Ничего

Двое неидеальных встретили друг друга… Полюбили… И стали идеальными друг для друга…

Виталий Гиберт.

      Закатный луч солнца мягким светом лижет чуть смуглую кожу. Тёмно-синий шёлк волос подхватывает лёгкий ветер, запутывая пряди ещё сильнее, словно суета трудового дня уже не справилась с этой задачей. Длинные изящные пальцы сжимают мутное стекло пузатой винной бутылки. Пряный запах крепкого напитка дурманит уставший разум. Алое марево заката отражается в тёмном зрачке, резко контрастируя с ультрамариновой радужкой. Вскоре на город опустятся сумерки, а уродливые длинные тени, ползущие от домов, исчезнут, растворяясь в ночи. Ветер несёт с собой запах стремительно надвигающейся бури. Торговцы в спешке закрывают лавки, скрипя не смазанными петлями дверей. Песни бардов на площади, льющиеся с раннего утра до поздней ночи, заглушились усиливающимся ветром, постепенно стихая. Кэйа сидит под самой крышей одной из ветряных мельниц. Звуки городской суматохи практически не долетают сюда. Слышно лишь тихое поскрипывание громоздких тяжеловесных механизмов мельницы, скрытых за кирпичными стенами и шуршание плаката, любезно приклеенного сюда Эмбер. В голове туман после целого дня полного хлопот, а возможно всё из-за зачистки поселения хиличурлов, где Кэйа неудачно приложился головой. С утра Альберих был уверен, что сегодняшний вечер, как, впрочем, и остальные, проведёт в таверне за разговором с Розарией или компанией пьянчуг-балагур. Однако, сейчас не хочется ничего. Ни громкого, настолько же безудержного, насколько и бессмысленного пьяного хохота. Ни задушевных разговоров. Ни складных баллад барда в зелёном берете. Ничего. В целом, в этом нет ничего удивительного. Кэйа есть ничего, поэтому он и не хочет ничего. Конечно, у него есть свои обязанности, на него надеются люди, ждут его помощи. Однако, замени его на кого-нибудь другого, и никто не заметит. Всё та же помощь, те же обязанности, та же надежда, только на другого – не Кэйю. Никто не ждёт помощи от него, не надеется на него, у него нет обязанностей перед кем-либо. Он – капитан кавалерии без кавалерии. Он самое обыкновенное, скучно серое ничто. Первый раскат грома, сотрясающий поднебесную, подобно оглушительному шквалу аплодисментов в театре, вырывает из ядовитого тумана мыслей. Взгляд проясняется. В один глоток допивая вино, Кэйа поднимается, намереваясь спуститься, под дождём мокнуть не хочется. Горячительная жидкость жаром опаляет горло, теплом разливаясь в желудке. Второй раскат застаёт Кэйю, идущим по главной улице и знаменует первые капли дождя.

***

Дрова тихо потрескивают в камине, наполняя холл приятным теплом. Пару минут назад оконные стёкла задрожали, возвещая о скором начале бури. Последние закатные солнечные лучи скрылись за находящими грозовыми облаками. Весь персонал уже распущен, хотя до конца рабочего дня ещё пару часов. Пахнет воском горящей свечи. Позолоченный перьевой наконечник с тихим шорохом скользит по белоснежной поверхности бумаги, оставляя след из витиеватых каллиграфических символов – букв. Алая прядь, выбившаяся из основного хвоста, падает на лицо. Густые брови сходятся к переносице, бледно-розовая полоска губ поджимается, выдавая крайнюю задумчивость своего хозяина. Дилюк сел за эти треклятые документы ещё утром и до сих пор ни разу не прервался разве, что только на обед и по зову матери Природы. Последнее время, не все партии вина доходят до заказчиков, испаряясь где-то по дороге, вместе с возницей и повозкой. Конечно, хозяин винокурни получает кучу бумажной волокиты из-за этого, хотя и сам порядком озадачен ситуацией. Конечно, такое случалось уже не раз, однако эти случаи были единичными, а тут уже на протяжении месяца стабильно пропадает, как минимум, половина отправленного товара. Самое главное, это происходит ни в каком-то одном месте, а везде, где бы не пролегала торговая дорога и куда бы не вела. И это самое странное. Рагнвиндр, конечно, не то, чтобы сильно переживает, ибо такая участь преследует лишь пятьдесят процентов поставок, однако, игнорировать такое тоже нельзя. Неожиданно, слабый стук в парадную дверь прерывает поток размышлений. Аделинда сейчас на кухне и вряд ли услышит, а Дилюк слышит, подскакивая, словно ужаленный. Неужели у него запланирован ужин с кем-то, а он забыл? Деловая встреча? Поспешно оправляя рубашки, попутно накидывая сюртук, мужчина идёт к двери со сложным выражением на лице. Нет, у него не может быть встречи, точно нет. В таком случае, кто...? Стук повторяется ещё раз, едва слышимый и больше ничего.

