Сгореть в тебе и возродиться вновь

      Кэйа старается не дышать слишком глубоко, обходясь лишь редкими, короткими вздохами. Но даже несмотря на это, феромон Дилюка душит. Он въедается под кожу острыми иглами и оседает на языке горечью костра, лишая возможности здраво мыслить.       Они в дерьме.       Что ж, рыцарь изначально понимал, что идти за подозрительной девочкой, потерявшей отца в подземелье — крайне глупая затея. По крайней мере, девочка не внушала доверия и выглядела так, словно что-то скрывала: частенько увиливала от ответов и постоянно путалась в показаниях. Впрочем, Дилюк, кажется, этого даже не замечал, упрямо шагая вперёд с клеймором наперевес. Благо, Альберих настоял на том, чтобы послать сокола винодела в штаб Ордо Фавониус. Лично Джинн в руки.       Теперь у них был шанс на спасение; это утешало.       Рыцарь съёживается насколько это возможно, стараясь казаться меньше, чем он есть на самом деле, пусть для альфы он и без того слишком стройный, и выпускает свой собственный феромон, позволяя ему окружить себя, чтобы облегчить страдания Альбериха, но не распространиться дальше по замкнутому помещению. Если он коснётся Дилюка, тот определённо расценит подобное за брошенный вызов, и тогда Кэйа действительно окажется в ситуации, где кому-то придётся распрощаться с жизнью. Если учитывать тот факт, что у Рагнвиндра гон — умереть придётся Альбериху...       Он поджимает губы, стараясь унять волнение, и аккуратно бросает взгляд из-под ресниц на винодела, который с каждой секундой теряет самообладание: дыхание сбивается, глаза теряют алый блеск, переливаясь золотыми всплохами, в то время как вся его фигура будто становится крупнее, источая ауру альфы, готового заявить права на территорию и продемонстрировать неоспоримое превосходство.       Кэйа мысленно чертыхается и спешно опускает взгляд на каменные плиты подземелья, силясь не затрястись от того, каким взглядом смотрит на него Рагнвиндр. Это действительно жутко - быть разорванным собственным названным братом.       Альберих хочет взвыть от отчаяния, но единственное, что ему позволено — это опустить голову пониже и стараться не провоцировать винодела, изображая из себя саму покорность. Благо, Дилюк лишь рычит утробно и щурит глаза, прощая Кэйе этот проступок, но только на этот раз. В прочем, подобного рыка хватило с лихвой, чтобы напугать рыцаря до дрожи в теле, прочно выжигая в его сознании памятку «более не смотреть в глаза Рагнвиндру».       Ещё хочется засмеяться. Потому что ситуация, на самом деле, сюр. Альберих готов поклясться, что как только они выберутся отсюда — а он на это надеется, — то людям, решившим, что стравить двух альф в гоне — это весело, придётся оценить несколько и его «шуток». В конце концов, он в долгу не останется.       Вообще, всё могло закончиться куда хуже, если бы вещество, что бросила в них девчонка, попало и на него тоже. Дилюк вовремя оттолкнул его в сторону, позволяя избежать той же участи и остаться при здравом уме.       Горло скребёт и чешется, но даже кашель может сыграть триггером для возбуждённого Рагнвиндра, чей выжидающий взгляд Кэйа огнём ощущает на своём теле. Хочется запротестовать и отгородиться, но Альберих лишь затыкает свои альфа-инстинкты, не желая нарываться на неприятности. Признаться, это не так уж и трудно, когда многолетняя запретная тяга к виноделу явно сильнее собственного внутреннего зверя — Дилюк единственный, перед кем Кэйа готов встать на колени, отдавая власть над своим телом и душой. Разумеется, такое развитие событий в корне отличается от того, о котором мечтал Альберих, но сути не меняет.       Дилюк болезненно стонет, и этот звук гуляет эхом по их «тюремной клетке», вынуждая рыцаря жалостливо изогнуть брови и закусить губу — ему физически больно оттого, как страдает Рагнвиндр, но он быстро одёргивает себя, сильнее стискивая пальцы на собственных предплечьях.       