по струнам бегали букашки, рылись в волосах и съедали меня.

Замученный.

— Хёнджин, я тебя умоляю! — Бан чан, кажется, сейчас продырявит стол пальцами, как крепко он его сжимает, в попытках уговорить молодого учителя. — аргументы. — сухо выплёвывает он, хмурится и закладывает локти на рёбрах. Устал. — по старой дружбе, Хван. Ещё, — Чану нужно это на полном серьёзе, — он мой брат. Он очень хочет, даже не представляешь, как мозги мне день ото дня клюёт! — и поэтому ты будешь мстить и клевать их мне? — нет. Агрх.. — старший уже безнадежно вздыхает, трёт виски, пока старый, покусанный какой-то собакой стул мелодично скрипит. — что ты хочешь? — честно? чтобы ты отстал и дал мне продолжить спокойно работать с теми калеками, которых ты мне итак впихнул. — так, — парень смотрит на друга из-под бровей, становится серьезнее и перестаёт гнуть дерево, сцепляя пальцы в замок. — во-первых не оскорбляй учеников, Хван. Я понимаю, что ты бывшая звезда, и всё такое, но не переходи рамки. Во-вторых, на калеку походишь сейчас ты, а не они. Хёнджин болезненно сжимается, опускает глаза и перестаёт крутить ключи от кабинета на пальце. — извини, что напоминаю, — глубокий вздох. Это же Бан Чан: он терпеть не может обижать кого-либо, извиняется легко и без энтузиазма, но всё-таки прощается. — ты берёшь его учить, а мы платим двойную цену в месяц. Идёт? — сколько ему хоть? — Хёнджин победно игнорирует вопросы старшего, цепляя ключи за карман джинс. Демонстративно зевает. — он младше тебя на полгода. — что?! да ты смеёшься надо мной!

***

Хван Хёнджин — печально известный гитарист и сольный певец Южной Кореи. Первый красавчик и бывший житель обложек модных и музыкальных журналов. Он и его карьера умерли вместе, держась за руки, и (ха) дрожа всеми четырьмя. Паркинсона*. Она утопила юношу с головой, вместе с его любимой гитарой и успехом. Как-то Хёнджин заметил, что правая рука подозрительно дрожит, из-за этого один из номеров звучал не чисто. Тянул долго. А когда обратился, понял, что уже опоздал. Опоздал на всю жизнь. Частично излечиться получилось, по крайней мере дрожь присутствовала только при мощных перенагрузках, а в остальном не беспокоила юношу. Но на сцену вернуться не получилось, как и излечиться от психологической травмы. Ебучая Паркинсона. Забрала ещё и психику, ненасытная тварь. Руки не хватило ей! Хёнджин курил, но вместо сигарет тлел он сам. Делал затяжки, выдыхал дым через нос, прямиком в свои колени, наблюдая за тем, как медленно рушится. Его попытки закончить жизнь скорее не обручились успехом из-за друга детства — Бан Чан. Чан тоже любит музыку. Тоже поёт и играет на разных инструментах, но отказался от карьеры. Ему это было не нужно. Вместо этого он унаследовал место директора музыкальной школы своего отца — совсем тот был плох. Дело шло и идёт хорошо, и Крис так помог всем, когда привёл Хвана в своё заведение! Спас его от суицида, а детей от провала на разных концертах. Только лучше не становилось. Хёнджин шагает по голому асфальту, среди голых подсолнечных полей и опять курит. Пускает клубки дыма в самое солнце, проклиная его, и считая, что где-то там находится тот, кто всё испортил. Солнце не отворачивается: глухо терпит выходку пострадавшего и неизменно светит, сползая за горизонт. Устало. И он устал, но ползти уже некуда. Сгинается, тушит сигарету о мелкие камешки и выбрасывает в жёлтые цветки. Поднимает голову к небу и беззвучно плачет. Слёз тоже не нашлось, сколько бы он не рылся в уголках глаз. После работы он обычно сходит с электрички на остановку раньше, чтобы подушить себя гнилым дымом, одиночеством и счастливым солнцем, что смеётся ему в лицо ежедневно. Только Хёнджин не мог понять, на что был похож этот смех. Рёв? Шипение? Стоны? Но какой в этом смысл, если это — немое светило, а Хван — не здоровый? Мазохизм помогает немножко. Жжёт глаза, выжигает солёную жидкость и позволяет поспать, без очередных жалоб понимающим звёздам. Они оказались дальше, чем противное солнце, но они слышат парня! Они врут. Хёнджин выживает на то, что с мерзкой тягучей горечью шлют родители и подбавляет Бан Чан. Хёнджин глотает растворимый кофе и капсулы с маленькими шариками внутри. Шарики эти, белые и крошечные, напоминают ему конфеты, которые отец в детстве таскал сынишке с работы. Они также сыпались в праздничную тарелку и радовали дитя, как лекарство шуршит в его глотке и продлевает жизнь. Его узнают в магазинах, и он улыбается белым светом (бесчувственно и сухо, для галочки), делая вид, что потеря дела жизни не поломала его. "Это жизнь! Не знаешь что будет завтра, но нужно продолжать дышать!" Эти строки жевал Хван и не верил им — не верил себе. Его слова. Хорошо их говорить, плохо, что он в своём теле. Он не чмошник, который хотел бы грести женское внимание и очаровывать любого прохожего, он потерялся. Он никогда не сожалел о том, что больше не так популярен, а просто не помнил, почему ему так хреново. Забылось как-то, а сердце всё бьётся, высасывая из сосудов все жидкости. — я гитару принёс, — громко и глубоко ударяется по стенам, долетая до Хёнджина, заставляя проснуться с больной дрожью. Хёнджин дремал на рабочем столе, не оттого, что не выспался, а потому что проснулся. Перед ним, почти сидя на корпусе бедной гитары пытался отдышаться неповзрослевший мальчик. А ведь замученный преподаватель надеялся на прилежного и тихого приёмыша. Приёмыш, ведь так и было. Как в сказках, где Хван стал мачехой, а этот — нелюбимой, навязанной дочерью. Нет, он сам оказался этой сказкой, только не драматической, где в конце падчерица погибает от рук злобной приемной матери (да, и с плохим концом бывают, а не эти ваши — принцы), а страшилкой, в которой падчерица превратилась в чудовище и разорвала свою мамашу на куски, захоронив её останки в своём желудке. На руках чудовища запеклась кровь окаянной, и, увы, навсегда. Кровь эта была липкой, но ароматной для таких же несчастных монстров, как этот. Монстрик. Только у него руки были не в крови, но в чем-то тоже липком и, на удивление, вкуснопахнущем. Хёнджин уже подумал, что он от одного вида розоватых рук сам обратился. Нет наверное такого слова, которым можно было бы назвать его, да так, чтобы не обидеть и не приласкать. Ни того, ни другого, со странным ворошением в желудке Хвану не хотелось. В седых волосах путаются дубовые листья, колени, кажется, набиты теми же самыми желудями а локти, подбородок и запястья лижут буроватые пластыри. Черные глаза от редкого света через жалюзи поблёскивают готовностью и любопытством. Таким свежим, но дырявым. Веснушки, кажется, на него сыпали из ведра, и никто не старался двигать их для приличия. И одет он был, как из леса сбежал: багровые шорты, скудно прячущие желудёвые колени и белая аля-футболка, потому что рукава то-ли были, то-ли их не было. Короткие такие. Хёнджину казалось это дико, но оно вписывалось в его образину. — сперва вымой руки и приведи себя в порядок: ты ученик, а не леший. — может быть и леший! — безобидно огрызается монстр, аккуратно укладывает гитару на пол и бежит вон, снося дверь. Хёнджин вздыхает, понимая, что это будет сложно. Его взгляд невольно падает на инструмент. Он обклеен нелепыми самодельными наклейками с маленькими