Да кого в такую погоду, могло принести, Бездна его побери?!

Рывком открывая дверь, Дилюк уже готовится выдать гневную тираду или поймать какого-нибудь обессилевшего искателя приключений, ибо другого объяснения столь позднему визиту – нет. Однако, с чем Бездна не шутит, за дверью стоит капитан кавалерии собственной персоной. - Ты…ты чего тут забыл? Разве рыцари в такое время всё ещё продолжают изображать бурную деятельность? – Дилюк немного запинается от неожиданности. Ох ну, конечно, только этого ему ещё не хватало. Куча документов, жалобы заказчиков и идиот-братец, ведущий себя, словно большой ребёнок – блеск! - Я… - Кэйа не находится с ответом, теряясь. Он не понял в какой момент покинул город, отправившись на винокурню. Он не понял в какой момент занёс руку, чтобы постучать. Он не помнит в какой момент обжёгся пламенем, горящем в глазах визави. Альберих ошеломлённо замер в проходе, сознание словно только очнулось от глубокого сна. - Ты… - Дилюк смотрит на незваного гостя, понимая, что сегодня не тот день. Сегодня не тот день, когда Кэйа глубокой ночью грациозно скользнёт в кровать, овеянный будоражащим запахом вина и начнёт осыпать шею дразнящими поцелуями. Не тот день, когда Кэйа усядется на колени, соблазнительно покачивая бёдрами, мешая работать. Не тот день, когда Кэйа грубо стянет карминовые локоны на затылке, прогибая под себя. Не тот день, когда Кэйа улыбнётся самой очаровательной из улыбок, водрузив на голову туго сплетённый венок из полевых цветов. Не тот день, когда Кэйа доставит удовольствие. Сегодня Кэйа хрупкий, ломкий. Сегодня Кэйю надо, разрушив до основания, бережно собрать из киноварного пепла заново, словно возродить прекрасного феникса. – Входи. Дилюк проходит вглубь холла, двигая мягкое кресло ближе к тёплому камину. За спиной слышны неуверенные шаги. Это непривычно. Обычно, Альберих – громкий, он занимает много места, сосредотачивая всё внимание на себе. Обычно, не существует уголка, где бы его звонкий смех, было не слышно. Обычно, Альберих ступает уверенно, отбивая ритмичную дробь каблуками сапог. Однако, сегодня не так. Сегодня Кэйа сжимается, тихими шагами подходит ближе к Дилюку. Сегодня Кэйа молчит. Махнув рукой в пригласительном жесте в сторону кресла, Дилюк уходит на кухню к Аделинде с просьбой сделать чай. Кэйе нужно время, чтобы осмыслить новую атмосферу вокруг себя. Когда случаются такие дни, Альберих словно смотрит на мир сквозь толстую мутную призму. Дилюк знает, потому что это те редкие дни, когда его весёлый, шумный, заботливый Кэйа, становится тихим, задумчивым, с равнодушным взглядом. Это те редкие дни, когда о нём нужно заботиться. Это те редкие дни, когда он принимает заботу. Однажды, они говорили об этом. Рагнвиндр никогда не забудет то уязвимое выражение лица