Долг

Маркуса тошнило от Нижнего города. Иногда буквально. Но его мнение пока что мало что значило, и он помалкивал, прислушиваясь лишь к одному человеку во всей миротворческой структуре. Грейсон только назначили шерифом, и она по доброй памяти предложила ему тёплое местечко помощника. За красивые глаза, умную голову или всё сразу, — Маркус как-то не думал, приняв это как должное. Согласился бы он, если бы он знал, чем это обернётся? Возможно, да. Не факт, но всё же. Стоило насторожиться в самом начале — с его-то феноменальным нюхом на неприятности. Но что-то отвлекло, подвело — и он слишком легко согласился на на первый взгляд почти безобидное приглашение-приказание готовиться к рейду в Заун. Когда Маркус уже пристёгивал к поясу кобуру, Грейсон его остановила. — Это неофициальный визит, — уточнила она, — Не по форме. И не в форме. — И, заметив выражение крайнего удивления у него на лице, пояснила, словно ребёнку, — Прежде, чем нагрянуть с облавой, надо понять, есть ли там кто-то, готовый к сотрудничеству. Если есть — это упростит нам работу. Если нет — будем знать, с каких мест начинать. Это звучало разумно, и Маркус согласился. До этого у него не было повода не доверять профессионализму Грейсон… Повод появился. Когда Грейсон наскоро осмотрела «внеуставный» вид Маркуса и тут же его забраковала. — Нас ждут места гораздо менее достойные такого костюма, — и одним движением руки Грейсон сбросила ленты подтяжек с его плеч, — Чуть более небрежно, чуть менее… прилично, — и Маркус окаменел, когда почувствовал прикосновение ладони к животу. Ничего такого не случилось — Грейсон всего лишь чуть вытянула заправленную рубашку, но это было слишком неожиданно. — Не застёгивайся до горла, да и вообще расслабься, — она ему даже подмигнула, улыбнувшись. Маркус почувствовал, как у него покраснели щёки, — Представь, что ты идёшь в гости. Вынужденно, но так надо. В гробу Маркус видал таких гостей и хозяев. Но, поступая на службу, он понимал, что взаимодействие с Зауном неизбежно. Даже если для этого требовалось принести в жертву собственные убеждения и лишиться защиты привычной формы. В отражении ближайшего зеркала он видел что-то, что абсолютно не было похоже на миротворца, которым Маркус всегда хотел быть. Пройдоха, бывший студент, вылетевший по безалаберности, гуляка и жиголо — но никак не служитель правопорядка Пилтовера. От самого себя стало… не по себе. — Не глазей, — наставляла по пути Грейсон, пока они шли к лифтам, — Держись уверенно, но не вызывающе. Мы — на их территории, и, поверь, они тоже не рады нашему присутствию. Кто такие эти «они», Маркус только догадывался — и заранее не любил всякого, кто выставил бы себя главным. При этом Грейсон абсолютно ничего не смущало, будто ей казалось само собой разумеющимся, что буквально под их ногами существует грязный и затхлый загон для размножения крыс, в который им предстояло войти почти обнажёнными. Маркус покорно следовал за Грейсон, уверенный, что та явно знала, что делала. Он почти даже не скривился, хотя это потребовало от него недюжинных усилий, когда они оказались возле здания, которое в зловонии Зауна буквально расцветало трупным светло-розовым неоновым цветком. Он старался не пялиться слишком уж откровенно — хотя у него и не получалось. На них самих никто не обращал внимания — или притворялся, что не обращал. Посетители и «работники» были заняты друг другом настолько, что появление ещё двух новых искателей утех, пусть и явно не местных, никого не напрягло. В отличие от слишком напряжённого Маркуса. Он чувствовал себя в странной дикой ловушке, которая вместо опасности как будто пыталась его сбить с пути истинного, искусить и совратить, заставить засмотреться на полураздетую парочку, которая прямо тут, у стенки, не стесняясь никого и ничего, сладострастно вылизывалась буквально с ног до головы. Маркус даже отстранился, боясь попасть под руку. И его тут же схватили за грудки и втолкнули в небольшой полутёмный кабинет, чуть пахнущий табаком. Когда Маркус обернулся, дверь с негромким хлопком захлопнулась, оставляя его в компании Грейсон и ещё одного человека. Хозяин комнаты при этом даже не шелохнулся, как будто специально ждал их. Маркусу это не понравилось. Он сложил руки за спиной и отступил назад в поисках удобной и безопасной позиции, в то время как Грейсон, ничуть не смущаясь, совершенно спокойно подошла ближе, присела на край стола и склонилась к всё ещё молчавшему человеку. Когда Маркус привык