рисуночками или словами. Цветочек, веточка, "будь собой", попа корги, "star" (прямо так, на английском) и звёздочка рядом, бутылка с газировкой, ролики, мусорное ведро. Это смешит рёбра Хёнджина, и он слегка трясётся, очаровываясь гитарой. Но монстр возвращается, и она снова его бесит. — всё, — объявляет он и улыбчиво щурится. Чем-то похож на Чана, и теперь ещё больше на чудовище: такого баса даже ему с его взаимной любовью к сигаретам не достигнуть. Похож. Отсутствие листьев в волосах не делало погоды, но имело свою изюминку. Мальчик скромно усаживается на стул рядом с хёнджиновым, возвращает гитару себе в руки и выжидающе смотрит. — так как тебя зовут? — Феликс, — тембр его голоса очень непостоянный, и имя было похоже скорее на писк мыши. — это что-то итальянское? — если бы это было при других обстоятельствах, то Хван бы косо улыбнулся, подразумевая свои слова как насмешку. Но сейчас он просто вскидывает брови. — что? — Феликс чешет загривок, случайно и неожиданно для себя сдирает очередной пластырь. Шипит и неумело клеет его обратно. Мычит. — не знаю, если честно. Но я из Австралии вообще-то. Он заявляет это слишком просто с какой-то тенью мелочного превосходства, типа "я подразумеваю, что знаю несколько языков". Хёнджин кивает. — я Хван Хёнджин, но мне плевать, как ты будешь меня звать. Обычно дети обращаются по фамилии, — сообщает он и разваливается на стуле. Феликс даже не шатается. Стесняется что-ли... — можно по имени? Крис говорил, что мы ровесники. — да без проблем. так, Феликс.. — он двигается ближе и изучающе мерит второго глазами. На них предательски спадают лохматые бурые пряди, бесят и Хёнджин выгоняет их пальцами с явным раздражением. Не помешало бы расчесаться, прежде чем указывать на растрёпанный вид Феликса. Неловко. У него в ушах чёрные гвоздики и пустующие дырочки на хрящах, веснушки, как грязь в марте и запястья с черными динозаврами, криво вырисованные чёрной гелевой ручкой. У одного из зубастых чудиков размыт хвост, и Хван неожиданно для себя представил, как раздосадованный Феликс старается вернуть острым пластинкам по хребту прежний вид. Это симпатично. — зачем ты пришёл ко мне? Он по доброй традиции ставит этим вопросом в тупик каждого, кто оказывается в его беспорядочной обители. И впрямь: всюду валяется музыкальная литература, какие-то вещи, похожие больше на половые тряпки, на книжках стоят скромные растения в маленьких горшочках, и только попробуй тут чихнуть — всё свалится на тебя и живым уже выбраться не получится. Очень неловко, но лишь где-то в глубинах души Хёнджина и его кабинета: под краешком старого мягкого ковра или в одной (из сотен других) иголке его любимого кактуса на подоконнике. Он бы дал ему имя, но когда случайно откроет окно и растение с отчаянным свистом полетит на асфальт, а не на чей-то позвоночник, он заплачет и пойдет хоронить колючего, и точно добьет себя. Этого пока не надо, но следовало бы. И вот: обычно все опускают глаза и начинают сбивчиво бормотать что-то про свои глупые хотелки, такие как очарование девчонки, спор, просто желание, играть во дворе и ещё много всякой ерунды. Ерунда. Неужели люди такие простые? Это сухо и противно, что всё так печально бессмысленно. Но Хёнджин прав. Они и впрямь калеки. Но не без руки или ноги, а без глубины души. И учить их — о чёрт их побери! — такое мучение! Мелочные и корыстные. Хван хрипит и ждёт, пока среди беспорядка Феликс вспомнит требуемые буквы, и всё станет ясно — какой он. — гитара — это первое и последнее, что я хочу в своей жизни. Я так хочу сыграть Крису! Спеть, там, — он то блестит, то тускнет, какой-то аппетитный контраст, жестикулирует и тормозит, уверенно моргает. Не опускает глаза, от чего Хёнджин невольно издает смешок. — и всё. Он мой брат... — спасибо, не нагружай меня тем, что я итак понимаю, — он слегка грубоват, но не стремиться ломать. Любит замысловато кивать и прятать руки в рукавах, поэтому носит длинные полосатые кофты. — тебе нужна классика или для себя? — что значит «для себя»? — по дворам шляться, да под окнами серенады дамам петь, — грубо, и всё-таки не получается не ломать. Феликс морщится и грустит. — не так. Хочу быстро переставлять пальцы, громко бренчать и уметь подбирать, что услышу. Как ты. Я следил, вообще-то, — наверное он и сам не ожидает, как быстро преобразуется в разных чудиков. Льстит и также приторно улыбается. Но Хёнджина этот сахар только тешит. — а ну дай сюда, — Хван крадёт одну из рук мальчика в свою, вертит и рассматривает. Сначала нужное, а потом уже, по большей мере, веснушки на костяшках и выточенные царапинки. Случайные, деревянные, наверное. Большим пальцем поглаживает тыльную часть ладошки и вздыхает. — сочувствую тебе, короткопалый мальчик. Феликс не стал обижаться на правду, только выдохнул досаду Хёнджину в лицо. — может петь умеешь? — умею! — он горит, а бедный Джин сгорает. Сущий ад. — класс, хоть что-то в мою пользу. Высокий хлопает в ладоши и вертится на стуле, встаёт, в поисках подставки. Она пылилась где-то рядышком с грязным аквариумом без рыб, если Хёнджину не врала его память. Какая-то книжка чуть не ударила по темени — он успел дёрнуться, отнекиваясь от глупой смерти. Вот он вырастает рядом с учеником, сдувает пыль куда-то в сторону и приказывает поставить левую ногу на подставку. — итак, смотри. Левая рука тебе пока не нужна, её положи на корпус. Случаем не знаешь строение гитары? — знаю, — Феликс сдвигает брови. — чудесно. Берёшь свою правую и строишь из неё треугольник, — Хван косо ставит маленькую ладонь на струны, образуя своеобразную, но точно не геометрическую фигуру. — большой палец у нас отвечает за басы: шестую, пятую и четвёртую струны, а остальные, кроме мизинца, строят переборы, на третьей, второй и первой. А на левой динамическую работу выполняет большой — придерживает гриф и позицию. Он колдовал и не стеснялся, дышал и чувствовал, как Феликс очаровался его искусством. Глупый. Это только незамысловатое начало, но Хёнджин всё равно старался не грубить. Рушить тут категорически нельзя — не тот случай, когда скверный характер звезды купается в своем «превосходстве» и плюет в души чем-то между мёдом и дёгтем. Мерзкое сравнение. Затем последовала звуковая магия, но скучная и однообразная, потому что звучал только бас. Наработка пальцев, и, о, всевышние азы. Да вообще-то всё было скучным. Для Хёнджина. А Феликс втягивал в себя эти истины, как в шестнадцать затягивался табаком и боялся закашляться. По подоконнику, кажется, плавали золотые рыбы. Но стоило ему перевести взгляд к окну, как они тут же умирали. В маленькой обители Хёнджина жило, нет, существовало (рыбы же умерли, но остались) слишком много невидимого и видимого. Неприлично, но слёзно много. Приятно. Книги, кажется, тоже помогали дёргать басы с нужным учителю звучанием, когда висели прямо над сгорбившимся Феликсом. Он с серьезным видом отрабатывал удар с опорой. А потом исчез, забрав с собой свой монстрический вид, наклейку в виде попы корги и одну из рыбок. Наверное, он захватил с собой Немо, потому что Хёнджин отчётливо почувствовал пропажу. Теперь он сидит под столом (там он устроил себе кровать), курит и надеется, что когда-нибудь Немо вернётся вместе с Феликсом.