Нельзя. Нужно дождаться помощи.       С каждой прошедшей минутой становится только хуже: винодел мечется в бреду из стороны в сторону, прежде чем осесть напротив Альбериха и заскулить, чередуя жалостливое хныканье с низким рычанием. Кажется, тот борется изо всех сил, причиняя себе ещё бо́льшую боль и страдание.       Что-то с треском ломается в сознании Альбериха, потому что он медленно поднимается на ноги, сильно ссутулившись, и осторожно снимает пояс с Глазом Бога, демонстративно отбрасывая тот в сторону. Секундой позже вслед божественному артефакту летит и меч. Рыцарь готов поклясться, что при виде безоружного брата, золото в глазах Рагнвиндра одобряюще потеплело. В прочем, то могло быть лишь «желаемое за действительное», но Кэйе действительно становится легче.       Он продвигается вперёд мягкой поступью, стараясь двигаться плавно. Его альфа-феромон, заискивающий и раболепный, как бы говорит Дилюку о том, что альфа перед ним признаёт власть винодела, не претендуя на его владения.       Кэйа пресмыкается.       Опускается на колени между ног застывшего Рагнвиндра, чувствуя, как от волнения и страха гулко бьётся сердце в груди, и замирает, тихонько заскулив. Он не видит всепоглощающего восторга в глазах Дилюка, а потому медлит, никак не решаясь коснуться. — Люк... — едва слышно шепчет Альберих, одурманенный феромоном и близостью Дилюка, но все ещё соображающий, что говорить правду не стоит. Рагнвиндр в гоне не оценит желания помочь. — Позволь коснуться...       Он сглатывает вязкую слюну и медленно тянется дрожащей рукой к паху винодела, едва касаясь кончиками пальцев члена Рагнвиндра через одежду, чем вызывает низкое рычание на ухо. Тело мгновенно напрягается, инстинкты бушуют, но рыцарь реагирует мгновенно: доверительно подставляет шею, притираясь щекой о чужое плечо и снова поскуливает, но на этот раз ещё более жалостливо.       Дилюк довольно урчит.       Неудивительно, что Рагнвиндру нравится наблюдать за унижением другого альфы, пусть Кэйа и не считает себя таковым. Винодел сгребает Альбериха в объятия и утыкается носом в длинную шею, притираясь и тем самым вызывая мелкую дрожь в теле Кэйи и россыпь мурашек на чувствительной коже.       Загнанный в ловушку рыцарь чувствует себя слишком маленьким на фоне Дилюка, и это, признаться, ему чертовски нравится.       Он, поощрённый низким гулом винодела, вновь протягивает пальцы к ширинке и тянет её вниз, уменьшая давление на возбуждённый орган Рагнвиндра, чувствуя при этом лёгкий восторг вперемешку с желанием остановиться пока не стало слишком поздно. Хотя если судить по тому, как сильно сжимаются пальцы на тонкой талии — назад пути уже нет. Дилюк его не отпустит. — Никогда не думал, что это действительно произойдёт, — с нервной улыбкой признаётся Альберих, едва отстраняясь, чтобы запустить пальцы под ткань нижнего белья Дилюка и коснуться обжигающей плоти. Рагнвиндр тихо урчит, довольный прикосновением, но всё ещё оказывается слишком нетерпеливым, чтобы ждать, пока рыцарь наберётся смелости. Он подаётся бедрами вверх, призывая Альбериха к действию, и шумно выдыхает, когда прохладные пальцы обхватывают член, принимаясь ласкать его и оглаживать каждую набухшую венку.       Кэйа закусывает губу и поднимает несмелый взгляд из-под густых ресниц на Дилюка, встречаясь с пугающим золотом в его глазах, неотрывно следящих за ним. Хочется зажмуриться, но капитан лишь покорно опускает взгляд, смущённо любуясь массивной головкой и формой чужого члена, который так идеально ложится в ладонь.       Рыцарь неосознанно мурчит, с ещё большим энтузиазмом раскачивая рукой, и любовно проводит большим пальцем по головке, едва задевая коротко стриженным ногтем уретру. Дилюк дёргается и запрокидывает голову, ударяясь затылком о каменную стену. Он сжимает пальцы на талии названного брата до боли и гортанно стонет. В прочем, через мгновение ему становится мало: винодел касается рукой выше, очерчивая бок Альбериха, а затем ведёт руку дальше, к щеке. Оглаживает большим пальцем тонкие губы и переходит на макушку, ласково перебирая волосы, прежде чем сжать пальцы, рывком нагибая капитана к своему паху.       