Ночные кошмары

      — Две текилы, пожалуйста.       Девушка в блестящем красном платье, едва прикрывающем бедра, бросила на столешницу купюры и кокетливо подмигнула, заправив за ухо прядь светлых волос. Она приходила сюда почти каждую пятницу — иногда одна, но чаще вместе с подругой, и каждый раз неизменно заказывала одно и то же. Не то чтобы Ёнджо стремился запоминать всех гостей в лицо, у него это получалось, скорее, машинально — особенно в случае с девушками, многие из которых не сводили с него глаз, если подходили к барной стойке за коктейлями.       Он обворожительно улыбнулся в ответ, как бы невзначай отпустил комплимент по поводу прически, от которого девушка тут же смущенно зарделась, и принялся за заказ, радуясь очередной возможности заняться привычным делом.       Ночные смены в баре стали для него единственной возможностью отвлечься, выбросить из головы мысли о Хвануне и полностью погрузиться в работу. Это действительно помогало. Гости все так же уходили счастливыми и довольными, выручка не падала и даже вездесущая Хэин не заметила ничего подозрительного. На первый взгляд все было так же, как и всегда.       Вот только стоило оказаться дома, как переживания набрасывались на Ёнджо с удвоенной силой, как будто только и ждали, когда он потеряет бдительность. Особенно дома, потому что всё здесь напоминало о Хвануне. Кружка, из которой он постоянно пил. Клетчатый плед на диване, в который он обожал заворачиваться, как в кокон. Оставленные им вещи, за которыми он не спешил возвращаться. Ёнджо понимал, что ведёт себя, как мазохист, постоянно прокручивая в голове счастливые моменты, которые они разделили друг с другом, но не мог перестать при всем желании.       В первый же день он взял телефон Хвануна с собой на учёбу, чтобы вернуть владельцу. Конечно, он вновь предпринял попытку поговорить, но Хванун разговаривать наотрез отказался. Он забрал, едва ли не выдернул телефон у Ёнджо из рук, одарил презрительным взглядом, от которого захотелось взвыть, и молча ушел, лишив его еще одной возможности объясниться. Всем своим видом Хванун ясно давал понять, что общество Ёнджо ему неприятно, что он не хочет его больше видеть и хоть как-то с ним контактировать. Всякий раз, стоило им пересечься в коридорах университета или на улице, Хванун разворачивался и спешно уходил в обратную сторону, звонки упорно игнорировал и не читал сообщения, сколько бы Ёнджо ему ни писал.       А потом Хванун и вовсе перестал появляться в университете. Ёнджо весь извелся, переживая, что с ним могло что-то случиться, и даже заглянул в учебный отдел, чтобы поинтересоваться, не отчислился ли он после сдачи экзаменов. Там его заверили, что Ë Хванун по-прежнему числится в списках учащихся, из чего Ёнджо сделал вывод, что он просто отсиживается дома. Но даже это ни капли не успокаивало.       Всё было еще хуже, чем тогда, когда Хванун избегал его после первого свидания. Потому что теперь Ёнджо прекрасно понимал, что сам виноват в случившемся. Если бы он подождал еще немного, если бы сумел подобрать нужные слова, Хванун не возненавидел бы его и не ушел. Но теперь сожалеть о сделанном было слишком поздно.       Он почти отчаялся, не представляя, как достучаться до Хвануна, но в конце недели тот пришел сам.       Ёнджо лежал на диване, бездумно пялясь в экран телевизора, где показывали новую серию популярного реалити-шоу. Учеба наконец-то закончилась, сменившись долгожданным отдыхом, но Ёнджо не испытывал никакой радости по этому поводу. Радоваться было нечему. Он как раз собирался дотянуться до лежащего на полу телефона, чтобы написать Хвануну очередное сообщение, которое тот наверняка оставит непрочитанным, как вдруг услышал стук в дверь. Ритмичный, отчётливый, в тишине квартиры показавшийся неожиданно громким.       Приподняв голову от подушки, Ёнджо недоуменно нахмурился, не имея ни малейшего представления о том, кого могло принести к нему в половине девятого вечера. Гонхак никогда не приходил просто так и о редких визитах предупреждал заранее, как и родители, а друзья из университета и друзьями-то не были — так, приятелями, с которыми Ёнджо неплохо общался и мог встретиться на выходных раз в месяц, чтобы пропустить по бутылочке соджу. Заявляться к нему под дверь вечером никто из них уж точно не стал бы.       