наконец он сформулировал – что он знает, что я без ума от него, и он понимает, и ему это льстит, и он не может сказать, что интерес не взаимный, но тут такое дело, у него же есть девушка…    Я молчала, поэтому он попытался меня поцеловать.    Это был далеко не первый такой раз. Можно сказать, парень Б. был моим типом – в том смысле, что похожие всегда были уверены, что привлекают меня, тогда как я обычно просто ленилась убеждать их в обратном. Поэтому, когда парень Б. резко шагнул ко мне, я привычно шагнула назад – и он поцеловал воздух. Лицо у него стало уморительное, и я фыркнула, сказала, что это было огромным удовольствием – познакомиться с ним и провести некоторое время вместе, и ушла. Было любопытно, сколько времени ему потребуется, чтобы осознать произошедшее и к каким выводам он придет – но не настолько, чтобы выяснять.    Ужин прошел хорошо. Все обсуждали, как славно им было, что я погостила, и сокрушались, что я возвращаюсь в город. Я не особенно хотела, но мне становилось все сложнее заполнять дни здесь чем-то, кроме алкоголя, и я соскучилась по дому, по привычному графику, по возможности работать, а не только притворяться, что делаю это. Парень Б. кидал печальные взгляды в мою сторону, я игнорировала его и их с помощью вина.    На улице потемнело. Начался дождь. Я объявила, что хочу поплавать напоследок, и пошла наружу. За мной вышла Б.    – Что за глупости – тут темно, а ты выпила.    – Я знаю.    Она взяла меня за руку – я посмотрела вниз. На ее руку, плечо, шею, лицо – Б. была очень близко. Как романтично! Только зверски холодно.    – Ты дрожишь, – сказала Б. и попыталась меня поцеловать.    Мне совсем не хотелось отодвигаться, но я шагнула назад.    – Извинения, – сказала я быстро, чтобы она не успела понять неправильно, – я супер за идею, но у меня все еще проблемы с изменами.    – Ясно, – ответила она. А потом внимательно посмотрела на меня и улыбнулась своей жутковатой, уверенной улыбкой: – Все еще, это в том смысле, что кто-то уже пытался?    Их комната была далеко от моей, но, ух, даже на таком расстоянии я была рада, что не нахожусь на месте парня Б. Он мне не нравился, но, пусть он и заслужил этот скандал, его было немного жаль.    Утром я уехала. Брат подруги с женой были этому так рады, что даже отвезли меня в город, мне не пришлось ехать на поезде. Всю дорогу я расспрашивала их о лучших и худших заказчицах и клиентах – они занимались дизайнами интерьеров. Было интересно.    Дома было пыльно, сыро и прекрасно. Я решила, что не хочу ни убираться, ни заказывать еду, ни уж тем более разбирать чемодан. Намного привлекательнее была идея отправиться на какую-нибудь зеленую, усыпанную цветами террасу, ошалеть от количества машин, прохожих, шума и выпить какой-нибудь приторно-сладкий коктейль, а потом написать Б. в Инстаграме. Я переоделась, пошла, ошалела, обзавелась головной болью от шума и еще более неприятной – от напитка, и все зря, потому что сообщения от Б. появились во входящих, еще когда брат подруги с женой подвозили меня домой.    Тогда было жаркое лето, сейчас холодная, темная, дождливая, промозглая осень. Я сижу дома, дистанцируюсь, самоизолируюсь, разглядываю, как сизое небо становится синевато-черным.    Все очень грустно.    Б. сделала нам обеим чай, вернулась в комнату и теперь сидит на диване, ждет, когда я присоединюсь. Мне хочется поменять все на многое в предпоследнем предложении, но это сделает конец истории менее драматичным, верно?    Я ничего не меняю. Я иду пить чай.