к скудному освещению кабинета, он шагнул вперёд, надеясь понять, что происходит, и тут же замер. Его пронзил насквозь взгляд холодных серых глаз. На него смотрела женщина — младше Грейсон, но схожей мощной комплекции, — и смотрела так, будто видела его насквозь, до костей, невзирая на весь маскарад, который он так тщательно готовил. Тишина затянулась. Дышать стало труднее. Её ухмылка Маркусу не понравилась. — Если он будет сидеть смирно, — заговорила она с Грейсон так, будто Маркуса тут не было вообще, — и никому не мешать, пусть остаётся. Другие тебе всё равно ничем не помогут. Грейсон коротко взглянула на него — оценивающе, будто сомневаясь в чём-то — и кивнула. — Может погулять по коридору, — продолжила женщина, — Но к другим не лезть. Не ручаюсь, что будет, если он косо на кого-то посмотрит… — Не надо, — Грейсон улыбнулась и подмигнула так, что Маркус потерялся. Это… было нормально? Так и должно было быть? — Никому из нас не нужны неприятности. Грейсон и её собеседница ушли молча, не оглядываясь — когда Маркус подошёл к двери и выглянул вслед, их уже не было. Парочка, которая до этого странного разговора лобызалась у стенки, перешла к действиям более развратным. Маркус почувствовал, как заалели его щёки, и тут же ретировался. Но вместо привычной и родной комнаты он натолкнулся на дверь, которая захлопнулась, как только он вышел из кабинета. Жар обжёг лицо ещё раз — уже больше от смести стыда, неловкости и злости на самого себя. Ему ничего не сказали, всё, что ему было необходимо — это просто сидеть и ждать, но даже тут что-то пошло не так! По коридору дальше он двигался боком — стараясь не задеть никого и ничего, даже не смотреть за происходящим но в память намертво врезались люди, позы и звуки. Он не был ханжой, отличная понимая, кто и зачем ходит в такого рода заведения, но сам никогда до этого в них не был — по целому ряду причин. Теперь пришлось. Коридор резко ушёл вправо, и Маркус перевёл дух — тут не было этого сладко-приторного запаха благовоний. Он устало опустился на пол, надеясь, что на него никто не наступит и обойдёт стороной. Его внимание привлёк негромкий, почти жалобный всхлип. Из-за угла открывался прекрасный вид на небольшую уходящую вглубь просторного здания комнатку. Дверь была приоткрыта, частично скрывая происходящее, но там и так всё было совершенно ясно. Маркус знал, что кто-то получает удовольствие от унижений — и находил это максимально странным и непонятным для себя. Но не осуждал — хотя бы потому, что вживую такого никогда не видел. Сейчас случилось. В парочке, несмотря на всё разнообразие происходящих тут сценариев, не было ничего особенного, по крайней мере, пока Маркус не присмотрелся. Некто ярко-рыжий, полностью обнажённый, прижатый грубым ботинком в районе груди к полу на поверку оказался парнем примерно одного с Маркусом возраста. И поскуливал именно он. Ботинок принадлежал девушке. Она была чуть выше ростом, крепче телосложением и одета. Одежда выдавала в ней кого-то из головорезов местных баронов, и в любом другом месте Маркус решил бы, что это обычный акт унижения перед казнью, этакий способ выпустить пар. Девушка говорила негромко, Маркус скорее догадался, что именно она произнесла, чем услышал: она приказывала. Вместе с приказом она ушла куда-то в ту часть комнаты, что от него скрывала дверь, и села. Маркусу были видны лишь её голени, закованные в шнуровку ботинок. Зато ему преотлично стал виден парень, и особенно — стояк, который тому даже нечем было прикрыть. Продолжая поскуливать, парень поднялся на колени и подполз к девушке, продолжая неотрывно смотреть на неё. Маркусу заметил, как изо рта у парня стекала слюна — и это придавало его и без того странному виду ещё более животные черты. Парень остановился, склонился и по-звериному лизнул носок ботинка, который только что так безжалостно вдавливал его в жёсткий пол, и вдруг, опустившись на колени, прогнулся назад, почти ложась на лопатки. Девушка медленно поставила ногу прямо на колом стоящий член и надавила. Маркус едва сдержал нервный кашель — фантомное ощущение боли мгновенно прошило пах. Его поддержал парень — но оглушительно громким, коротким воем, напополам смешанным с каким-то захлёбывающимся смехом. В нём не было страданий, только какое-то дикое удовлетворение и наслаждение, которое накатывало с каждым движением грубейшей подошвы по столь нежному органу. Маркус сглотнул. Действие отчего-то стало его… увлекать. Эти двое просто завораживали