капитана. Именно в тот момент он пообещал себе, что больше никто и никогда не увидит такое выражение. Кэйа говорил, что это не похоже на тот лихорадочный поток мыслей, который описывается в книгах. Наоборот, всё ясно, ни одной яркой мысли. Это подобно погружению под толщу воды, когда тебе становится безразлично всё, что происходит вокруг. Ты не думаешь ни о чём. Это оглушительная тишина. Это пугающая, мёртвая тишина, которая затягивает тебя в свои пучины всё глубже и глубже, заставляя увязнуть. Дилюк тогда спросил, можно ли это отнести к мыслям о желании поскорее закончить своё существование. Альберих, на удивление быстро, ответил – нет. Он не хочет смерти, однако, он и не хочет жизни. Ему всё равно. Жизнь, смерть и весь мир сливаются в одну вязкую душную серую массу. Плохое и хорошее перестаёт существовать. Любовь и дружба уходят на второй план. Становится скучно, до ужаса скучно. Позже, после их разговора, капитан признался, что после таких моментов, наступают моменты не лучше. Моменты, когда он приходит в «сознание», осознавая всё, что происходило. Это похоже на вереницу кошмаров. Кэйа ценит свою жизнь и людей в ней присутствующих, однако он ужасается, когда понимает, насколько ему было всё равно. Он сожалеет о том, насколько ему было всё равно на близких и любимых. Если бы его толкнули тогда со скалы, на лице бы не дрогнул ни один мускул. В голове не проскочило бы ни одной лихорадочной мыслишки. Ни-че-го. И это страшно до крупной дрожи и холодного пота. Дилюк возвращается с кружкой тёплого чая, по карнизу уже начал барабанить ливневый дождь. - Выпей, - не спрашивает, знает, что бесполезно. Знает, что на любой вопрос получит лишь вялое пожимание плечами. Кэйа обхватывает дымящуюся кружку, делая большой глоток, язык и горло вспыхивают огнём. Больно. Хорошо. Они сидят в приятном молчании несколько мгновений, наблюдая, как языки пламени своим жаром обволакивают древесину, оставляя чёрные следы. - Как дела в Ордене? - Всё в порядке. - Как Джинн? - Хорошо. - Что делал сегодня? - Ничего, - ответ безжалостно равнодушный, режет по сердцу. Однако, если бы Дилюк боялся боли, ни за что не полюбил бы этого человека. - Зачищали сегодня лагеря? - Да. - О. Мне в последнее время приходит много жалоб от заказчиков о том, что поставки не доходят, теряются по дороге. Думаешь, вы могли бы с этим разобраться? – в ответ лишь неопределённое передёргивание плечами. Из коридора доносится спешный стук каблучков. - Добрый вечер, господин Кэйа, - добродушная улыбка расцветает на лице женщины, у внешних уголков глаз скапливаются мелкие морщинки. - Добрый, рад тебя видеть! – вежливая, отточенная улыбка примерзает к губам Кэйи. - Господин Дилюк, я совсем забыла вам сказать. Недавно пришла почта. Во многих письмах клиенты, видимо