Tête-à-tête

      Он немного опоздал. В любом случае, опоздание не было каким-то позорным или стыдливым фактором — гостям опаздывать было положено и вежливой улыбке юноши мигом простили все, пусть и прощать было нечего.       Полонез уже был оттанцован, как и мазурка с лансье: дамы и их кавалеры перебрасывались тихими обрывками фраз и красными от темпа улыбками, расходились от центра зала и вели друг с другом беседы, пока танцы не начнутся. Мужчины в черных фраках собирались в небольшие, тугие компании — бросали мимолетные взгляды на такие же тугие кучки барышень, что синхронно обмахивали напудренные лица веерами, чирикая меж собой о своем. Типичная, но непривычная картина. Элайджа был нечастым гостем на балах и, что скрывать, не любил их, считая чем-то вычурным и излишне помпезным. Нет, конечно, чувство прекрасного в нем было — он все еще артист балета и все еще не держит бульварщины на книжных полках (впрочем, показателем это считалось только для него), имеет возможность посещать театр и читать — а вместе с тем и писать — стихи, которые переодически зачитывал сестрице. В прошлом, безусловно.. сейчас сестрица проживает в Марселе с маменькой и все у них замечательно. Так Элайдже хочется думать.       Время близится к обеду. За окном сейчас — холодная ночь и хоть глаз выколи, луна прячется за тучами. Для кого-то, кто не был знаком с этикетом балов это могло показаться дурным, но тем не менее реальность была такова. А скорая трапеза сулила спокойное времяпровождение за какой-нибудь дискуссией, право, говорить Элайдже с прочими гостями было не о чем.       — Месье Элайджа! — словно из ниоткуда появляется и рывком выдергивает из колодца мыслей низкий мужчина с седыми бакенбардами, облаченный в темно-синий фрак и с позолоченной цепочкой часов, уходящих во внутренний карман. — Как любезно с вашей стороны, что вы оказали нам честь и пришли на бал. — Юноша приходит в себя слишком поздно, отмечая, что стоит в дверях уж очень долго и, вероятно, рассеяно. Каков у него вид он мог только гадать, но раз сам организатор бала подбегает к нему, наверняка неважный. Мужчина являлся заведующим их труппой в театре, который переодически наведывался в его класс, отчего Элайджа любезно улыбается. Его пригласили за две недели до события, как и остальных артистов их театра — Вы с кем-то?       Стеффи удрученно поджимает бумажные губы, но быстро вытягивает их в очередную улыбку — не хватало еще выставить себя в дурном свете.       — Non, месье.       — Досадно.. простите мне такой бестактный вопрос, но помочь ли вам найти даму для танца? Вы бледны. — густые брови мужчины едва поднимаются в искреннем сочувствии, рука в перчатке невесомо, заботливо опускается на его плечо. Этого только не хватало.       — Не утруждайте себя, месье Дюваль. Я думаю, какая-то дама окажет мне честь станцевать с ней.       — Готье, можете звать меня Готье.       Юноша поклоном головы принимает чужие слова. Готье был тем самым человеком, который располагал к себе своим простодушием и легкостью в общении — с ним не нужно было искать тем для разговора и прощупывать «почву», как было нужно с остальными. Пусть он и не был собеседником, с которым Стеффи было бы интересно поговорить, он был тем, с кем он был искреннен в вежливости.       Происходит короткий обмен любезностями: "извините, месье", "полно, вы гость, месье" и в конце концов Элайджа проходит в зал дальше. Приятный и короткий диалог оставляет в душе теплый осадок и ему на мгновение кажется, что он сможет провести ночь хорошо — станцует клятые три танца с кем-то из барышень и уйдет играть в какие-нибудь карты. Он верил, что маленькое обязательство не испортит ему вечер, однако распорядитель бала оповещает о скором танце — вальсе — и тревога волной подступает к горлу. Танец с дамой был обязательным, необходимым и совсем не терпящим его нелюдимых заскоков.       