Noch einmal

«Они кричали нам «Noch einmal“ , и мы сначала ничего не понимали, но слова разбивались о палочки Ринго: сначала сухое и ломкое «noch“, за ним следовало безвкусное „ein“, а потом каплевидное обтекаемое «mal“ и я понял. И это единственное выражение, которое я запомнил, будучи в Гамбурге. Его говорили проституткам, его говорили в ресторанах, оно проливалось в бокалы, звенело как стеклистая осенняя слезливая лужа и трещало, как рвётся бумага в открываемом презервативе.» Я попросил его повторить. «Noch“ затерялось во взмахе секундных стрелок его ресниц, ein чуть коснулось мягко приоткрытых губ, а «mal» село ему на трогательно приподнятую правую бровь. «Мы отдавались залу, а он просил ещё и ещё, ещё и ещё, чужая речь терялась в шуме, перекатывающимся на сцене, между мной, Ринго и Джоном, а Пол сотрясал стены своим низкочастотным и бесполезным сейчас инструментом, потому что Ринго давно сбился с ритма». Когда мы вышли в Ливерпуль, он вдруг протянул мне свои стихи. Листок, ощетинившийся как замерзшая лужа, был испещрён острыми синими буквами и неаккуратными рисунками. В середине буквы ложились ровнее, прыгающий льдистый мусор отвлекал от чтения и мне очень захотелось стряхнуть эти значки, как крошки со стола. Но я не мог так обращаться с чужим текстом, поэтому я сразу вычленил «Это страшно меня печалит, И печали моей суета, Отпечаток души оставит…» и «круглым камешком возле плеча» выпелось мною самостоятельно без единого усилия. Джордж удивлённо на меня взглянул и, схватив листок, убежал вглубь вдруг выскочившего перед нами обилия цветов. Я остановился рядом с лотками с геранью. Пахло остро и мне было очень холодно. Я глотнул воздуха, поглядев налево. Там полусумасшедшая женщина напевно и тоскливо декламировала «бархатная Роза, печальная…», что было странно, потому что продавала она, вызывающие ностальгию у русских эмигрантов ностальгию, астры. «Печаль хрустальная жила…»-вспомнился мне старый русский романс и я поглядел под ноги. На мостовую налип кленовый лист и тоскливым желтым пятном догорал на мокрой дороге. Джордж подскочил неожиданно, как война, с огромным букетом черновато-красных свежих роз. На кончиках волос блестела пахнущая озоном влага. «Бархатная Роза, печальная…»-наверное, это тоже одна из грустных русских песен. Видимо кто-то невидимый повторял женщине то самое немецкое выражение. Я аккуратно выдернул цветок из букета и протянул ей. А она дала мне сиреневую, тут же ощетинившуюся астру. Я спрятал улыбку в фиолетовых лепестках, принимая у исколовшего руки Джорджа его розы. Вечером он загрустил, и я не успел спасти его стихи. Розы роняли тяжёлые темные завитки лепестков на стол, а следующим утром повесили головки. Джордж уснул на столе, и я с трудом заставил его снять пиджак и перейти на диван. Он повис у меня на плече со словами «муть это все, декаденство» и из кармана у него выпали утренние стихи, отдающие острым злым запахом герани. «Дай хлебнуть и твоей печали, Дай почувствовать, кем я не стал.» Где же уныние? Где упадничество? Я взбодрился и легонько тряхнул его за плечи. -Молчи, Джо, я лучше знаю, где упадничество, а где нет. Между нами, ты сейчас ведёшь себя как декадент, а твои стихи - нет. Ну скажи мне ещё раз это немецкое немудреное слово. Скажи ещё раз. Дай посмотреть как «noch“ скользнёт по выбившейся темной матовой прядке, „ein“ мягко коснётся губ, а на „mal“ ты закроешь глаза и улыбнёшься. Но я не стал дожидаться ответа и совершенно буржуазно и упаднически поцеловал его.