***

Оказывается Феликс обожал мягкие игрушки. Однажды он притащил с собой худого енота-наблюдателя на своём плече, и признался, что он сам зацепился. «Наверное ему хотелось посмотреть, как обучают. Сам-то никогда не учился». Енот оказался тем ещё красавчиком: с большим хвостом, ушастый-глазастый, да висячий (цеплялся лапами или вис брюхом на запястье Феликса). — а имя у него есть? — конечно! Ныч. Это придумал Чан, когда обижался, что у него такое короткое имя. Будет Ныч, говорит, Чанныч. Мы хорошая пара. И они до сих пор дружили, но с сегодняшнего дня Ныч поселился у Хёнджина на полке с хэллоуинскими конфетами. Это были не для него, а для детей — Хван очень старался для них и аккуратно сыпал в сладости соль. И берёг до заветного дня, а пока их стал охранять старенький Ныч. Он скучающе сидел, придерживая лапой цветастую обёртку, Феликс любовался им краем глаза, когда Хёнджин отворачивался. — в следующий раз я принесу тебе паука! — и он совсем не шутил и не злодейничал, такого он делать не умел. И паука хотел самого чистосердечного для дряхлого учителя. А тот только закатывал глаза и поражался прирученному монстру. Феликс не обижался. — а если я боюсь пауков? — не воюйте только. Я скажу ему, чтобы он сидел в углу и охранял тебя. И ведь он правда принёс. Уже второго по счёту охранника. Они, как обычно, сидели, согнувшись над гитарой и мучали её, как вдруг из волос выполз маленький и чёрный. Хёнджин его чуть не убил самой феликсовой гитарой! Почти поругались, но хозяин мирно посадил его между колоннами книг, или спрятал. Парень истерично махал руками на каждую ошибку, но Феликс терпел и ждал, когда он успокоится и пойдет мириться с ним. Помирились. Только теперь постоянно стала куда-то пропадать жвачка преподавателя, и он по старой злости думал на паука. А в прочем каждый день вместе проходил по обычному: это были понедельник или пятница, и Хёнджин приглашал ученика чем-то на подобии «падай сюда» или «бросай свою сумку». Вот именно так, и даже забывал про и без того большущий беспорядок. Одними сумкой или мальчиком больше, одними меньше — картины не меняло. Сумка оскорблённо и с гудением, потом грохотом летела в уголок возлюбленного ковра, бренчала. — что в сумке? Вопрос прозвучал только один раз. Феликс поставил её себе на колени и стал постепенно разгребать. Свежие листья или сухие цветы, гербарии (и как только не ломаются...), значки и неполезные сладости, газировка, профессиональный набор йода, пластырей и марли, куда же без желудей и подготовленных на всякий случай наклеек с едой. Они потом покинули сумку, и стали спать под ковром (по настоянию самого Джина!) и, наверное, стали крошечной мотивацией. — а как ты к прозвищам относишься? — Феликс не моргал: задержал Am и клинился в глаза Хвана. Проворный и неугомонный. — нормально, если не обидные или не приторные, — такие стычки происходили чаще нужного, и Хёнджин иногда случайно пропускал момент, когда они начинаются, поэтому не успевал выставлять от них щит. Когда-то про гитару совсем забывали, и она выла и умирала в ворсе ковра. — хорошо, Джинни, — второй скривился, пощурился, но принял, — меня Крис дома называет Ликсом. — дома ты ручной пёсик? — леший, вообще-то. — точно, леший, — он вспомнил, — и самый страшный, я еле сдерживаю свой ужас! Продолжай нарабатывать бой, урок ещё не окончен. Если честно прерывать такие стычки было обидно не только покорному Феликсу, ведь Хёнджину тоже. У них не существовало каких-то отношений вне занятий, их вообще не существовало. Хван теперь выходил на остановку раньше мучить себя ещё и мыслями о чудовищном Феликсе. Только не курил в это время: вдруг он почувствует дым и умрёт? По понедельникам и пятницам, когда седой мальчик возвращался, он спешно тушил сигареты и хоронил их в горшке своего давнего мертвого зеленолапого приятеля. Ему казалось, что Феликсу этот запах не нравится. Вообще-то он держался молодцом на уроке — почти не кашлял, верно, чтобы не спугнуть дотошного Хёнджина. От этого становилось немного стыдно. Так вот, крошечный монстр сумел придумать, как же общаться с учителем, чтобы тот не грызся и не вздыхал. Он просто приходил раньше начала урока, выискивал окна и пробелы и постоянно таскал что-то сладкое. Хвану не очень нравилась вся эта прелесть, но он был пойман и обязан лакомиться. Они сидели под столом, и только один Хёнджин вынимал куски шоколадного пирога из пакета, пихал их себе в рот и запивал безалкогольным пивом. Оказалось, что это лучшее сочетание вкусов в его жизни. — почему не ешь? — не хочу мучать себя. Хёнджин не понял. Тогда Феликс криво оскалился, демонстрируя свои покрасневшие дёсна. — опять пухнут.. жевать больно. Высокий вздохнул, но продолжил деловито разжёвывать, то и дело бросая косые взгляды на седые волосы. Ему казалось, что оттуда сейчас выползет какой-нибудь большой жук и отнимет у него еду. Или напугает, чего хуже. Но это и не жук оказался, а другое — воспоминание. В голову ударили пятнистые стены комнаты Чана, бесконечные постеры и высокий потолок. Хёнджину тогда было тринадцать. А Бан Чан, получается.. плюс три, равняется шестнадцати. Они, кажется, секунду назад рубились в сегу, как услышали один лишь дверной скрип, без всякого деревянного гула. Какой-то босоногий и маленький занёс им какие-то конфеты. Кто-то не стал уходить сразу, а шмякнулся на пол и начал жевать свои же сладости, поглядывая в экран. Потом изрядно корчился и выплевывал цветное и бесформенное обратно в фантики, огорчался. — больно, — этим маленьким оказался Феликс, он от носа до затылка смог нарисоваться в тугой памяти Хвана. Конфеты, кстати, оказались не вкусными, а Чан ходил вокруг брата, трепал его макушку и думал, чем бы намазать его дёсна, чтобы не выл и играть не мешал. Пробовали газировку и что-то сладковатое, но помогло ужасно, а дальше уже ничего не помнится.. Вроде бы утешил тем, что все через это проходили. Эффекта не последовало. — так ты же тот самый Феликс! — догадался Хёнджин. — именно, тот самый! Тот самый Феликс