своей неправильностью, неравностью и просто звенящей внешней неадекватностью. Почему и когда его собственная рука оказалась у него же в штанах, Маркус и сам не понял. Из ступора его вывел хрипловатый голос, который обжёг ухо: — Что, хочешь так же? Он едва не ударился головой о стенку, и лишь чуть погодя он узнал ту самую женщину, с которой ушла Грейсон. Самой шерифа рядом не было. А Маркус был, вот тут, на полу грязного, прокуренного мерцанием и ещё боги знают чем борделя, с грязной рукой в наскоро испачканных самим собой штанах, которого спалили за подглядыванием… — Не стоило сюда приползать, — женщина шептала слова так, что у Маркуса табуном сбегали мурашки по позвоночнику, то ли от страха, то ли от возбуждения, — Надо исправлять ошибки. Он не сопротивлялся — просто не мог, — когда женщина затащила его в свой кабинет и закрыла дверь. Он надеялся, что его просто изобьют и отпустят, но… — Раздевайся, — приказала она, и у Маркуса отказал мозг: настолько властно и правильно звучал этот приказ, что он не смог ослушаться. По-хорошему, он должен был исполнять приказы только Грейсон и то не беспрекословно, а думая, но сейчас он чувствовал себя настолько уязвимо, что готов был даже на это. Руки замерли на и без того уже расстёгнутой ширинке, когда из тёмного угла комнаты вдруг раздался голос, который мгновенно отрезвил Маркуса. — Он не входил в договор. — Его проблемы, — отозвалась женщина, и, подойдя к Грейсон, нагло забрала у неё из рук сигарету, — Надо было учить своего пса не лезть куда не попадя. Ты можешь, конечно, не расплачиваться… Маркус обернулся и встретился взглядом с Грейсон, которая лишь вышла из темноты и вновь присела на край стола. — Севика, — женщина недовольно цокнула, — Я плачу по своим долгам. Особенно тебе. Так что бери в плату то, что считаешь… достаточным. Севика ухмыльнулась — именно так, как Маркусу не нравилось, опасно и довольно, — и, подойдя ближе, кивком указала на штаны. — Снять. Стояк делал всю ситуацию ещё более неловкой. Маркус старался не смотреть на Грейсон, хотя отчаянно чувствовал, что она-то на него как раз смотрит, и пытался понять, что происходит. По всему выходило, что он нарушил правило, за которое теперь должен был расплачиваться — и одновременно с этим закрывать долг Грейсон. До Маркуса не сразу дошло очевидное — Грейсон тут уже была. Вероятно, не раз. Она знала, куда идти, кого спрашивать и что делать — и успела завести некие связи ещё до получения шерифского значка… Вопрос так и повис в воздухе — едва Маркус осмелился поднять на Грейсон взгляд и открыть рот, чужая ладонь крепко надавила ему на загривок и потянула вниз, опуская на колени. — Руками себя не трогать, — вещала сверху Севика абсолютно ровным, беспристрастным голосом. — Чем меньше ты будешь сопротивляться, тем лучше всё пройдёт. Для кого лучше, Маркус не знал. Внутри него всё восставало против самого себя. Он представлял, как выглядит со стороны: жалкий, стоящий на коленях, мокро-возбуждённый, совершенно беззащитный — и где-то позади него возвышается, держа ситуацию под контролем лишь парой фраз, женщина, которая, видимо, крышует весь этот бордель и всех внутри него. Сильная, властная, жестокая. Способная свернуть ему шею голыми руками — и это даже не преувеличение. И тут же, рядом, на расстоянии вытянутой руки, была Грейсон. Новый шериф Пилтовера, его давний пример для подражания, наставница… Которая следила за происходящим и даже не реагировала. Это походило на предательство. На глаза навернулись слёзы. Маркус потряс головой, надеясь, что никто не заметил его слабости. Он даже не воспротивился, когда в рот насильно просунули что-то влажное, мягкое и на вкус напоминающее резину. Маркус закашлялся, пытаясь вытолкнуть предмет наружу, но ощутил, как на шее крепко затянулся ремешок и щёлкнул карабин. Его подняли за этот странный ошейник и одним сильным движением толкнули к столу. На углу которого, всё так же не двигаясь, словно гаргулья, оставалась Грейсон. Маркус успел поймать её взгляд — жёсткий, так редко ей свойственный, тёмный будто бы изнутри, — и грудью ударился о крепкую деревянную столешницу. Грейсон даже не сдвинулась, а Маркусу так и не дали на неё вновь посмотреть — Севика надавила на шею, заставляя замереть, больно ударила по внутренней части голени — так, что Маркус инстинктивно расставил ноги шире, и лишь затем понял, в каком положении оказался. От всего этого голова шла кругом, внутри кипели обида и злость, но вместе с тем не