Уроки немецкого.

      Вильгельму не нравится, если на выходных Гриша к нему приезжает. И дело не в том, что он Гришу видеть не хочет, нет. Просто у Волжского в квартире от чего-то гораздо приятнее. У него там и книжки старые и награды с трофеями.       В квартире в Волгограде читается в просторной светлой гостиной, сидя в кресле, приятнее. В Калининграде такого нет. А в чем смысл покупать, если тогда меньше поводов приезжать?       А когда Волжский подходит и наклоняется, отвлекая от чтения поцелуем сначала нежным и невесомым, который явно перерастает во что-то большее спустя пару мгновений, это, конечно, раздражает, но что поделать, его понять можно. Вильгельм еле-еле смог пробраться к нему спустя долгие месяцы.       И кровать у Гриши скрипит меньше.       – Ты как?       Вильгельм шумно вздыхает, слегка приподнимается, упирается лбом в подушку.       – Gut.       После чего вновь опускается, подпирая руками голову. Волжский привык уже, что его горячо любимый немец часто говорит "на своем", когда забывается и расслабляется. Пусть и сдерживать он это закончил относительно недавно. Боялся с самого начала даже отдаленно сказать что-то на немецком, а Грише не нужно, чтобы Виля боялся его.       – "Gut" это..       У Твангсте уже сил нет ни говорить, ни даже шептать, он лишь поднимает руку с большим пальцем вверх.       – Хорошо.       Григорий один из тех, кто беспокоится слишком сильно.       Можно сказать, чрезмерно.       Все‌-таки вон какая у Ке‌нигсберга история основания воинственная. (Да и не только основания.)       А Волгоград беспокоится, все‌ ли у него хорошо, не больно ли ему, будто его сейчас в матрац вжимают и долбят в прямом смысле этого слова или они занимаются сексом в первый раз.       Ни один из этих пунктов правдивым не является, так что Вильгельм не понимает искренне, почему Гриша беспокоится так.       Однако пришло время изучить новую фразу.       – Получается.. Ist alle Gut?       Очевидно, что Калининград сейчас еле как на родном немецком вымолвить сможет что-либо, что уж говорить про русский. Но он пытается, правда. Отрывается от подушки, однако Гриша что-то больно разошелся и ничего кроме бессвязаного лепета и глубоких вздохов произнести не получается.       Вильгельм показывает цифру два.       – Alle.       И рисует букву "S" в воздухе.       – Alles. "Ist alles Gut". Зачем вообще этому слову разные формы, если оно означает одно и то же?       Волжский подхватывает Твангсте под живот, чуть приподнимает его таз и льнет ближе, целуя в загривок, бледные плечи, которые кусать совершенно запрещено (и он пока держится), мажет губами по щеке, шумно выдыхая через нос.       – У нас тут уроки немецкого что ли?       Вильгельм с явным недовольством в тоне косится на крепкие руки, что обвили его торс, но от слегка хриплого баса прямо над ухом мурашки все‌ же идут.       – Я был бы не против, будь у меня такой учитель.       Волгоград говорит явно с улыбкой, даже не смотря на него, это можно было и услышать и кожей почувствовать.       Виля возразить хочет, ответить с сарказмом или хотя бы малым высокомерием, уже даже мысли собрал в кучу и расставил по полочкам, но прерывает его Гриша сменой позы.       Миссионерская, конечно, вариант не самый оригинальный, но сегодня настроения на эксперименты не ощущается, да и по точке "G" Грише попасть легче. Что он и делает как бы "удачно" и "случайно", вот только за этот долгий роман, длиною нескольких десятилетий, он выучил весь Калининград вдоль и поперек, вот и пользуется этим.       Вместо достойного аргумента, Вильгельм лишь запрокидывает голову назад и довольно мычит на всю Волгоградскую квартиру.       – Nächstes Mal erwürge ich dich, ich schwöre es.       Сказать это как-то громче шепота просто физически невозможно на данный момент. Это играет Твангсте на руку, Гриша понять не смог.       – А теперь на русском.       Он чувствует тем самым свою маленькую победу над всезнающим Григорием Фе‌доровичем.       – Загляни в справочник.       Волжский недовольно вздыхает и словесно держится, чтобы не сказать что-нибудь про то, что Вильгельм и есть ходячий справочник. Но иначе не сдерживается, темп ускоряет, а Виля прикрывает глаза, старается не издавать громких звуков, прикрывает рот рукой.       Гриша на это усмехается и бере́т Вильгельма за запястье, аккуратно проводит губами по пальцам и внутренней стороне ладони, слышит капризный и долгий стон, утягивает в глубокий поцелуй, помогая Твангсте не сгорать со стыда.       Григорий постепенно отстраняется, подхватывает Калининград под бедра, сжимает ягодицы и сам пару раз срывается на несколько тихих стонов, пока тот самозабвенно закатывает глаза, закрывать рот даже не думает и без понятия, куда девать свои руки.       Всего каких-то пару движений и воцаряется относительная тишина, разбавляемая только шумными вздохами, а спустя несколько секунд тихим шуршанием одеял. Волгоград наклоняется вперед, расцеловывая чужую грудь, ключицы, плечи и шею.       – Ты как?       Он спрашивает это чуть ли не шепотом, только на мгновение отвлекаясь от своего занятия.       Вильгельм устало зачесывает растрепавшиеся волосы Волжского назад.       – Устал и не удовлетворен.       Гриша посмеивается и виновато склоняет голову. Кончил только он, ну и эгоист ведь.       – Второй заход?       – Zweiter Anlauf.