гордо улыбнулся, будто что-то понял. Криво конечно, монстрически, но Хвану стало очень мягко сидеть, будто он вспомнил и впрямь что-то жизненно важное! А так и было. То было лето 2006 года, уже шесть лет назад, и оно приятно болело под рёбрами холодными вечерами. Ещё, пока Хёнджин не охмурел снова, он его зачем-то убил. Закрался под ухо и горячо подышал, взвизгнул и убежал. На урок не пришел. Поцеловал, оказывается. В тот вечер Хёнджин выбросил все сигаретные могилки и попробовал отучить себя от курения. Успех настиг его только в приделах школы. Он скупо плакал над этими могилками, закапывал их глубже и рвался вперёд. По рукам, кажется, кто-то полз. Привет от Феликса. Как-то раз Феликс долго не шёл. Теперь это вошло в привычку Хёнджину — встречать его на пороге с чем-то вкусненьким за полчаса до урока. Роли распределялись поровну: Хвана затыкали едой, а мальчик что-то сбивчиво пытался наиграть. Причём не те песни, которые ему задавались на дом. Парень жевал, наблюдал за маленьким чудовищем и жутко хотел пнуть его в бок ногой. А тут он не идёт. В рот положить нечего, пободаться тоже не с кем. Феликс больше не целовал его. Неприлично хотелось, чтобы он опять вдохновился на такое. От скуки он распихал рыб и малы́е ему вязанные свитера, с пыхтением уселся и задумал медитировать. Снаружи кто-то мяукал. Хёнджин высунул одну свою бурую голову и обнаружил чудовище на корточках, которое пыталось то-ли погладить, то-ли расчленить чёрного кота. Он хотел спрыгнуть, чтобы оказаться сразу перед ним, но всё же решил воспользоваться лестницей. Щелчком, и так изящно, будто вернулся на пару своих лет назад, привлек внимание. — я тебя потерял. — ты меня ждал?! — он, кажется, на секунду забыл про кота, потому что так сверкнул, так сверкнул! — потерял, говорю. проголодался и вспомнил. принёс что-нибудь? — вот, — наверняка Феликс обиделся, но кто Хван такой, чтобы уметь извиняться. Он просто обошёл животных кругом пару раз и опустился рядом. Попытался почесать кота, но тот мастерски перевернулся на спину. Мальчик развернул пакет с чем-то разноцветным. — мармеладные шишки. — пойдет, — Хёнджин полез за лакомством, и кот решил, что больше ему тут делать нечего, сбежал. Парень стал жевать несколько вкусов сразу, по очереди раскладывая шишки во рту. — я, вообще-то, сегодня собирался только мармелад занести. Чанбин хотел показать мне что-то ультра-супер-мега крутое! — Феликс деловито повёл носком кроссовка по асфальту. — круче моих уроков только ракета. — не дуйся, Джинни. Я хожу на все, и вкусности тебе тащу. Пошли лучше со мной? Хёнджин мозгами пошевелил, и подумал, что это хорошая идея. Может он и гнать на солнце перестанет, если свежим воздухом подышит. — у него гараж почти около моего дома, поэтому потом пойдем ко мне, Крис чай пообещал, вот все и придут. А Чанбин говорил, что сюрприз, вообще-то, для всех, но мне он покажет самому первому. Ты не боишься собак, Джинни? — он сбивчиво тараторит, пока пытается сцепить колёсики своего мутно-зелёного скейта (такие обычно называют бабушкиными) с землёй, кружится на месте и не видит, куда идёт. Его ведёт Хёнджин, не за ручку конечно, но Феликс потеряться не сможет. — не боюсь. Все придут — это собаки что-ли? — мармелад стремительно кончался, они косо приближались к станции. Скейт сумел поехать, но толку от этого совсем мало, потому что у Хёнджина широкий шаг. — собака одна, но у неё много хозяев. Сегодня, кажется, она ночует у нас дома. Не помню, чья очередь следить. — а зовут как? Тоже на три буквы? — что ты! — Феликс хохочет и почти падает со своей чудо-досточки. — у неё букв очень много, на этот раз имя было на вкус Джисона. А-кси-о-ма, — он выкладывает каждый слог так, будто сейчас сам запутается или забудет. Дурная геометрия, думается обоим. — но коротко Ксима. — мне не нравится, — шишки проглочены целиком. — вон поезд! Монстр указывает рукой в сторону рельс, на большую железную морду, вырастающую на глазах. Обычно Хёнджин не покупает билеты на электричку, да и кондукторы часто зевают. Вагон съедает их, закрывает челюсти. — зачем тебе скейт, если тебе на нем совсем немного ехать? — так я кажусь выше, когда стою на нём. Мальчик улыбается своим коленкам, а Хван дремлет путём. Вокруг всё старое, ржавеет в углах и, кажется, поедает мусор на полу под ступнями пассажиров. Вагон стремительно выплевывает людей на нужной станции. До гаража не далеко, но кажется, раньше тут Хёнджин не был. Тут низенькие домики и в трещинах асфальта дышат одуванчики. Феликс убегает вперёд за железные двери и кого-то встречает. Кто-то оттуда голосит. — предатель Чанбин! — Хёнджин постарался его нагнать, и не вовремя вырос за его спиной. Феликс топтал ногами траву и вырастал от злости. Перед ним каялся здоровяк, за здоровяком еле дышал младенец. — ты же мне обещал! Эти двое в один голос: — обещал! — я только пришёл! Затем узкоглазый, несмело выходя из-за спины Чанбина: — с меня клиновый сироп, только пожалуйста, оставь моё убийство на потом.. — он крошечный, но не меньше Феликса, и тянет к нему громадные лапища. Феликс в свою очередь обдумывает предложение, хватается за пальцы и опять улыбается. — ладно, Йени, — на фоне яркого и маленького Йени волосы Феликса седеют, кажется, ещё больше. Он встаёт сзади, обнимает молодые плечи и скалится. — это Чонин, а там Чанбин. Чанбин грозно салютует и отходит в тень гаража. — и Хёнджин, — теперь Феликс стоит между незнакомцами и тыкает Хёнджину в грудь пальцем. Знакомит, показывает. — так это он твой учитель? Чонин больше похож на одну из сладостей, которые Феликс носит перед уроками. Тоже маленький, тоже выделяющийся и очень хочется снять с него фантик, даже съесть. Ну, познакомиться, то есть. У него розовые лохматые кудри, полосатенький жилет и джинсовые шорты. Красный на ногах и на вязанной груди хорошо сочетается: на нём вишнёвые бусы и новые кеды. Таких «шпендиков» Хёнджин часто гонял на переменах в средней школе. Таких обычно называют не шпендиками, а педиками, и обливают водой из унитаза в