Поскольку незваный гость уходить не собирался и продолжал настойчиво ломиться в квартиру, Ёнджо со вздохом сполз с дивана и поплелся открывать. Голова у него раскалывалась, поэтому идея общаться хоть с кем-нибудь виделась не слишком заманчивой. Хотелось только лежать и страдать, предаваясь болезненным воспоминаниям. Он распахнул дверь — и с трудом поборол желание ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности происходящего. Потому что на пороге стоял Хванун. Бледный, невыспавшийся, в джинсах и куртке поверх бесформенной толстовки с капюшоном, он смотрел себе под ноги и, заметно волнуясь, кусал и без того обветренные губы.       Ёнджо, меньше всего ожидавший увидеть его на пороге собственной квартиры, в растерянности замер, не сумев выдавить из себя даже элементарное «привет». Так и стоял, глядя на Хвануна, как на привидение.       — Я за вещами, — сказал тот, неловко переступив с ноги на ногу.       Они оба прекрасно понимали, что это значит.       Хванун сюда больше не вернётся.       Ёнджо молча отступил вглубь квартиры, и Хванун с опаской вошёл, притворив за собой дверь. На его лице глубоко отпечатались тревога, страх и недоверие — последнее, пожалуй, ранило сильнее всего, ведь Ёнджо и подумать не мог, что Хванун когда-нибудь будет смотреть на него так. Словно их ничто не связывало, словно они всегда были чужими друг другу. Словно та ночь была всего лишь ошибкой.       Хванун потоптался на коврике, как будто в любой момент был готов сбежать обратно за дверь, и наконец-то соизволил поднять взгляд.       — Моя мама в курсе, что я у тебя, так что не вздумай ничего учудить, потому что я оставил ей адрес.       Ёнджо поджал губы. Кажется, эта пустая и детская угроза — всё, что Хванун сумел придумать, чтобы хоть как-то себя обезопасить. Неужели он настолько сильно его боялся?       — Хванун, — начал Ёнджо, не в силах больше выносить это гнетущее молчание. — Ты всю неделю от меня бегал, а теперь приходишь только для того, чтобы забрать вещи и уйти?       В чужих глазах мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла, сменившись отчаянной решимостью.       — Да, именно это я и собираюсь сделать.       Тупую боль в груди, вызванную этими словами, Ёнджо предпочел проигнорировать.       — Ты же понимаешь, что если бы я хотел тебе навредить, то давно бы это сделал. Давай поговорим.       — Нам не о чем разговаривать, — отрезал Хванун. — Отдай мои вещи, я ухожу.       — Нет, — покачал головой Ёнджо. — Я не отпущу тебя, пока мы нормально всё не обсудим.       — Ты серьёзно? — Хванун скривился, как будто съел что-то кислое. — Что за детский сад? Ты бы еще в кладовке меня закрыл, умник. Просто верни мне мой рюкзак, по-хорошему тебя прошу.       — Из нас двоих именно ты ведешь себя, как ребенок, — сказал Ёнджо строго. — Можешь злиться, можешь сбегать, не верить мне и считать кем угодно, но я не хочу, чтобы ты вел себя так, словно между нами ничего не произошло. Тебе не кажется, что это слишком жестоко?       Эти слова должны были хоть немного успокоить Хвануна, убедить в необходимости поговорить о произошедшем, но вместо этого лишь сильнее его разозлили.       — Ладно! — едва не задохнулся от возмущения он. — Можешь оставить мои вещи себе, если так хочешь, мне плевать!       Хванун развернулся, чтобы уйти, и Ёнджо понял, что если отпустит его сейчас, то потеряет навсегда. Поэтому он, не оставив себе времени на раздумья, поймал Хвануна за руку, вынудив того замереть на месте и обернуться. В сощуренных глазах ясно читалось раздражение — кажется, Хванун был в шаге от того, чтобы разразиться очередной гневной тирадой.       — Отпусти меня.       — Успокойся, — сказал Ёнджо твердо, так, как сам от себя не ожидал, и Хванун покорно замер, испуганно на него уставившись. — Пожалуйста, не уходи, — попросил уже мягче. — Я не желаю тебе зла, и все то, что я сказал тебе тогда — это правда. Я действительно носитель, такой же, как и ты.       — Думаешь, я поверю в это? — скривился Хванун, выдернув запястье из крепкой хватки Ёнджо. — Таких совпадений просто не бывает. Так и скажи, что придумал это только ради того, чтобы я остался.       Ёнджо вымученно вздохнул.       — Это правда, клянусь.       — И чем докажешь? — с вызовом спросил Хванун.       — Я просто покажу тебе. Иди сюда.       Перебрав в голове множество вариантов, Ёнджо понял, что показать Хвануну дар — единственный способ убедить его в своих словах. Даже если он не поверит, даже если не захочет остаться и вновь пошлет куда подальше… всё равно. Терять ему было нечего.       Хванун подходить не спешил, переминаясь с ноги на ногу и недоверчиво поглядывая в его сторону, а потом вздохнул и все-таки приблизился — осторожно, медленно, как будто мог передумать в любой момент. Он вздрогнул, когда Ёнджо обхватил его за плечи, привлекая к себе, и замер в его объятиях, напряженный, словно струна.       — Вот и чего ты добиваешься?       Голос Хвануна звучал так тихо и устало, почти обреченно, что Ёнджо с трудом разобрал услышанное. Подумал, что померещилось.       — Хочу, чтобы ты перестал меня бояться.       — Я не боюсь тебя, — тут же отозвался Хванун. — Просто ты… черт, я не знаю, что мне делать. Это все так далеко зашло.       Ёнджо обнял его покрепче, успокаивающе поглаживая по спине.       — Просто подумай о чем-нибудь хорошем, — сказал он. — О том, что делает тебя счастливым. У тебя ведь есть приятные воспоминания? Тебе нужно всего лишь представить.       Хванун послушно прикрыл глаза и замер, уткнувшись лицом в плечо Ёнджо. Понять, о чем он думал в данный момент, было сложно, но выровнявшееся дыхание и успокоившееся сердцебиение свидетельствовали о том, что это было нечто приятное, то, что приносило ему радость и заставляло чувствовать себя счастливым. Ёнджо держал его в своих руках, стремясь через прикосновения усилить испытываемые им эмоции. Ведь именно так его дар и работал.       Ёнджо не знал, сколько они простояли вот так в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тиканьем стрелки настенных часов. Впервые за последнюю неделю он ощущал себя по-настоящему живым, ведь тот, кого он так сильно любил, наконец-то был рядом с ним. Ещё утром он и мечтать не смел о подобном.       Погрузившись в собственные мысли, он не сразу почувствовал, что Хванун мелко, едва различимо подрагивает в его руках. Словно от холода, хотя в квартире было тепло. А потом Ёнджо услышал тонкий, едва различимый всхлип, и осознание пришло само собой.       Хванун плакал, и Ёнджо вдруг стало невыносимо стыдно, ведь он и подумать не мог, что своими действиями доведет его до слез. Он не собирался этого делать, он хотел только успокоить Хвануна, но, кажется, под воздействием дара тот только сильнее расчувствовался, не в силах больше сдерживать скопившиеся внутри эмоции.       — Я так больше не могу, хëн, — хрипло прошептал он, побелевшими от напряжения пальцами вцепившись в ткань футболки на спине Ёнджо. — Господи, как я устал от всего этого. Почти каждую ночь мне снятся кошмары, я не высыпаюсь, и утром мне просто хочется сдохнуть, чтобы не мучиться. Таблетки нихрена не помогают, голова раскалывается, как после пьянки, но это не худшее из того, что со мной происходит. Хуже всего то, что дар влияет не только на меня, но и на других людей тоже. Я измучил родителей, измучился сам, у меня никого из друзей не осталось, кроме Гонхи, от меня даже девушка ушла, потому что наши отношения зашли в тупик. Да и кому я такой нервный и мнительный сдался? Моя жизнь — вот, что хуже любого кошмара, и всё из-за этого идиотского дара, будь он проклят.       Хванун выпалил свою тираду на одном дыхании, но на последнем слове его голос дрогнул и сорвался. Он снова расплакался от переполнивших его страха, тревоги и отчаяния и на этот раз даже не пытался сдерживаться. Ёнджо ощущал чужую боль так остро и отчетливо, словно она была его собственной, и потому не отпускал Хвануна ни на миг, продолжал держать в своих руках, гладить по спине и подрагивающим плечам и шептать на ухо всякие успокаивающие глупости. Чтобы показать — он рядом и больше его не оставит.       