Кэйа коротко шипит от боли и едва не выплёвывает от страха сердце, но быстро успокаивается, чувствуя, как массивная головка упирается ему в щёку, пачкая смазкой бархатную кожу. Она ощутимо давит и соскальзывает к уголку губ.       Рыцарь внутренне готов зарыдать.       Одно дело - фантазировать, а другое — действительно брать огромный член в рот, особенно тогда, когда твой партнёр явно не отдаёт отчёта своим действиям.       Паршиво, надо признать. Но Кэйа никогда не думает головой, когда дело касается названого брата. Феромоны давят, а рычание становится лишь громче, когда заминка Альбериха становится слишком очевидной. В запахе костра явно чувствуется угроза и призыв к подчинению, из-за чего глаз начинает слезиться, а сердце вновь заходится в болезненном танце страха.       Кэйа позорно всхлипывает, совсем потеряв голову и самоуважение, а затем покорно приоткрывает рот. Он ёрзает от смешанных чувств, одолевающих его «я» и, игнорируя протест внутреннего альфы, касается кончиком языка головки, слизывая естественную смазку Рагнвиндра.       Его альфа-инстинкты уже не выкручивают кости, сдаваясь под напором винодела и желания Альбериха принадлежать другому, более сильному альфе. Они успокаиваются, превращая бушующий шторм в штиль, тем самым позволяя Кэйе действовать так, как хочется ему, а не как заложено природой. Иначе рыцарь давно бы уже откусил пульсирующую плоть, призывно дёргающуюся у его лица.       Капитан ластится щекой к члену, любовно облизывая длину, чтобы в следующую секунду вобрать плоть наполовину, расслабляя горло. Он дышит через нос, старательно втягивая щёки, и даже пытается неуклюже доставить удовольствие Дилюку языком, придавленным крупным членом, но выходит слишком неумело. Впрочем, винодел поощряет стонами даже эти попытки.       Каждый сорванный вздох и дрожь Рагнвиндра находят отклик в его душе и теле, вызывая неподдельное восхищение. Собственный член заинтересованно дёргается, возбуждённый непристойными звуками и лёгкой болью в уголках растянутых губ. Они саднят и немеют, но даже это приносит Кэйе удовольствие, как и слюна вперемешку со смазкой, стекающая по подбородку.       Дилюк рычит и подаётся бёдрами, вынуждая принять больше и глубже. Он сходит с ума, не отрывая сияющих глаз от Альбериха, дёргает за волосы сильнее, кажется, вырывая некоторые из них. А затем толкает Кэйю назад, вынуждая лечь на спину. — Дилюк? — хрипло и почти напугано зовёт капитан, растерянно глядя на тяжело дышащего Рагнвиндра. Он опасается, что сделал что-то не так, вызвав гнев винодела, но тот не выглядит рассерженным — скорее, перевозбуждённым. Правда, это пугает гораздо сильнее...       Кэйа нервно улыбается — холод каменных плит пола отрезвляет, возвращая некое подобие ясности ума. И теперь рыцарь понимает, что откровенно влип.       Дилюк возвышается над ним, пылающим вожделением и подавляющей всякую волю угрозой. Желание облегчить страдания названного брата оборачивается против самого капитана, который не планировал подставлять зад в таких условиях, но, разумеется, теперь у него спрашивать никто не станет. В прочем, Кэйа не был против — он уже отдал себя во служение Рагнвиндру, — но липкий страх холодит сердце, вызывая настоящую панику и заглушая возникшее до этого возбуждение.       Дело не в том, что он боится боли — нет, это даже смешно. Ему страшно от мысли, что Дилюк возненавидит его за то, что позволил такому случиться — это гораздо страшнее, чем перетерпеть порванный зад.       В прочем, винодел пусть и выглядит нетерпеливым, всё же не набрасывается на него бездумно: он припадает губами к бьющейся на шее венке и нежно целует её и по ней же ведёт кончиком языка, параллельно избавляясь от одежды рыцаря.       