туалете. А Хван не станет. Просто съест взглядом и неумело улыбнётся (очень давно не практиковался). —.. я думал, что увижу дряхлого деда, — Чонин корчится, ехидно хохочет и спешит спрятаться в гараже, может быть за Чанбином. — он самый мелкий из тех, кто у нас есть, не злись, — утешает чудовище, тоже ныряя в темноту помещения. Хёнджин только жмёт плечами. А кто у них есть, не понятно. Внутри почти ничего не видно, только порожек освещает догорающее солнце, но дальше дотянуться не может. Хван мелко шагает, втыкается во что-то мягкое, наверное в Феликса, потому что слышно, как он пальцами крутит колёсики скейта. Прижаться не решается, а только шуршит пакетом в кармане. Ожидается какое-то продолжение. Сначала что-то начинает издавать монотонный хруст, затем одну из стен касается прямоугольный блок света и тут появляется Чанбин. Феликс вздыхает и хлопает в ладоши. Хёнджин видит, как он в радости открыл рот. — ты починил проектор! — а ты сомневался? — здоровяк чешет нос и бочится, тоже криво улыбаясь. Похоже в этом городе дефицит нормальных улыбок. Затем Чанбин сгибается и ищет что-то под столом, на котором, кажется, и стоит проектор. Крутая штуковина, но Хёнджин не решается подойти поближе и рассмотреть. Он всё ещё ощущает себя тут лишь белым призраком. — ты обещал мне почти полгода! Нехорошо заставлять ждать полуживых друзей. Чанбин затих. Выждал нещадящую минутку и опять загремел. — я отрыл только три штуки, но те по полчаса и больше. Со свадьбой родителей, утренником Чана и.. о боже, это что, репортажи твоей мамы?! — отдай, — Феликс почти перепрыгнул через стол и несчастный проектор, чуть не снёс всю аппаратуру к чертям, не свалил Чонина (потому что Чанбина не получилось бы), но выхватил несчастную кассету, будто кто-то её не отдавал насильно. Стал разглядывать, выставляя на слабенький свет, шептать название. «сьюззи.тв.2002» — смог понять Хёнджин по губам, и осознал, что пялится. Постоянно. И неприлично. — это, — он прокручивает кассету в пальцах, — напоследок, а Крису ни слова. Больше я тебе коробки без проверки отдавать не буду.. Чанбин сгорбился, вздохнул. — значит не видать мне больше старых фантичных коллекций Чана.. Феликс сщурился. Он подумает. — кстати тянучки, — здоровяк высовывает из кармана маленькие конфетки, запихивает в кармашки на рубашке чудовища. — это же понедельничный должок? — ага. Пока счастливый Феликс укладывает свои пожиточные богатства во все карманы его одежды и тела, которые только есть, Хёнджин начинает понимать, что тут за болтовня о сладком. Тот день, когда монстр начал носить ему вкусности, должки и обещания, и всё отдается в мармеладе и чупа-чупсах. Пожалуй это лучшие торговые отношения, которые он видел. А за мир и дружбу у них — жвачка. Хван порылся по карманам. Нет жвачки. — что ищешь? — оказывается все уже опять снаружи, только Феликс тянет его за рукав полосатой водолазки. Ох как они не нравятся мальчику. Он считает, что это совсем Хёнджину не идёт. А что идёт, спросил тогда Хёнджин. «Ныряй в обёртку от Кроканта, я такие не ем. Но они красивые, и пахнут вкусно, поэтому имеют особое место в моих карманах. Вы похожи.» — чем бы заплатить за гостеприимство, — он почти споткнулся о скейт, который Феликс решил оставить тут. Спотыкается, но выходит живым и в награду получает маленькие руки большого чудовища. Странно, что он обнимает, а не душит. — сверху можешь попробовать обнять Чанбина, и тогда, так и быть, можешь спать у меня под кроватью. — обойдусь пока и чаем... Феликс хохочет. Дома у чудовища оказывается теплее, чем в любом помещении на планете. Не физически, нет: у Хёнджина как всегда руки мурашками стоят. Но морально, типа. Тут тусклый жёлтый свет в прихожей, целый дворец из обуви и несёт свежесваренным рисом, из кухни кажется. А вот у него дома такого никогда не было и не будет. Хёнджин пытается приткнуть свои ботинки где-то с краю, чтобы не портить обувную идиллию, но быстро сдаётся и спешит за Феликсом. Пока что тут чуждо всё, кроме карманного монстра. И Чана, который сидит за столом и заливисто хохочет над чьей-то остроумной шуткой (кажется, сегодня он ушел с работы пораньше). Напротив него сидел ещё один юноша. Боги, сколько их тут будет? Феликс ничего не говорил о точном количестве... Обещанной собаки тоже нет. Она бы уже тяфкнула или пошла нюхать ноги незнакомцев. — Крис! — мальчик тянет последнюю «с» и спешит накинуться на шею брата. Бан Чан застывает в немой радости и взаимно тянет руки. Они обнимаются. Хёнджин шуршит фантиками и мнётся. Чан замечает его и, кажется, сейчас упадёт со стула. — я не сплю? Шесть лет прошло, ноги твоей тут не было, — друг встаёт, и также, как и к Феликсу тянет широкие лапища. Хван сжимается ещё больше. Чан-Крис осекается и неловко поджимает губы, осматривая пришедших. У него много имён, вообще-то. Да и мало было бы одного для такой большущей души. Но домашние называют его врождённым именем, а остальные — Бан Чаном. Только Феликс остался Феликсом. Другое ему не подошло бы. У него добрые глаза и пугающее телосложение. Он обещает душить в объятиях, и все успокаиваются. — привет, Хёнджин, — тот остроумный парень видимо хочет пожать руку. Хёнджин глупо хлопает глазами и хочет испепелиться. — мы знакомы? — мы работаем в одном месте. Я Сынмин, — Сынмин, немножко детский и каменный отпускает попытки вступить в физический контакт и продолжает елозить чайной ложкой в своей кружке. Хван замечает брекеты на верхней челюсти. Вот с кем конфетами торговаться не получится, и как он тут вообще держится? — прости. Феликс прячет тянучки в одном из ящичков столешницы, прячется сам под боком Хёнджина, лезет обниматься и жёлтый свет начинает раздражать. — я не могу понять, кто ты вообще, — Чанбин разводит плечами. — ты голодный, хён. Но если коротко, то он преподаватель Феликса и друг Чана, — находчивый Сынмин начинает обыскивать те ящики, которые не предназначены для феликсовой заначки, шумит коробкой хлопьев и ставит перед севшим здоровяком. Умный, оказывается, и Хёнджин