Футболка Ёнджо промокла от слез, но ему едва ли было до этого дело. Хванун буквально повис на нем, обессиленный, раздавленный охватившими его эмоциями, которые слишком долго подавлял. Он никак не мог успокоиться, и Ёнджо, прекрасно понимая, каково ему сейчас, просто обнимал его, прижавшись щекой к светлой макушке.       Он бы остался так навечно, если бы знал, что это поможет, и поэтому держал Хвануна до тех пор, пока тот не перестал подрагивать в его руках и судорожно всхлипывать на каждой попытке сделать вдох. В конце концов, его напряженные плечи расслабились, дыхание выровнялось, и сам он затих, не поднимая головы, и будто бы сделался еще меньше.       — С тобой так спокойно.       Голос Хвануна звучал так хрипло и тихо, едва различимо, что напоминал шелест листвы за окном. Он казался таким уязвимым и потерянным, и Ёнджо вдруг остро захотелось никогда не выпускать его из своих объятий, как будто таким способом он мог защитить Хвануна от всех проблем.       — Вот и все, видишь? — успокаивающе прошептал он, а потом, аккуратно отстранив Хвануна от себя, приподнял за подбородок и прижался губами к губам — влажным от слез, солёным и искусанным. Сначала он целовал его нежно и осторожно, словно Хванун весь состоял из тончайшего хрусталя и мог разбиться от любого неосторожного движения, а потом, осмелев, прижал к себе покрепче и поцеловал уже так, как давно хотел. Жадно и нетерпеливо, так мокро, развязно и чертовски откровенно. Хванун вцепился в него, словно утопающий в спасательный круг, как будто боялся отпустить и потерять, и даже сквозь одежду Ёнджо ощутил, как рвано и заполошно колотится чужое сердце рядом с его собственным.       — У тебя лицо всё красное и опухшее, — заметил он и осторожно стер подсыхающие дорожки слез с щек Хвануна. Тот сердито засопел, стукнул его в плечо, но отталкивать не стал.       — Это всё ты виноват, — пожаловался он. — И как я в таком виде домой вернусь? Родители будут задавать кучу вопросов.       — Скажи им, что останешься у меня, — предложил Ёнджо. — Тогда не придётся никому ничего объяснять. Если ты хочешь остаться, конечно.       Хванун вымученно улыбнулся.       — Не думаю, что у меня есть выбор. Ты ведь так крепко меня держишь.       — Могу отпустить.       — Только попробуй, — шутливо пригрозил Хванун. — Теперь ты просто обязан почаще обнимать меня, чтобы я чувствовал себя лучше.       Ёнджо растроганно моргнул. Совсем недавно Хванун был полон решимости уйти и навсегда забыть обо всем, что их связывало, а теперь сам прижимался к нему — открытый и доверчивый, отчаянно жаждущий хотя бы на время отбросить прочь тревоги и переживания. Он снова был готов довериться ему, и Ёнджо знал, что ни за что на свете не посмеет это доверие обмануть.       — О чем ты подумал? — он не удержался и мягко погладил Хвануна по щеке. — Ты ведь вспомнил что-то хорошее, да?       Хванун прильнул к его руке, охотно принимая эти нежные, ласковые поглаживания.       — Я вспомнил о детстве, — тихо произнес он. — Тогда все было так просто и понятно. Так… правильно, что ли. Никакого дара, никаких переживаний, а из проблем только неисправленные двойки по математике. Мне казалось, что так будет всегда, — губы Хвануна тронула горькая усмешка. — Кто ж знал, что я окажусь носителем.       Ёнджо снова притянул его в свои объятия, коснувшись руками узкой талии.       — Тебе ведь стало легче?       — Да, — признался Хванун. — Когда ты сказал подумать о чем-нибудь хорошем, я почему-то вспомнил о том, как мы с родителями ездили на море. И знаешь, я будто действительно туда вернулся. Как… как ты это сделал?       — Я просто захотел, — улыбнулся Ёнджо. — Пробудить в тебе самые светлые твои воспоминания. Теперь ты мне веришь?       — В такое сложно не поверить, — хмыкнул Хванун.       Они простояли так еще какое-то время, молча думая каждый о своем, а потом Ёнджо разомкнул объятия и сказал:       — Пойдем. Умойся и переоденься в домашнее, а я пока заварю тебе чай.       — Ромашковый? — с надеждой в голосе уточнил Хванун. — Хотя с мелиссой тоже подойдет.       Ёнджо добродушно усмехнулся и потрепал его по волосам.       — Какой захочешь.