Кэйа несдержанно стонет, но вырваться не пытается, наоборот, расслабляется, принимая свою участь и позволяя рукам Дилюка жадно оглаживать оголённые бедра, сжимать их пальцами, оставляя синяки на смуглой коже, и притираться носом к щеке.       Феромоны Дилюка смягчаются, как и его ласки, которыми он одаривает дрожащее под ним тело, а взгляд теплеет, пусть он так и не утрачивает золотого блеска. Кэйе кажется, что винодел воспринимает его уже не как другого альфу, способного конкурировать с ним, а как свою пару.       От этого осознания глаз нещадно жжёт.       Дилюк осторожно целует покрасневшие губы, широко облизывает настрадавшиеся уголки рта Альбериха и аккуратно переворачивает капитана на живот, вынуждая прижаться грудью к полу, но задницу задрать кверху.       Кэйа вздрагивает от холода и твёрдости камня под ним, давящим на грудную клетку, и даже не замечает, как задерживает дыхание, опасаясь спровоцировать другого альфу. В прочем, винодел не торопится. Кажется, он открыто любуется телом рыцаря, довольно урча, и только спустя пару мгновений Альберих чувствует скользкие ладони на своих ягодицах.       Он задаётся вопросом, откуда у того смазка, но решает не спрашивать вслух, тем более, что сильные пальцы мнут мягкую плоть, вынуждая дрожать колени, удерживающие Кэйю в подобном положении. — Люк, — жалостливо скулит рыцарь, жмурясь. Ему страшно и волнительно. А ещё его член болезненно ноет и дёргается, всё ещё оставленный без должного внимания.       Дилюк издаёт удовлетворённое рычание. Он касается пальцем сжатого колечка мышц и легонько надавливает на него, пока не пытаясь проникнуть внутрь.       Винодел до странного ласков и терпелив, но Кэйа не придаёт этому значения, теряясь в ощущениях и собственных чувствах, особенно когда теплая смазка щедро стекает по ложбинке между ягодицами. Рагнвиндр старательно проталкивает её внутрь, тщательно смазывая горячие стеночки и постепенно продвигаясь глубже.       Альберих морщится от лёгкого ощущения растяжения, но ожидаемой боли так и не чувствует — Дилюк действительно не пожалел смазки, дотошно подготавливая свою пару к их первой близости.       В груди разливается тепло, от которого Кэйе становится тошно и стыдно. Винодел не отдаёт отчёта своим действиям, а капитан, воспользовавшись его состоянием, лишь глупо фантазирует и берёт на себя слишком много.       Жалкий.       Жалкий и до крайности жадный. Не заслуживающий больше ошибочного секса в грязном подземелье.       За шквалом противоречивых эмоций он не замечает, как злые слёзы обжигают щёку. Зато замечает Дилюк, недовольный феромоном своей пары, что отдаёт самоуничтожительными нотками — водяная лилия особенно горчит в такие моменты.       Рагнвиндр прикусывает Альбериха за плечо, оставляя маленькую метку, но тем не менее, не замедляя движения уже двух пальцев, старательно растягивающих партнёра. Они расходятся в разные стороны, оглаживают мягкие стеночки и даже едва ощутимо царапают их, вырывая Кэйю из плена ненависти к самому себе.       Он и сам не замечает, как начинает подмахивать бёдрами и сжиматься, точно не желая выпускать длинные пальцы из своего нутра.       «Не уходи. Не оставляй меня, Люк...»       С добавлением третьего пальца движения Дилюка теряют в нежности: они резкие, более глубокие, но всё ещё до звёзд в глазах приятные. Кэйа скулит, не зная, куда деться от ощущений, о которых так мечтал ещё с четырнадцати. Тогда в юной голове ещё жили надежды на то, что его вторичным полом будет омега — это всё, чего желал Альберих, засыпая с мечтами о Рагнвиндре в качестве пары и полного дома детей.       Через полгода он выступает в качестве альфы и в прямом смысле умирает вместе со своей личной «последней надеждой», старательно закапывая два фантомных трупа в глубине души.       