памятуя о ваших дружественных отношениях с господином Кэйей, обращаются с просьбами о помощи в мелких делах, - женщина протягивает стопку наполовину вскрытых конвертов Кэйе. – Я не стала вскрывать все. Но, большинство просьб достаточно бытовые и могут подождать. Так, что не перетруждайте себя их скорейшим выполнением, господин Кэйа. Аделинда поспешно удалилась, чтобы успеть приготовить ужин. Осталось меньше трёх четвертей часа. Капитан смотрит на стопку писем в руках. Дилюк видит, как взгляд стекленеет с каждой секундой. Кажется, ещё совсем немного, всего лишь чуть-чуть. - О, это выглядит довольно внушительно. Не перенапрягайся, хорошо? Ты тоже человек, тебе нужно отдыхать, - мягко говорит Дилюк. Он тянется, чтобы забрать конверты. – Прочтёшь позже, пей пока не остыло. Может, тебе что-нибудь принести? Хочешь? Кстати, скоро ужин, я совсем забыл спросить тебя, что бы ты хотел съесть. Хм, мы могли бы устроить небольшой перекус перед сном. Что ты хочешь? – ну, давай же. – Я мог бы приготовить что-то специально для тебя, если хочешь. - Я…я не хочу, - тихо говорит Кэйа; у него голос ломкий, срывающийся. - Правда?       Альберих резко вскидывает на него взгляд. Тёмно-синие омуты, темнее бездны, смотрят изумлённо, словно видят впервые.       - Ты уверен, Кэйа? Правда ничего не хочешь? – нежно говорит Дилюк, в его голосе мёд, сладкий, тягучий. Он поднимается с кресла, опускаясь на колени перед капитаном, берёт его руки, ещё хранящие тепло кружки, в свои. Винодел смотрит в глаза, с восторгом замечая, как в них словно разбиваются стёкла. Взгляд, мгновение назад полный удушающей пустоты, проясняется. Альберих смотрит, смотрит, смотрит, утопает в волнах обжигающей нежности. В ушах звенит, верхняя губа дёргается в нерешительности. Тонкие брови приподнимаются, сходясь ближе.       Дилюк видит, видит, как ломается Кэйа, как разбивается призма, как он наконец касается спиной самого дна. Дилюк не ждёт, Дилюк протягивает руки, привлекая к себе. Альберих безвольно падает головой ему на плечо, слепо тычась носом в шею. Рагнвиндр зарывается узловатыми длинными пальцами в синеву волос, нежно массируя кожу головы. Кожа на шее становится влажной, плечи капитана мелко дрожат. Он всегда смеётся столь громко, что аж уши закладывает, но сейчас он плачет, не издавая ни единого звука, в абсолютной тишине.       Винодел оглаживает спину, стягивает порядком надоевшее боа. Проворно ослабляет плетение корсета. Они сидят так, слушая дождевые симфонии под аккомпанемент потрескивающего огня, комната полнится запахом плавленого воска. Они сидят, слушая друг друга без слов. Они разговаривают. Дилюк говорит «я здесь», прижимаясь губами к макушке, вдыхая морозную свежесть. Кэйа говорит «я знаю», рвано выдыхая и несмело вцепляется пальцами плечи.