***

      Ёнджо до сих пор не мог поверить, что это происходит на самом деле.       Он все-таки ущипнул себя, как часто делал в детстве, чтобы проснуться, но ничего не изменилось. Хванун никуда не исчез, а все так же сидел за столом и держал обеими руками кружку с травяным чаем. Его лицо без макияжа выглядело еще более бледным и осунувшимся, а залегшие под глазами тени придавали ему весьма болезненный вид. Он задумчиво смотрел куда-то в стену и встревожено вскинулся, когда Ёнджо помахал рукой, привлекая к себе внимание.       — Не спи, — добродушно усмехнулся он, и Хванун помотал головой, прогоняя остатки тревожных мыслей.       — Я просто задумался.       — И о чем же?       — Обо всем сразу, — честно признался Хванун, помешивая ложкой чай. — Я все хотел спросить... А как твои родители отреагировали, когда узнали, что ты носитель?       — Спокойнее, чем я ожидал, — ответил Ёнджо. — Я не умею создавать иллюзии или что-то в этом роде, поэтому мой дар весьма трудно обнаружить. Если не привлекать к себе внимание, жить вполне можно.       — Повезло тебе, — вздохнул Хванун, помешивая ложкой чай. Хотел бы и он обладать таким даром, наличие которого не мешало бы жить и людям вокруг него, и ему самому.       — Конечно, повезло, — легко согласился Ёнджо, протягивая руку и переплетая их пальцы. — Ведь я встретил тебя. Это судьба, понимаешь? Хванун отвел взгляд, явно смущенный этими словами и тем, что Ёнджо говорил о подобных вещах так просто и легко, даже непринужденно.       — Да ладно тебе, — пробормотал Хванун, когда Ёнджо принялся водить большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Эти мерные поглаживания действовали на него самым умиротворяющим образом — особенно заметно это стало тогда, когда из глаз Хвануна исчез любой намек на беспокойство. Как будто все проблемы в одночасье испарились.       Убедившись, что дар подействовал именно так, как надо, Ёнджо кивнул на кружку, к содержимому которой Хванун до сих пор не притронулся.       — Пей чай, пока не остыл.       Хванун закусил губу, и взгляд его из безмятежного вдруг стал виноватым.       — Я хотел извиниться, — тихо начал он. — Прости меня, пожалуйста. Я столько гадостей тебе наговорил на эмоциях.       — Ты правда ненавидел меня тогда? — прямо спросил у него Ёнджо, и на лице Хвануна тотчас проступил стыдливый румянец.       — Господи, нет, — сказал он, кусая губы. — Мне стало так страшно, когда я понял, что ты обо всем догадался, я запаниковал и даже не фильтровал, что вообще несу. Мне очень стыдно за все эти слова.       — Забудь, — покачал головой Ёнджо. — Всё это в прошлом. Я сам виноват, потому что должен был предугадать, как ты отреагируешь, но какой смысл жалеть о том, что уже случилось?       — Ты прав, — согласно кивнул Хванун. — Но меня волнует еще кое-что. Почему мой дар на тебя не действует? Тебе ведь ни разу не снились кошмары.       Ёнджо задумался.       — Возможно, мой дар каким-то образом подавляет твой? — предположил он. — Или сводит на нет его действие. Не знаю, я впервые сталкиваюсь с подобным.       Его слова заставили Хвануна нахмуриться.       — Думаешь, такое возможно?       — Почему нет? Мы уже столько раз оставались рядом на ночь, даже в одной кровати спали, но я не почувствовал вообще ничего. Думаю, если бы твой дар хоть как-то на меня действовал, я бы сразу это понял.       Какое-то время Хванун молчал, прихлебывая из кружки чай, а потом вдруг выпрямился на стуле и как-то странно покосился на Ёнджо.       — Получается, — прищурился он, — если твой дар всегда действует так, как сегодня, значит, я буду помирать от счастья всякий раз, когда ты меня касаешься? Даже когда мы… вот черт.       — Что? — хитро заулыбался Ёнджо, мигом сообразив, о чем думал в данный момент Хванун и что представлял. Он совершенно не умел изображать невозмутимость.       — Ничего, — слишком быстро отозвался Хванун, пряча лицо за кружкой. — Забудь.       Ёнджо поджал губы, еле сдерживая рвущееся наружу хихиканье. Ему очень хотелось подразнить Хвануна, посмотреть, какой будет реакция, но он все же не стал этого делать. У него еще будет возможность отыграться, особенно теперь, когда они нормально обо всем поговорили спустя неделю бессмысленной игры в избегание.       Когда Хванун допил чай и отставил в сторону пустую кружку, Ёнджо спросил, глядя на его уставшее лицо:       — Пойдешь спать? У тебя уже глаза слипаются.       