Сейчас же,хочется просто поверить, что вместо холода и грязи каменных плит, к которым он прижимается щекой, — шелка их общей кровати; близость — не вынужденная мера, а проявление истиной любви и страсти; Дилюк не находится под властью неуправляемых инстинктов, а действительно хочет Кэйю, видя в нем свою пару, с которой готов делить даже жизнь.       И эти нежные пальцы, утешающие поцелуи в выступающие позвонки дрожащего тела — всё это позволяет забыться и отдаться без остатка, даже если потом собрать себя не выйдет вовсе.       Кэйа готов добровольно окунуться в эту Бездну, потому что там ему и место. — Не смей плакать, — почти неразборчиво рычит на ухо Рагнвиндр, вынимая пальцы, чтобы в следующую секунду приставить головку члена к сжимающемуся колечку мышц и замереть, притираясь.       Кэйа преданно кивает, но сразу же громко вскрикивает, когда плоть входит в него одним слитным движением, растягивая и вынуждая затрястись. Рыцарь дёргается вперёд, чтобы прекратить это безумие и уйти от распирающего чувства, но руки на его талии держат крепко.       Что ж, он, очевидно, плохой мальчик, потому что не плакать просто не может.       Нет, дело не в лёгкой боли или задавленном внутреннем альфе. Всё гораздо прозаичнее...       Альберих не справляется с собственными эмоциями и чувствами: в груди смешено всё, начиная от детского восторга почти сбывшейся мечты и заканчивая ненавистью по отношению к себе и тому, что после сегодняшнего Дилюк, должно быть, определённо возненавидит его и отстранится окончательно.       Он поджимает дрожащие губы и безмолвно рыдает, срываясь на приглушённые всхлипы, когда Рагнвиндр принимается расцеловывать его плечи и поощряюще урчать, как бы говоря, что Кэйа умница, что Дилюку хорошо в нём.       Феромоны винодела кружат голову, но в них нет былой угрозы и призыва к подчинению. Они чувствуются такими нежными, обещающими надёжную защиту и утешающими.       Альберих давит очередной всхлип и самостоятельно подаётся назад, давая понять Рагнвиндру, что готов. Однако Дилюк не спешит двигаться: он всё также целует вспотевшую кожу, иногда прикусывая её острыми клыками, и гладит названного брата по тазовым косточкам. — Прекрати это! — кричит Кэйа не своим голосом, даже позабыв о том, что приказы отдаёт здесь далеко не он. Рыцарь яростно толкается назад в попытке насадиться на твёрдый член, но и в этот раз руки Рагнвиндра удерживают его на месте.       Рыцарь не видит выражение лица винодела, но чувствует, каким напряжённым изваянием тот застыл, а потому замирает сам.       Запах костра становится почти невыносимым — Дилюк явно расстроен и это лишает всех сил сопротивляться. — Пожалуйста, Люк, — сквозь слёзы выдыхает Альберих. — Умоляю, не давай мне ложных надежд...       Кэйа обессиленно закрывает глаз и ожидает момента, когда Рагнвиндр впадёт в ярость, трахая его так, как заслуживает недостойный грешник, посмевший возомнить себя чем-то большим, чем есть на самом деле.       Он мысленно молит о грубости: чтобы камень царапал нежную кожу, а такой желанный член названного брата вбивался в него яростно и глубоко, меняя внутренности местами. Чтобы Кэйа даже думать не смел о взаимности и счастливом будущем.       Альберих хочет быть использованным, точно секс-игрушка или портовая шлюха, до чьих чувств нет дела даже самому милосердному Архонту; он мечтает быть втоптанным в грязь человеком, которого любит той светлой, всепоглощающей любовью; молит Богов, несмотря на жгучую ненависть к ним, чтобы Дилюк не целовал его так нежно и трепетно...       ... потому что это слишком. Слишком много для души, смертельно уставшей глупо надеяться и оставаться ни с чем.       Но Дилюк не двигается.       Он будто издевается, оставляя очередной поцелуй между острыми лопатками, и только затем начинает медленно и плавно раскачиваться, выбивая из губ Альбериха тихие стоны, такие не типичные для альфы, как и сам Кэйа в целом.       