Он старается скрыть во взгляде неуверенность и вороватость. Руки в перчатках чуть нервно поправляют выглаженную бабочку, расправляют лацканы фрака — и ведь принарядился, вытащил старую денежную закладку, купил новые запонки. Они сейчас блекло и уныло сверкают от огней увесистой люстры под потолком и всем своим видом отражают его душевное состояние. Явно не такое праздное, как у других гостей. Элайджа мажет беспокойным взглядом по стоящей поодаль компании разукрашенных и наряженных дам — все на одно лицо, только цвет волос и глаз различен — и не мог понять, почему мужчин они цепляли. Но ему все же требовалось взять себя в руки и представиться, склониться в поклоне и пригласить на танец. Это звучит так просто, что собственный страх кажется ему ужасно нелепым.       — Элайджа? — негромкий голос где-то над головой заставляет его резко развернуть голову и поднять взор.       Все тот же возвышающийся стан и гордая аристократичная осанка. Незыблемо уложенные волосы в хвост сейчас окольцованы неброской алой лентой с едва заметной золотой вышивкой, красиво отстрижены бакенбарды — видимо, перед балом был поход к куаферу. В огнях светской люстры его глаза блестят, как новые Элайджеевы запонки — облитый солнцем янтарь, который в пределах театра так часто поддёрнут тусклой вымученной дымкой. Или все же мед? Элайдже на мгновение почудилось, как яркие глаза Антуана вытекают, как золотая сладость. Не самое лучшее наваждение он быстро смахивает несколько раз и, наконец, откашливается, подбирая слова. Они, черт бы их побрал, застревают в горле рыбьей костью: ни туда, ни сюда. Этваль смотрит терпеливо и вежливо, сжимая в облаченной перчаткой руке свою трость — честно говоря, Стеффи до сих пор не может понять, настоящий ли это птичий череп или искусственный. Спросить напрямую ему не позволяло чувство такта, однако оно же почему-то позволяло ему сейчас держать молчание и глядеть на преподавателя дикими глазами.       Воздух в тонкой, как картон, груди собирается кучевыми тучами и выходит наконец словами.       — Антуан Этваль, месье.. — юноша старается звучать мягко и приветливо, но получается как-то скомкано и неестественно. Формальности им давно уже были не нужны и об этом даже заходила речь пару недель назад, но он слишком поздно ловит себя на обращении. Антуан совсем не злится — какая-то нежно-снисходительная улыбка застывает на его лице полумесяцем и взор прикрывается веером ресниц.       — Natal, кажется, мы уже обсуждали это? — вопрос — риторический, а Антуан — буквальный. Самый настоящий и сейчас приветливо всматривающийся ему в глаза. Элайджа не замечает, как по лицу змеей ползет глупая улыбка. Не замечает и едва проступившего на скулах румянца.       А Антуан замечает.       — Bien sûr.. — Элайджа сухо сглатывает и берет себя в руки: лепит приличную улыбку, подбирается, согнутые плечи расправляются лебедиными крыльями. Антуан на мгновение вспоминает своего протеже у барре, поднимающего руки в третьей позиции — Элайджеевы лопатки рельефно движутся при движении, раздвигаются, точно лебединые крылья и сдвигаются, пряча оперение. У него красивая спина и красивые руки, в данный момент спрятанные в лайковую кожу перчаток, но Антуан об этом думать не должен. Точно не сейчас.       — Как много светских вельмож. — он говорит так, что его мог расслышать только Элайджа и становится по левое плечо. Странно, но вот неожиданно образовалась новая тугая компания гостей, пусть и состоящая из двух человек. Почему-то думать об этом нелепо и неприлично, а может, так кажется только ему.       — Прошу, давайте не о них. — Стеффи уже и забыл о предстоящем танце. Антуан в своем репертуаре — не прошло и пары минут в его присутствии, как речь зашла о революционных темах. Ну вот что с него взять? Кроме дорогой одежды, янтарей вместо глаз и алой ленты с него до безобразия нечего брать. Не язык же вырывать за прямоту слов, в конце-то концов.. — Вы танцуете?       — Танцую? — растерянный ответ прилетает не сразу. Антуан, кажется, уже успел погрузиться в размышления и всё это время мысленно вел с протеже бурную дискуссию. Печально, что протеже его громких мыслей не слышал и ответить не мог. Этваля это осознание настигло только сейчас и он, виновато поджав губы, перевел расфокусированный взгляд в толпу. — Кажется, да?       — Тогда не стану вас более задерживать. — Элайджа спешно склонил голову в вежливом жесте и готов был ретироваться, как его мягко подхватили под локоть и не дали сдвинуться с места. Губы ломаются, пока брови инстинктивно ползут вверх — Месье?.       — Элайджа, вы меня оскорбляете. — Антуан смотрит так, будто ничего не происходит. Будто он не держит ученика за тонкий сгиб локтя-крыла, будто на них не устремлены любопытные взгляды, будто и нет никаких взглядов — только он и сконфуженный Элайджа, чьи скулы все заметнее рдеют.       — Простите, Антуан.       — Осчастливите ли вы меня танцем?       — Que?       Вместо всех слов — пунцовые щеки и алеющие уши. Вместо ответа — сбитое дыхание: рваный вдох и судорожный выдох. Вместо ошеломляющего отказа — бумажное, едва шуршащее "да".       Казалось бы, и что в этом такого — разве его не просили танцевать в театре? Разве Антуан не подхватывал его за руку и, корректируя движения, не касался едва пальцами талии, создавая атмосферу танца? Было. Есть. Но красным флагом в голове развевается деталь — это учеба. Это — подготовка к выступлению, его обязанность, как преподавателя. И дальше театра танцы с ним уходить отказывались.       Как невовремя — начинается музыка. Создается стойкое ощущение, что с момента его встречи на балу с Антуаном прошла вечность, но нет — всего лишь пятнадцать минут, если не меньше. Гости спешно разбиваются на пары, кланяются друг другу, берутся за руки.. и они тоже. Мгновение в 30 секунд тянется предательски медленно: вот, Антуан без лишних слов подхватывает его за руку и выводит в центр зала, вот — они кланяются друг другу и Элайджа рассеянно делает деми-плие вместо поклона, вызывая у Этваля искрящую улыбку, но ни в коем случае не смешок. Смеяться над сконфуженным протеже он бы точно не стал. Ладонь Стеффи вкладывается в ладонь Антуана слишком уж правильно, как сшитые на заказ перчатки — она шла совсем уж "впору" — это пугало. Пугало и плечо Антуана под второй Элайджеевой ладонью — оно тоже было "правильное" и очень даже "впору". Неподдельный ужас вызывали чужие пальцы на его талии, ближе к пояснице — будь они неладны, но Элайджа готов был поклясться, что там они и должны были быть. Они вдвоем смотрелись на общем фоне до бесстыдного гармонично. Это плохо. И у Элайджи кружится голова.       Нет, вовсе не голова — Антуан ведет, кружит аккуратно и придерживает, как фарфоровую куклу, а в голове, под такт музыки сквозит Антуаново строгое "раз-два-три". И вот Элайджа не на балу заведующего их труппой, а в балетном классе, машет руками-крыльями под тяжелый медовый взгляд и сухую колючую речь. Какое-то абсурдное, фантасмагорическое положение дел, если подумать. Думать, если честно, хотелось в последнюю очередь и точно не о тяжелом Антуановом взгляде.       Сейчас медовые глаза глядят на него по-другому. Смотрят тепло, учтиво, с мягким призывом следовать за ним. Дипломатор так не смотрит: он вонзается взглядом двух солнц в сердце-бутон, вырезает в нем свои инициалы и рывком, ломая стебель, тянет за собой. Красная подкладка его пальто сливалась с цветом сердца Стеффи. Интересно, сколько бутонов он срезал, а сколько букетов хранит за душой?       Элайджа смахивает навязчивые образы и крутит головой в попытке избавиться от неприятных мыслей. Сейчас перед ним не тот-самый-алый-революционер, который, сжимая рупор из медного сплава, громко скандировал на площадях свою истину. Не "герой", убегающий от городской полиции или "бригады безопасности", прячущийся по таким разным районам Парижа в узких улочках. Сейчас перед ним Антуан. Антуан, хлопающий тростью его по лодыжке (к слову, где она сейчас? Элайджа не заметил, как Этваль откладывал ее или где-то оставлял. Не заметил.. Поддался шторму эмоций.) Антуан, дарящий ему стопку книг из своей библиотеки. Антуан, кружащий его в вальсе и глядящий только на него. На его лице не было алой помады, веером позади не развивался подол пальто, не стучали громко сапоги на каблуке. Только чарующий медовый взгляд, музыка и рука на талии фрака. Который раз за вечер Элайджа отмечает, что происходящее с ним излишне сюрреалистично.       