отпускало дикое желание попробовать — понять, что же это такое, что с ним происходит, с его телом, почему оно совершенно не хочет повиноваться его разуму, которому было противно любое насилие над собой. Поясницу обожгло холодом — жидким, вязким. Маркус, зажмурившись, запретил себе думать о том, что происходит. В жизни его никто не касался там и так — грубо, влажно, совершенно игнорируя его желания. Смазка медленно стекала со спины ниже, заставляя Маркуса мелко дрожать. Он догадывался, что произойдёт. Молил всех известных ему богов, в которых, конечно же, не верил, чтобы всё произошло как можно быстрее. Чтобы потом сбежать из этого проклятого места и забыть, забыться, вернуться наверх, подальше от этой грязи, смыть с себя даже намёк на Заун, соскрести в душе кожу до красноты, сжечь всю одежду, чтобы больше ничто не напоминало о… Его мягко потрепали по голове — большой тёплой ладонью, почти нежно, почти аккуратно. Маркус едва приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что ему не кажется — и осознал, что гладила его Грейсон. А затем его мир раскололся на до и после. Он слышал голос Грейсон будто сквозь толщу воды, пытался дышать, чувствуя, как изо рта льётся слюна, чувствовал на контрасте горячие руки — жёстко держащие его за бёдра ладони и мягкие касания в волосах — и то, как в его тело медленно и неотвратно вторгалось что-то, что Маркус никогда не желал бы в себе чувствовать. Его никогда не тянуло к мужчинам — хотя он и знал таких некоторых. Это сложно утаить, когда вы все вместе учитесь и живёте в казармах. Он всегда предпочитал женщин, несмотря на то, что они вовсе не предпочитали его. Голову туманило то ли от сенсорной перегрузки, то ли от эмоционального истощения — и Маркус плыл, ощущая жёсткие, сильные толчки, которые, несмотря на грубость действий, заставляли его тело вздрагивать вовсе не от боли, а от каких-то похожих на электрические разряды вспышек. Это не позволяло ему отключиться, удерживало в сознании и заставляло чувствовать всё — в том числе частое и почти болезненное трение пахом о столешницу, от которого хотелось выть. Маркус хотел, чтобы всё перестало существовать — и при этом не переставало быть никогда. Он подавился слюной, когда Севика вдруг остановилась, и сквозь всё ещё мокрые от слёз ресницы Маркус увидел то, что показалось ему абсурднее и нереальнее всего, что произошло с ним за весь этот день. Он мог бы в страшных снах вспоминать себя, разложенного на столе заунской бандиткой. Он ожидал всего, чего угодно. Но не Севики, которая, даже не особо от него отстраняясь, потянулась в сторону, чтобы поцеловать Грейсон. И та, бросив почти сожалеющий взгляд в его сторону, мгновенно ей ответила, при этом не прекращая гладить Маркуса по голове. Если можно было скончаться морально, то Маркус так и сделал. Всё, что он пережил, просто крошилось в пыль по сравнению с этим притягательно-порочным зрелищем. Севика и Грейсон вместе смотрелись удивительно гармонично, в чём-то даже схоже, имели какие-то неуловимо-общие черты и даже двигались зеркально — и Маркус чувствовал, что развратное безумие намертво въедается в его тело. Усилиями Севики в том числе. Казалось, о нём все забыли — но стоило Маркусу немного сдвинуться, едва не взвыв от того, как по телу вновь и вновь волнами прокатился ток, когда Грейсон вдруг сжала ладонь в его волосах, прижала голову к столешнице, и, оторвавшись от Севики на миг, хрипло (он никогда не слышал, чтобы Грейсон когда-либо говорила таким голосом) приказала: — Веди. Себя. Хорошо. Маркус кончил от одних только слов. Уже третий раз за последнее время, но ярко. Севика уронила его легко и непринуждённо, разве что не подопнула в ответ, занятая Грейсон, а Маркус, чувствуя, как по внутренней части его бедёр всё ещё стекает смесь из его собственной спермы и смазки, совершенно обессиленно рухнул прямо на пол, всё ещё подрагивая от пережитого. Про него забыли, случайно или осознанно, но хотя бы не прогнали, допустили до чего-то такого, что никому и никогда не позволено было бы увидеть под страхом смерти или пожизненного заключения И он смотрел, боясь даже вдохнуть слишком громко. Он ненавидел себя за то, что согласился. За то, что так легко сдался. За то, что ему понравилось. Он ненавидел Заун, каждого его жителя, каждую секунду, проведённую тут по какой-либо причине. Он ненавидел и понимал: он вернётся сюда ещё раз. Возможно, вместе с Грейсон. Возможно, за Грейсон. Из-за Грейсон. И он не был бы против.