Обжигающие руки скользят по бокам рыцаря, игриво царапают выступающие рёбра и возвращаются обратно на тонкую талию, удерживая от падения. И Кэйа снова хочет позорно разрыдаться, потому что в этом жесте слишком много заботы и теплоты, которые он не заслуживает.       Альберих скулит, пытаясь сморгнуть пелену слез с ресниц, и не может подавить в себе малодушный и противоречивый восторг, вызванный тем, что Дилюк не повёлся на провокацию — не разорвал в кровавое месиво глупое сердце, мечтающее о любви.       Не добил окончательно. — Люк... — хнычет рыцарь и сам не знает, что хочет сказать. Он обрывается на полуслове и безмолвно ловит покрасневшими губами воздух, стараясь не задохнуться от ощущений долгожданной близости. Его до боли возбуждённый член дёргается из стороны в сторону, когда фрикции винодела обретают более глубокий ритм.       Рагнвиндр отзывается низким, рычащим гулом где-то у самого уха. Он пару раз вбивается особенно глубоко и несдержанно, но всё ещё крайне осторожно.       Кэйа протяжно выстанывает его имя, хнычет и бессмысленно зовёт того ласковым прозвищем. Его феромон, который так и кричит о мольбе не бросать рыцаря, выходит из-под контроля, смешиваясь с альфа-феромонами Дилюка, найдя в нем убежище.       Альберих мотает головой и старательно подмахивает бёдрами до звонких шлепков плоти о плоть, что разносятся эхом по подземелью, оглушая. Его глаз пылает всепоглощающим обожанием, граничащим с одержимостью, и пусть Дилюк не может видеть лицо своего партнёра — он прекрасно чувствует это в запахе лилий калла, которые впервые за долгое время раскрываются во всей своей красе.       Винодела ведёт от этого запаха не хуже слаймов, одурманенных вином на основе Туманного цветка винокурни «Рассвет». Он наклоняется, чтобы ткнуться носом в шею Альбериха, шумно втягивая его запах, и неожиданно издаёт жалостливое поскуливание.       От этого звука Кэйа крупно вздрагивает и замирает, прислушиваясь. Он боится спугнуть столь трепетный — и гораздо более интимный, чем сам секс — момент. Он поджимает дрожащие губы и даже мысленно смеётся над собой, сославшись на разыгравшуюся фантазию, но Дилюк снова повторяет этот звук, замедляя движения — Кэйа готов кончить лишь от одного этого звучания, уже не говоря о том, как опаляет жаром чужого дыхания чувствительную кожу на загривке.       Рагнвиндр чувствует отзывчивую дрожь в теле под ним и довольно щурится, выпрямляясь так, чтобы было удобно подтягивать рыцаря к себе навстречу, будто желая вплавиться в его тело. Он выходит из горячего нутра Альбериха, чтобы через секунду резко войти почти до основания, оставляя снаружи лишь набухший темно-красный узел. — Архонты! — хрипло вскрикивает Кэйа, когда мощные толчки чередуются с рваным поскуливанием Рагнвиндра, старательно меняющего угол проникновения и через раз стимулирующего комочек нервов. Рыцарь закусывает губу до алых бусинок крови на измученной коже и жмурится, ослеплённый яркой вспышкой перед глазами. Его тело вытягивается, напрягаясь, и содрогается под влиянием самого яркого оргазма в его жизни. Колени разъезжаются в разные стороны из-за напряжённых, дрожащих мышц, а с губ стекает слюна.       Альберих не может отдышаться, чувствуя, как капли спермы всё ещё выходят из его члена. Горло саднит, и лишь тогда, когда черная пелена отступает, рыцарь понимает, что всё ещё протяжно стонет, но уже не так высоко, скорее — хрипло и задушено.       Дилюк приглушённо хмыкает, но Кэйа, сосредоточенный на нём и его ленивых движениях внутри покрасневшей дырочки, слышит этот звук оглушающе чётко. Рыцарь судорожно выдыхает, уловив в том хмыканье нотки удовлетворения, и сразу же поднимает голову, чтобы попытаться взглянуть на выражение лица винодела.       Возможно, влияние гона ослабевает, а это значит...       