Спасибо.

      Рагнвиндр чуть отстраняется. Одна рука ложится на лопатки, когда вторая подхватывает под коленями. Альберих скрывает лицо в мягкости рубиновых вихров. Он щекочет горячим дыханием чувствительную кожу на шее. Дилюк плотнее прижимает расслабившееся тело к себе, касаясь лба губами в порхающем поцелуе. Ступени из тёмного дуба тихо поскрипывают.       Комнату заливает приглушённый свет всего одной свечи, стоит пиро-мечнику сделать незаметное движение пальцами. Шелковые простыни приятно холодят кожу, позволяя уставшему разуму раствориться в блаженном покое. Дилюк стягивает с Кэйи сапоги, полностью распутывает корсет, снимает плотно облегающие поджарое тело капитана брюки, оставляя лишь не до конца застёгнутую льняную белую рубашку. Он смотрит на разметавшиеся по постели локоны с отливом в синь, блуждающий взгляд глаз, всё ещё увлажнён. Винодел стягивает с себя тяжёлый сюртук (а вместе с ним и накопившуюся за день усталость, рабочие проблемы) и сапоги, оставляя валяться бесформенной кучей. Он ложится рядом с Кэйей, утопая в блаженной мягкости подушек. Сгребает человека рядом в объятия, утыкаясь носом в макушку.       За окном ослепительными вспышками сверкает молния, разрезая небеса ломанной стрелой. Рокочущие раскаты грома, заставляют стёкла жалобно дребезжать. В постели на чистых молочных простынях лежат две крайности одной и той же сути. Кроваво-алая пламень, сверзившееся с самых небес божественной карой и исчерна-синяя ледяная волна, застывшая величественной исполинской глыбой. Они губительны друг для друга, но в то же время гармонично дополняют друг друга.       Дилюк медленно поглаживает Кэйю по волосам и спине. Он смотрит, как безмятежно подрагивает пламя свечи, пока Альберих тихо сопит ему в грудь. Такие вечера давно уже не редкость. Вечера, когда Кэйа мягкий и податливый, когда он сначала ощетинивается, словно кот, на любую ласку, а потом сам тянется, принимая её без остатка. Такого Кэйю хочется утопить в океане заботы, оставить лёгкие поцелуи-бабочки на каждом миллиметре его тела. Такому Кэйе нежности хочется давать в стократ больше, чем обычно, не ожидая ничего взамен. Кэйа просто не сможет ничего дать, он в такие моменты слишком измотан внутренними демонами и их надоедливым шёпотом «Недостойный! Жалкий! Сгинь! Сгинь! Сгинь!». В такие моменты Дилюк должен Кэйе показать, что тот самый достойный, самый любимый, самый желанный, и хотя он не очень хорош в задушевных беседах, его бережные, искрящиеся любовью касания, несут в себе гораздо больше, чем давно всем приевшееся «люблю». В этих прикосновениях заключены все чувства и слова, что винодел не может облачить в абстрактное «я буду рядом». Это абсолютно сокрушительные и изобличающие Кэйю прикосновения. Они разрушают обжигают, сжигают в губительном пламени из самых глубин Бездны, развеивая прахом, а потом собирают по крупицам, возжигая безжизненную горстку живительным огнём, сладострастным и желающим.       - Хочешь сходим в Долину ветров, как только буря стихнет? – тихо звучит в тишине.       - Не знаю… Если…если хочешь… - слабо приглушённо хрипит Кэйа в ответ.       - А ты хочешь? – твёрдо спрашивает Дилюк, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза. Альберих смотрит на него в ответ некоторое время, после чего вновь ниже склоняет голову, пряча лицо.       - Кэйа, ты хочешь сходить со мной в Долину ветров? – в ответ вновь лишь тишина. – Кэйа…       - Я…я не знаю… Я…не могу, - шёпот сбивчивый и голос срывается.       Вот оно.       - Кэйа, ты можешь хотеть или не хотеть. У тебя могут быть желания, Кэйа. Ты можешь мечтать. Кэйа, ты можешь, - мягко втолковывает Дилюк, словно маленькому ребёнку. Он говорит это вновь и вновь, а капитан смотрит на него в неверии каждый раз, вновь и вновь. Дилюк готов повторить ещё хоть сотню, хоть тысячу раз, он готов повторять это каждый миг своей жизни, словно мантру. Он готов, лишь бы человек, что каждый раз смотрит на него ошеломлённо, смотрел на него спокойно и тепло, как всегда, пока во взгляде плескалось уверенное «я знаю». Лишь бы этот человек, знал, что он может, что он достоин и нет никого достойнее.       