Услышав это, Хванун встрепенулся, помотал головой, прогоняя остатки сонливости, и вдруг посмотрел на него с лукавым прищуром. Ёнджо аж воздухом на вдохе поперхнулся. Как долго он спал, что пропустил тот момент, когда Хванун научился делать настолько игривый взгляд? Как он вообще так быстро переключился из одного состояния в другое?       — Ох, мой милый хён, — проворковал он, подперев щеку ладонью. — Мы неделю не виделись, и всё, о чем ты думаешь, когда мы снова остались в одной квартире, как бы поскорее отправить меня спать? Знаешь, я ведь надеялся, что ты проявишь больше инициативы.       Ёнджо вскинул брови. Вот так, значит? Он прекрасно понимал, на что намекает Хванун и какую игру ведет, и был очень даже не против сыграть в нее вместе с ним. Усталость после тяжелого дня моментально отошла на второй план, уступив место зарождающемуся внутри чувству сладкого предвкушения, от которого все его тело охватила волнительная дрожь.       Кажется, Хванун многого от него ожидал, и Ёнджо не собирался его ожидания обманывать.       Он едва ли запомнил, как они добрались до спальни, как избавили друг с друга от одежды и побросали ее прямо на пол. Ёнджо целовал Хвануна жадно и нетерпеливо, истосковавшись по его губам, по этим прерывистым вздохам и ощущению мягкой кожи под подушечками пальцев.       Ёнджо готовил его неспешно и аккуратно, потому что ощущения Хвануна для него стояли на первом месте, и только потом притянул его в свои объятия, прижавшись спиной к изголовью кровати. Хванун сел верхом на его бедра, принимая его, прогнулся в пояснице и шумно выдохнул сквозь сжатые губы. Ёнджо застыл, очарованный тем, как красиво отблески лунного света ложились на кожу Хвануна. У него перехватывало дыхание. Такой открытый и ласковый, Хванун отзывался на каждое прикосновение протяжными вздохами, переходящими в стоны, и Ёнджо едва не сходил с ума от мысли, что он был таким только рядом с ним. Только для него.       Хванун двигался неспешно, почти лениво, словно желал этим медленным темпом довести до исступления и себя, и Ёнджо. Иногда он останавливался вовсе, склонялся ниже, обхватывал его лицо ладонями, заставляя запрокинуть голову, и тогда они задыхались в поцелуях. Тягучих, глубоких поцелуях, разжигающих под кожей настоящее пламя. Ёнджо прижимал Хвануна к себе, касался его спины, талии и бедер, гладил ягодицы. Он проводил губами по разгоряченной коже, подавался бедрами навстречу, пытаясь подстроиться под заданный Хвануном темп, и чувствовал, как связные мысли медленно, но верно улетучиваются из головы, уступая место обжигающему, почти болезненному удовольствию.       Позабыв обо всем на свете, они теряли себя в окутавшей их обоих страсти. Ёнджо откровенно наслаждался тем, что может держать Хвануна в своих руках, слушать его сбивчивое дыхание вперемешку с тихими, такими чувственными стонами, целовать его мягкие приоткрытые губы. Наконец-то они были честны и открыты друг перед другом, близкие не только телом, но и душой.       Происходящее по-прежнему казалось Ёнджо сном, который растает без следа, словно утренний туман, стоит ему только проснуться. Но это было реальностью, и осознание этого едва не лишало его последних остатков рассудка.       — Я люблю тебя, Хванун, — словно в забытьи шептал Ёнджо. — Я так сильно тебя люблю.       Он повторял своё признание, как заведённый, не в силах остановиться, не зная, куда деться от переполняющих его чувств. Он действительно любил его, любил так искренне и преданно, что это было похоже на помешательство.       Уже после, совершенно обессиленный от испытанного удовольствия, Ёнджо обнимал Хвануна, водя кончиками пальцев по его обнаженной спине, и в голове у него впервые за долгое время царила приятная пустота. Не хотелось думать вообще ни о чем, не хотелось переживать и тревожиться, поэтому Ёнджо наслаждался представившейся возможностью просто лежать на кровати в объятиях человека, который стал для него важнее всех на свете.       — Не хочу вставать, — заявил Хванун, уложив голову ему на грудь, и широко зевнул, тоже изнеможенный после всего. — Давай полежим так ещё немного.       Вместо ответа Ёнджо поцеловал Хвануна в висок и натянул на них обоих смятое напрочь одеяло. Он даже спорить не стал, ведь спешить им действительно было некуда.