Сердце рыцаря замирает на мгновение в предвкушении, а после барабанит о грудную клетку в явном протесте. Оно, переполненное разочарованием и огорчением, жаждет встать на твёрдую почву, чтобы более не болтаться в подвешенном состоянии, вызванном пугающей неизвестностью. Дилюк слышит, как горчит запах Альбериха, но всё же обхватывает широкой рукой шею, надавливая на неё и не позволяя обернуться. Впрочем, хватка пусть и пугающая, но практически безболезненная.       Кэйа готов умолять винодела позволить взглянуть на него хоть раз, однако как бы он ни старался, всё, что слетало с его настрадавшихся губ — это прерывистые стоны, виной которым служат мощные толчки, что с каждым проникновением всё сильнее растягивают нежные стеночки, идеально подгоняя их под размер Рагнвиндра, точно футляр для инструмента.       Рыцарь дёргается от каждой фрикции в болезненном удовольствии не в силах сдержать рвущихся наружу всхлипов. Он кончил не так давно, из-за чего его тело стало ещё более чувствительным и отзывчивым на прикосновения Дилюка и его жара — это невыносимо. — Люк, пожалуйста... — жалобно тянет Альберих, прижимаясь лбом к холодной плите, отчего на его блестящей от пота коже остаются царапины-ожоги, что в будущем обязательно будут выглядеть неприглядно. Он слышит сбитое дыхание винодела над своим ухом и запоздало понимает, что скоро дойдёт до грани и Дилюк, сжимающий его тело при каждом особенно глубоком толчке.       Его движения хаотичны, но всё так же размашисты и сильны: винодел вколачивает Кэйю в пол, из-за чего тот постоянно «обжигает» грудь и колени, натирая их до ощутимого дискомфорта, но не более. Альберих даже не обращает на это внимание, зато подмечает Рагнвиндр.       Он просовывает руки под грудь рыцаря и тянет его на себя, усаживая на свой член верхом, а после невинно утыкается носом в чужой загривок. Кэйа взвизгивает и дёргается в руках Рагнвиндра тряпичной куклой. Пульсирующая плоть Дилюка входит в него так глубоко, проталкивая внутрь и набухший узел, что рыцарь начинает вырываться и кричать. — Ты порвёшь меня, Люк! Я не омега, очнись! — Альберих не узнаёт свой голос; будто кричит кто-то другой. По мере того, как узел проникает в его дырочку, растягивая его до предела, лицо капитана, на котором отчётливо виднеется подступающая паника, несколько раз меняет выражение. Однако винодел его будто не слышит, продолжая аккуратно погружаться в сжавшееся нутро, протяжно застонав.       Теснота Кэйи пленяет прочно и навечно, доводя Рагнвиндра до состояния, когда держаться за здравомыслие уже нет сил.       Он резко вскидывает бедра вверх, войдя до основания члена, и сразу же изливается внутрь, прочно соединяясь с Альберихом телами.       Рыцарь бьётся в его руках, точно в припадке, и вскрикивает так громко, что глушит обоих. Он сжимается сильнее, кончая от ощущения обжигающего семени, наполняющего его тело.       Дилюк удерживает его крепко, упиваясь сладкими стонами, а затем внезапно наклоняется к пахучей железе, капая на неё слюной. Кэйа напрягается, а затем кричит так истошно, что горло окончательно срывается на хриплые вздохи.       Шею обжигает острой болью, в то время как острые клыки вгрызаются в нежную плоть, разрывая её и оставляя метку. Дилюк не спешит разжимать челюсти, с явным блаженством упиваясь сладкой кровью.       Альберих безмолвно хватает ртом воздух, задыхаясь от боли и ужаса, прочно сковывающих дрожащее тело и сознание, прибывающее в полном хаосе.       Это конец. — Дилюк! — во всё горло орет капитан, силясь оторвать Рагнвиндра от своей шеи, но это, очевидно, уже не имеет смысла. Их запахи смешиваются, рождая новый аромат, идеально сочетающийся во всех смыслах, будто две детали одного пазла, собранного лишь в том случае, когда метка, горящая и пульсирующая острой болью — постоянная.       Дилюк пометил его. Для Кэйи это билет в один конец. Ведь в отличие от Альбериха, на которого уже заявлены права, Дилюк всё ещё может отказаться от него и создать собственную семью, в которой места для рыцаря уже не найдётся.       