Альберих молчит. Рагнвиндр ждёт, он может подождать, у них есть целая жизнь, в которой несколько минут – ничто и всё одновременно. Дилюк может подождать, лишь бы человеком, которого он будет ждать был Кэйа – улыбчивый, громкий, до ужаса тактильный и бесконечно любящий, как всегда.       Винодел ослабляет кольцо рук, когда человек напротив, чуть отодвигается, подтягиваясь до уровня глаз. Взгляд падает на губы, и он тянется вперёд, сначала легко прижимаясь, позволяя Дилюку запустить пятерню в его волосы, следующим же мгновением притягивая к себе. Терпкий вкус вина с чайными нотками, взрывается на языке и в сознании, ошеломляющим чувством. Кэйа кладёт мозолистую ладонь на щёку, большим пальцем лаская бархатную кожу, выписывая незатейливые узоры. Электрические импульсы расходятся по всему телу, будоража каждый нерв. Дилюк притискивает Кэйю ближе, желая сократить расстояние между телами до минимума. Альберих всегда целует так, как нравится Дилюку, будь то нежно, страстно, грубо, тягуче медленно или неимоверно быстро, вгрызаясь в мягкие лепестки до металлического привкуса или едва осязаемым эфемерным чмоком. Однако, сейчас Кэйе нужно побыть эгоистичным, целовать так, как он хочет, как может, хаотично, неаккуратно, прикусывая губы и кончик языка. И Дилюк позволяет, он позволяет Кэйе быть любым сейчас и всегда, но сейчас особенно. Он просто аккуратно подстраивается под его движения, нежно проводя ладонью вдоль позвоночника.       - Прости, я…, - тихо, сбивчиво шепчет Кэйа, ненадолго отстранившись, глядя, как рубиновый взгляд, чуть помутневших глаз, немного лениво блуждает по его лицу, на бледной коже хорошо заметен едва заметный румянец, губы блестят от слюны в слабом свете свечи, пока в самом центре проступает алая капелька. Кэйа замолкает, не в силах закончить. – Прости.       Дилюк смотрит ещё мгновение, моргает и притягивает к себе, вновь оказываясь в плену манящих губ. Кэйа извиняется не за кровавые капли, смешавшиеся сейчас со слюной. И Дилюк знает. Он знает, что этот человек в его руках, самый любимый, самый желанный, единственный в мире, сейчас извиняется за собственную слабость. Как бы не был силён дурман поцелуя, как бы не была приятна сладкая истома внизу живота, Рагнвиндр разрывает поцелуй, мягко отстраняя.       - Не проси прощения у меня. Ты меня ничем не обидел. Ты плохо обходишься с собой, извинись перед самим собой, Кэйа. Мне не нужны твои извинения, - твёрдо говорит Дилюк, чутко отслеживая каждую эмоцию на любимом лице. Альберих молчит, он смотрит испытующе, однако винодел уже поднаторел в таких моментах и на провокацию не поддаётся, продолжая сохранять неколебимое спокойствие на лице и во взгляде.       - Я…я извиняюсь. Прости, - спустя минуту молчания, показавшуюся обоим вечностью, тихо прошептал Кэйа, склонив голову. Эти слова слетели с губ так легко, словно лепестки, однако прошелестели они не громче взмаха крыльев бабочки, будто если чуть повысить голос, они тут же обратятся в пыль, утерянные безвозвратно.       Дилюк порывисто выдыхает, тут же притягивая Кэйю ближе. Он сминает его губы в очередном поцелуе, не похожем на другие. Более нежном, более значимом, щемяще ласковом. Не важно, насколько громко были сказаны те слова, важно, что голос в тот момент был пропитан искренностью и сожалением. С каждым разом, Альберих произносит эти слова всё легче и легче, они всё более осознанные и полнятся чувствами. Дилюк готов уделить этому вечность и больше, но научить Кэйю ценить себя, считать себя важным, любимым, достойным. Со своими желаниями и мечтами. Медленно, иногда больно, ласково, но научит. Он сделает всё, что потребуется для этого и даже, если нужно, чтобы Кэйа его возненавидел – Дилюк сделает. Кэйа Альберих полюбит себя, примет свои желания и обуздает собственных демонов, затыкая их гнилые рты навсегда. А Дилюк Рагнвиндр просто будет рядом: держать его за руку, целовать так как нравится Кэйе, купать в удовольствии и любить бесконечно страстно, бесконечно трепетно, бесконечно нежно, бесконечно. Ни смотря ни на что.       Он самое необыкновенное, яркое, красочное всё. _________

      Я пишу не для того, чтобы просить тебя прийти, я пишу, чтобы предупредить: я всегда буду ждать.

Фредерик Бегбедер.