тихонько питается уважением к нему и нескончаемым облегчением. — мне не нравится это слово, — возмущается подбочный Феликс, вылезает из своего укрытия. Он насупился. — он мне не преподаватель уже. И на друга не похож... о, — щёлкает пальцами, — я таскал ему ореховый кекс. — сирота, получается, — свистит Чан. Все молчаливо соглашаются. Хёнджин нисколько не оскорбился. Ребята сели гонять чаи по приказу Бан Чана, а сироту Хёнджина повели с экскурсией по дому, как по приюту. Феликс таскал его с первого на второй, со второго на первый за один единственный мизинец и был доволен собой, как гидом. Всё кончилось в логове чудовища: со звёздами на потолке, бумажными стенами (включая постеры, фантики, рисунки, вырезки, карточки и даже ромашки из туалетной бумаги), спальным местом под кроватью и кучей салфеток в маленькой урне под столом в самом углу. Хёнджин скромно уселся у ножки кровати, боясь, что она его проглотит если он двинет хотя бы ресницами. Феликс пригвоздился к ковру, шоркая руками по ворсу. — и что, ты совсем ничего не предпринимаешь? — не-а. Я уже всё для себя решил и спланировал, у меня даже есть план в бумажном виде, — мальчик сверкнул зубами, и захотел пуститься в поиски бумажки, но Хван остановил его пыл горьким качанием головой. Настоящий монстр, думал Хёнджин и честно забывал себя год назад. — а они знают? — у меня это на лбу написано, Джинни, — Феликс отлипает от ковра и теперь сидит напротив и барабанит пальцами по коленкам. — я бы не догадался. — а я бы и не сказал, — лыбится, скалится, хрипит. Хёнджин больше не может сдерживаться. Он как большой гризли обхватывает пепельную голову, уютнее усаживается и сверлит щёки Феликса поцелуями, дыханием и несуществующими слезами. Ему стыдно и боязно за всё на свете. — я так запал к тебе в душу? — нет, скорее неуклюже свалился, — он опять черствеет, но чувствует, как Феликс всё ещё держит его бока руками. Поймал, получается. Хёнджин обречённо вздыхает, гладит надломленную спину и встаёт. — тут страшно. Я уверен, что под кроватью есть кто-то, кто хочет меня сожрать. — всё же это я, наверное. — наверное, — соглашается Хван и они вместе спускаются вниз как с седьмого неба. Чёткое попадание. Кухня гремит людьми. Кухня брешет собакой. Кухня несёт теплотой. В ноги к Хёнджину бежит что-то большое и белое, с острой вытянутой мордой. Оно наровит обворовать его карманы, отобрать последние целлофановые пакетики и зализать руки до смерти. Она. Ласковая и устрашающая Аксиома. Хёнджин очень не привык к кому-то, кто достает только до его бёдер. Сначала он очень хочет запрыгнуть на люстру, но понимает, что это смешно, поэтому слушается собаку и подставляет железные ладони. Она не против привкусов. — как экскурсия? — это интересуется Чан, пока Хван замечает, что людей стало больше. Щекастых и глазастых. — зашибись, — он криво зубоскалится, воображая, что сейчас это он белый взрыв, а не Ксима. — так ты ж этот, — щекастый часто моргает, застыв с вытянутой рукой, — сосед мой. — не помню таких, — досадно, немножко с иронией разводит руками. — а, пардон... ты падал на меня в электричке. — почему именно это! — теперь-то вспоминается его улётное, на взгляд всех, имя. Хан Джисон — зубастый проныра, прожорливый бард и просто чёткий тип. Стильно, но не богато одевается и сейчас коллекционирует свои части тела на парне слева: все присутствующие пока что умещаются за кухонный стол. Информация как-то странно скользит по вискам. Хёнджин перестал видеть и различать лица людей уже как целый год, потому что это стало пустым занятием. Старался только не потерять имена и очертания учеников, а на большее нужды не было. Большим остался один единственный Феликс. — что за день.. — вздыхает Джин. — пиздец, — добавляет Чанбин. — а я Минхо, — хмыкает глазастый и больше ничего не говорит. Отстранённый и какой-то животноподобный. Хёнджин фантазирует себе импровизационный поединок в причудковатости между Феликсом и, наверное... всеми здесь. Даже пушистой Аксиомой: она заглатывает грушевый дюшес, который ей втихаря льёт из бутылки Чонин. Не по глупости, собака сама просит. Уж поверьте — её глаза говорят куда больше, чем что-либо во вселенной. Все берут руки в ноги, усиленно тащат кормёжку и что-то попить, подушки, фонарики, ошейник и плетущееся, как измученный раб непрожитое детство. То, что конфетное, то, что складывалось книжками и мультиками, то, что с друзьями. Запоздало и уныло. Бан Чан хрустит хлопьями (за ним подъедает Чанбин, за Чанбином Ксима), руководит бригадой перемещения мебели по холлу. В углу сидит Джисон и ободряюще щёлкает выключателем китайского торшера. Все усаживаются в произвольном хаосе, но довольные и голодные до зрелищ. И на ужин сегодня мирные бытовые события с дрожащими руками оператора (вот уж не весть кто им оказался) и фоновм шумом на дессерт. Печенье, подушечные перья, чужие макушки. Феликс — пугливый монстр — смотрел это всё давно, но сотню раз, устраивается рядом с малюсеньким Чонином (обязательно прячет его самого в своих больших-небольших руках), и постоянно оглядывается на Хёнджина. Поджимает губы. В конце концов опускается затылком на коленку и зверски сопит. Мир мирно замер. Каждый для себя что-то тихонько поглощает, но согласованно молчит и смотрит. На экране мелькают лица и чёрно-белые наряды. Красиво. Символично. Давно и забыто. Никто не смеет даже подумать об этом в настоящем времени. Неприемлемо и не нужно. Когда запись кончается, мир воинственно отмирает, и, например, уже можно шваркнуть кого-нибудь подушкой. Опять щёлкает торшер, опять хрустят зубы . Не шевелится только непривычный Хёнджин: боится прогадать. Феликс, понимает и улыбается, тоже лежит, сохраняя солидарность. Потом включается вторая. Чан с хмурой улыбкой (и такое бывает) исчез, и искать его сейчас было бы смертельно опасно. Тут уже можно хихикать и пинаться. Маленький взрослый жонглирует мягкими кубиками с цифрами и родительский зал взрывается. Ну... просто взрывается. Феликс постоянно беззвучно подкалывает брата и