Злость вспыхивает в груди как по щелчку пальцев, вынуждая Кэйю заскрежетать зубами от плохо сдерживаемой ярости и попытаться оттолкнуть от себя винодела, не опасаясь причинить им боль от связки, губы которого запачканы кровью Альбериха. Разумеется, Дилюк не поддаётся: лишь урчит чересчур довольно и громко, прежде чем приняться широкими мазками зализывать место укуса, старательно утешая и слизывая остатки крови. — Ты действительно жестокий, братец, — упавшим голосом шепчет Кэйа не в силах держать глаз открытым. Всё тело пылает, будто рыцарь заключён в объятия Феникса, обещающего защиту и покровительство, чувство безопасности и счастья, а не уродливые шрамы на теле, которые Барбара, к счастью, сумела свести. Он чувствует себя сокрытым за большими огненными крыльями, наконец ощущая себя по-настоящему дома...       Густые ресницы дрожат, выдавая ярое сопротивление рыцаря, упрямо отказывающегося засыпать в такой момент, но усталость и внедрённый в его тело феромон всё же вынуждают того сдаться и погрузиться в глубокий сон.       Рагнвиндр поправляет расслабленное тело Кэйи, все ещё соединённое толстым узлом альфы, и мягко фыркает, окружая свою пару феромонами, чтобы облегчить боль от метки.       Ещё с секунду винодел баюкает Альбериха в своих руках, прежде чем внезапно замереть в напряжении. Он слышит голоса задолго до того, как они звучат за каменной дверью. — Кэйа? Мастер Дилюк? — взволнованно зовёт Джинн, после чего доносятся тихие бормотания Действующего магистра и громкий шум пришедшего в действие механизма.       Отдавая ощутимой дрожью в земле, массивная дверь медленно раздвигается, тем самым являя взору Рагнвиндра обеспокоенную Гуннхильдр и небольшой рыцарский отряд, члены которого, застыв в проходе, затыкают носы в попытке спастись от феромонов, хлынувших после открытия двери.       Дилюк щурится, закрывая Кэйю так, чтобы никто не смог застать даже крошечного участка оголённого тела, и пристально смотрит на подоспевшую подмогу, холодно сверкнув глазами. — Мастер Дилюк, — неуверенно зовёт Джинн, делая несколько нерешительных шагов в сторону пары, после чего останавливается, ощутив угрозу и намерение убить, исходящие от винодела.       Рагнвиндр рычит так грозно, что рыцари, стоящие поодаль, позорно вздрагивают. Кто-то даже умудряется обронить собственное копьё, загремев им на всё подземелье. Дилюк переводит острый взгляд на бедолагу и, удостоверившись в том, что тот опасности не представляет, снова возвращает взгляд на девушку.       Джинн глубоко дышит, пытаясь привести себя в чувства, но выражение растерянности и волнения на её побледневшем лице говорит все за неё. Она выставляет руки перед собой, пытаясь понять, в каком состоянии находится Кэйа, но за фигурой винодела видно лишь синюю макушку и ничего больше.       Гуннхильдр снова делает пробный шаг вперёд, но быстро отступает, стоит Дилюку подобраться и стремительно выпустить ещё больше феромонов, рассчитанных на защиту своей пары от внешних угроз. Рыцари пятятся назад не в силах выдержать подобное нечеловеческое давление. Джинн тоже выглядит весьма помятой и обессиленной. Впрочем, Действующий магистр отходит к выходу из подземелья, оставляя на полу лекарства и небольшой провиант.       Она смотрит на Дилюка с мольбой в глазах, в которых так и читается просьба позаботиться о капитане, а затем разворачивается, и, собрав своих рыцарей, стремительно покидает подземелье. *** — Вы уверены, что правильно было оставить их там? Мало ли, что может сделать мастер Дилюк в гоне, — с волнением интересуется Хоффман, поравнявшись с Великим магистром плечом.       Джинн неопределённо дёргает плечом, одаривая сложным взглядом виднеющиеся на горизонте мельницы, и мысленно ёжится от холодка на спине.       Она даже представить боится, чем могла бы закончиться их попытка забрать капитана кавалерии из рук Дилюка. Кроме того, Гуннихильдр уверена, что с Кэйей всё будет хорошо — винодел позаботиться о нём. Ведь... ... в его глазах горел пожар, без единого намёка на золото.