Порой ему казалось что Этваль в театре и Этваль за его пределами — два разных человека. В театре он сдержанный и закрытый, холодный, как пробирающий ноябрьский мистраль — еще не зимняя стужа, но уже не августовский легкий ветерок. В балетном классе в зеркале другой человек: меж бровей неизменно пролегает морщинка хмурости, руки в перчатках до скрипа стягивают птичью голову трости; челюсти так напряжены, что вот-вот можно услышать скрежет. Этот Антуан никогда не выходил в зрительный зал. Изредка его можно было заметить в дверях как зрителя, порой — за кулисами. Элайджа не мог сказать точно, боялся он или скорбел, но знал наверняка — для мужчины это неприятная тема. За пределами театра Антуан совсем другой: он улыбается своей фирменной улыбкой-полумесяцем, играет словами, а не балетными терминами, позволяет себе хрипло смеяться с глупых, совсем не светских шуток. Вне театра он ловит лицом закатное солнце и оно очень красиво рисует фактуру его лица. Он прячет под зонтом, он вызывает фиакр, он приглашает в гости в поместье. Зачастую, конечно, чтобы обсудить Дипломатора.. но Элайджа очень старается опускать этот момент. И если Антуан в театре и Антуан за его пределами — разные люди..       То Дипломатор — третий?       — Nous devons avoir une conversation en tête-à-tête.       Музыка затухает вместе с гомоном мыслей. Голова, которая не кружилась, кружиться начинает — долгожданный Элайджей обед как-то вылетает из мыслей вместе с устойчивостью из-под ног. "Давление, — сквозит в голове ноябрьским ветром через открытую форточку — как неловко."       Откуда-то доносится горячее "Jeune homme!", но его уже уносят куда-то на руках. Над ухом шуршит ткань одежды и нос утыкается в надушенные какими-то духами шалевые лацканы, пока чьи-то теплые-теплые ладони гладят по макушке, путая вихры темных прядей. Стук колес и цокот копыт слышится будто через купол, голоса не слышатся вовсе. Обрывки фраз вязнут в болоте гудящего сознания и ватности тела. "Рlutôt." просит голос с плохо скрываемой тревогой. Ему отвечают горячо, запыхаясь, слушаются. А Элайджеевы конечности его не слушались. И мысли не слушались. И сам он был как бунтующее недоразумение, только очень инертное и лежащее навзничь.       Сознание возвращается к нему еще на лестничном пролете. Дыхание над самым ухом вызывает смешанные чувства из смятения и тревоги, по большей степени из-за незнания, куда его несут. Мысли о том, кто его нес как-то не возникало. Привычный и, пожалуй, уже родной запах дорогих духов не узнать было нельзя даже после помутнения рассудка.       — Антуан..       — Ne bouge pas, ma chérie. — его голову опускают обратно на плечо прежде, чем он успевает разлепить свинцовые веки и оценить обращение в свою сторону.       И все же странно, что он не слышал звона ключей. Элайдже казалось, что Антуан нес его к нему домой: и стук колес по брусчатке, и лестничный пролет, и лай собак..       ..Лай собак?       Его опускают на что-то мягкое, очень похожее на шелк. Ткань приятно касается голой шеи и проминается под спиной, только, как ему казалось, была очень уж скомкана. Глаза открыть все еще целый подвиг — прокрутить полсотни фуэте не казалось таким сложным, как это. В комнате, в которую его принесли, предполагаемо царил полумрак и тишина, разбавляемая размеренными шагами из одной части в другую и шорохом передвигаемых и сжимаемых вещей. Голова набита камнями и оторвать ее от подушки невозможно. В горле застревает песок и неприятно скребет, вырываясь хриплым кашлем — тут же копошение с другой части комнаты приближается, а к губам подносится теплое стекло. В то же мгновение губы намокают от воды.       — Пейте, Элайджа. Переночуете у меня, а на утро я вызову вам экипаж.       И все таки он был прав в догадках. L’amour ne fait pas d’erreur.