вошкается. Хван из интереса попробовал вспомнить, каким ребёнком был он, но решил, что лучше будет оставить всё как есть. Неприкосновенным. А вот третью вставить никто не решался. Между собой играли в гляделки. Пришёл смелый Бан Чан и окончил перекиды друг на друга. Экран зашипел, зашуршал и всё-таки начал что-то вырисовывать. Хёнджин по большей мере следил за реакцией братьев. Ни один из них не поменялся. Они будто окаменели. Потом он присмотрелся внимательнее. Щёлкнул пальцем по коленке Феликса, и тот разморозился. Задрожал, как струны. Хван заметил, что все косятся друг на друга. Двигаться опасно. Но на середине записи Феликс встаёт и подобно роботу шагает в сторону кухни. — я пойду чайник поставлю.. все чай будут? — он мял свои ладошки, и Хёнджин на расстоянии чувствовал, какие они влажные и холодные. Обычно он таких ужасно сторонится, а феликсовы хочется пощупать. Бан Чан кивнул за всех и натужно вздохнул: он будет держаться до победного, до спокойного сна каждого видимого и невидимого обитателя дома и до ванной комнаты, до отцовских или хенджиновых сигарет. Оттуда послышался взрывной кашель, даже лающий такой, но жуткий, до мурашек громкий. Это, почему-то, так испугало Хёнджина, но при том только его, что он поднялся и тоже ушел, буркнув себе под нос отговорку. Никто ничего не сказал в след, а нелюдимый Хван не знал, стоит ли касаться Чана сейчас. Такого никогда раньше не было. Чудовище опиралось о стол. Грудь его вздымалась и опадала, плечи дрожали и сам он скрывался, как мог. Чайник гудел, бурлил, мешал. — Ликси, — неловко позвал и аккуратно подошёл сзади, смешивая внутри себя беспомощность и желание. Но Ликси не отзывался. Он старался сдерживать гортанные рёвы, мелко-мелко дрожал и мечтал сейчас только о сладком твороге. О том, чтобы Хёнджин потерял сознание и остался на несколько минут безмозглой куклой, может. — Феликс, чайник уже вскипел. Мальчик засуетился. Обжёгся о горячий металл и досадно отдёрнул руку. — прости пожалуйста, что не дал поплакать. Я испугался, — Хван — взрослый и глупый, неуклюжий, потому что иногда не справляется со своими ногами, с сахарной душой и не имеющий ни капельки умения правильно привязываться. Да даже жить! А Феликс — маленький и слабый, но такой устрашающий, каких ещё сыскать нужно. Хёнджин разводит руки, как это обычно делал Бан Чан и ручной монстр устраивается поуютнее, рвано дышит и молится про себя. — Джинни... — срывающийся вздох. — знаешь, я так обожаю бабочек и сахарную вату! А она слишком сладкая. Мне её нельзя. И тебя мне было нельзя, сахарно-ватный Хёнджин. Я же... Так случайно привёл вас всех сюда. Но тогда... Уже больше не будет желудей и мармеладных динозавров! — не будет, — просто и неожиданно согласился сахарно-ватный Хёнджин. Кажется его только что окунули в стакан с водой. Их обоих. — как и моей музыки на радио. Ни динозавров, ни композиций, ни тебя и ни меня — да всех нас заменить нельзя, но нас не будет. Останутся только.. — рыбы. — откуда ты про них узнал? — я видел аквариум. У тебя не получилось его спрятать. Я одолжил одну. — оставь себе, — а про себя подумал — « моё маленькое чудовище». Никто не стал привередничать и просить другой чай, хотя это больше было похоже на обычный кипяток: Феликс рассеяно повозил пакетиками заварки и выкинул их. Как понял Хёнджин — все оставались и скоро должны были лечь спать. Он видел, как Джисон (самый громкий, но самый большой фанат сладкого сна) уже сопел под торшером. Минхо вздыхал, косясь на него. — хочу его пнуть, но тогда не будет тихо, — досадно признался он мимо проходящему Хёнджину. Тот учтиво кивнул и отправился на поиски Чана. В холле его не было. Нашёлся друг совсем даже не дома, а на веранде. Он терпеливо выкуривал дешевые сигареты, потом переходил на что-то со вкусом, кашлял (не так страшно, конечно, как Феликс). И в упор не замечал одноклассника, пока Хван не попросил сигарету. — что-то я рассклеился, — шмыгнул Бан Чан. Он очень хмурый и по-отцовски возбуждающий на слёзы: когда плачет мужчина обычно болит голова и рвётся сердце. И он плакал. Беззвучно так, пуская скупую слезинку. — да нет. Помолчали. — смертельно больной ребёнок — большой стресс для матери. Она была слишком чувствительной, прямо как Феликс. Я скучаю по отцу. Но в тот день кажется умерла вся семья и слегла в могилу вместе с матерью. На нервной почве у старика отказали ноги, он совсем очерствел и ушел в отставку от всего мира. Крис утопился в работе и домашнем быту, а маленький Феликс, ну... остался таким, какой он есть. — прости и спасибо за то, что и меня вытащил... не хотел садиться тебе на шею, — он потушил сигарету и пульнул её куда-то во влажную траву. — ты мой друг, — просто ответил Чан и бессловно скрылся в доме. Хёнджин свято думал о австралийских братишках и шёл обратно. Не уверен, что хотел бы сегодня остаться. Как-то много свалилось ему на душу и осознание. Он всё ещё побаивался Феликса. А в холле уже царил Морфей, беспорядочно раздавая кому-то сны, а кому-то кошмары. Хван тихонечко усмехнулся: он не сомневался в том, что он бы получил кошмар. Споткнувшись о маленькую фигурку, наверное того розового Чонина, он понял, что тут не все. В темноте не получалось различать, но Феликс совсем не чувствовался. Заночевал он на подоконнике в обнимку с какой-то подушкой, а проснулся уже с головой монстра на коленях. Хёнджин видел, что он не спал. — я разбудил тебя? — виновато поинтересовался юноша. — а ты только лёг? — парировал второй. — таскался на чердак, чтобы никому не мешать. Я играл. — и как успехи? — я в творческом поиске, — Феликс грустно потерся щекой о джинсовую ткань, сел и опять начал что-то грызть. Так было всегда: после коротких переговоров он начинал либо что-то есть, либо усердно стараться сыграть произведение. И то, и другое получалось хорошо. «Пальцы морозит» — вот так жаловался Феликс, списывая всё на погоду, а не на неотработанную технику арпеджио. И Хёнджин вздыхал, продолжая ему верить. Догрыз (это оказалась сосачка) и опять приуныл.

***

Вагончик спокойно шатался, а рука замученного Хвана сжималась на полупустой пачке всё сильнее. Его прошибало на привычку. Но в другой руке была короткопалая ладошка Феликса, и его отпускало. «Музыкальный кризис — это беда» — заумно поучал Хёнджин, наслаждаясь абсолютным вниманием от ученика. Две гитары стояли около феликсовых ног, и обещали упасть, если не поправлять гриф каждое лишнее качание. Сам Феликс так и не смог заснуть: маялся то на руках Хвана, то на чердаке, а порой и вообще будил кого-нибудь из ребят ради чаепитий (кроме Джисона, потому что он бы потом уже не уснул). — ты вкусно пахнешь, и меня клонит в сон, — признался мальчик, опускаясь виском на плечо второго. Хёнджин чувствовал его волосы на своей щеке и мелко и артистично пытался от них увернуться — вдруг выползет ещё один паук. — спи, до полей ещё полчаса. Не меньше. И Феликс послушно отрубился. Также тихо, как и его эго. А Хёнджин пусто маячил глазами по видам за окном и думал о своей маме. Мама была просто как сосед или сожитель, и максимум, что она делала для маленького сына, это зарабатывала и готовила. Она выступала против его серьёзной занятости музыкой. «Не проживёшь, сожрут с потрахами. Денег не заработаешь, или зачем я тебя растила?» Так много возомнила о себе... Ведь это отец занимался духовным воспитанием. Заложил черты характера, музыкальный вкус, научил играть на гитаре... Направил. Пожалуй, Феликс хотя бы чуть-чуть был счастлив. Но сравнивать себя с ним Хёнджину было почему-то очень не приятно. Когда они приехали и вагон раскрыл пасти, монстр сонно покачивался вместо поезда, почти упал со ступенек. Они спрыгнули с высокого порожка бетонной станции и побрели по песку вперёд. Справа и слева было привычно, поэтому скучно, но Феликса пшенные поля полностью разбудили. Он был очарован, срывал колосья, оббирал их и принимался за новые. Гитары тащил Хёнджин. Легче становилось от седой макушки и маленькой рыбёшки за пазухой юноши: вот Немо задорно подмигивает из-под громосткого свитера. Было облачно, но Феликс по-прежнему сиял. Щёки трещали от ядерных взрывов кислого порошка, голова от смысла существования, а кузнечики — в кустах. Они напрасно привлекли внимание. Феликс тут же полез их искать. Это уже было примерно в перелеске меж пшенным и подсолнечным полем. До ромашек ещё где-то километр, до длинноногих кузнечиков — рука. Один сидит на плече. Феликс посадил. Он ещё ближе. — когда я был маленьким, я налавливал их, и они по десять штук сидели у меня в кулаке. А когда отпускал, то все руки были в чем-то коричневом, — деловито рассказывал ничем не нагруженный юноша и пытался погладить усики насекомого. — гадость какая! — Хван поспешил убрать с себя кузнечика, но тот опередил его: прыгнул рыбе в пасть. Феликс захихикал. — у меня же рубашка белая! — а тебя никто и не просил как на свидание выряжаться. Тут Хёнджин всякий стыд потерял. — а если я для тебя? Феликс густо покраснел, забрал свою гитару и убежал вперёд. Порошок рвал щёки и сердце. Тут всё по-прежнему: ромашки качают белыми головками, дорога пылится, но солнце сегодня оставило их наедине, освободив от своей компании. Сигареты, небось, уже разложись в карманной могилке. Чудовище аккуратно пробиралось через цветы, на ходу пыталось задохнуться в их запахе и набрать охапку. У него это получилось, а потом весь этот гербарий оказался в хвановом чехле. — у меня не звучат закрытые аккорды, хоть убей и распили меня! — Феликс раскладывался среди самых низеньких цветочков, как ему показалось, подтягивал струны и злился. — тогда обо мне напишут в газете: первый человек, обнаруживший эльфа. — угх! — кажется он правда злился. Струны мрачно дребезжали, пальцы дёргались, и он начал напоминать маленького Хёнджина. Такую же пубертатную занозу-психичку. Он отбросил инструмент. Благо стойкая осока смягчила удар. Феликс заёрзал на месте. Ноги чесались от травы. Щёки приятно тянуло. Внезапно где-то на костяшках пальцев оказалась малюсенькая божья коровка. Феликс, что секунду назад ощетинился, как голодный Бан Чан волк, сейчас любопытно рассматривал пятнистую. Она резво перебирала лапками по его руке. Мальчик вздохнул. Загрустил. — а раньше я находил гусениц. Сезон прошёл. — правда? Я ещё видел бабочек.. — я тоже. Я не успел понять, какая была последней... Но ромашки ещё цвели. Отцветали. И на эти тоже нашлась маленькая капустница. Феликс чуть не взвизгнул, когда увидел её. Красавица опустилась на цветок и стала заниматься своими делами. Юноша тихонько подполз к ней сзади, подставил руку, и та отчего-то не улетела, а села ему на ноготь. Хёнджин в изумлении раскрыл рот. Феликс скалился во все зубы. Хван испугался, что он сейчас её съест. Два прирученных небожителя. — последняя. Августовская. Он вяло поднёс руку к лицу Хёнджина, и бабочка пересела ему на нос. Потопталась, расправила крылья, и наверняка хотела пойти и исследовать лицо получше, но её опередили. Феликс робко целовал подбородок, длительно задерживаясь на одном участке. На него получалось смотреть сверху-вниз, и когда капустница решила не портить идиллию и исчезла, Хёнджин слегка наклонился. Чёлка полезла на глаза, но смотреть было страшно — зрачки бы вероятно треснули под таким давлением. Они поцеловались. Хван совсем забыл, что до Феликса у него тоже была жизнь, и решил, что вот он — тот самый первый поцелуй во всей его красе. Без страсти но с самыми чистыми человеческими побуждениями. Чудовище редко дышало, и его плечи приходилось сжимать покрепче, чтобы привести в чувства. "Я тут, Феликс, дыши, дыши!" И задерживаться тут было уже бесполезно. Ясное дело, что гитары поросли лозами и забылись, бабочка улетела, и смотреть друг на друга было.. странно. А говорить ничего и не было нужно. Нужно было сглотнуть кислую слюну, взяться за руки и направиться обратно. Полупустая сигаретная пачка исказилась в кулачных мучениях на земле.

***

Теперь у Хёнджина появилось третье место переживания ночи. Он мелькал там очень часто, и к счастью, не один. Там гуляло белое собакообразное облако с ужасным именем, тикали часы-кукушка и молчал проигрыватель. Живых слышно не было. Почему, ломал голову Хёнджин. Почему мне слышен один только Феликс? Джисон ведь в разы громче него, Чанбин так шумно ест, а сердитый Минхо... Но это не единственное, что его мучило. Близилась осень. Он очень терпеливо старался не реветь меж уроками в туалете и не выкуривать по сотне на час. Осознание приходило теперь каждую ночь: смертельно-морозными клыками и когтями дробило рёбра, рвало органы, заставляло выплевывать, что оставалось в целости, топиться в чём попало, а потом отступало под утро. Будто ничего и не случилось. Будто никто никогда не умрёт. Программа Феликса состояла из желаемой композиции, шоколадного перекуса и частыми-кроткими поцелуями куда угодно. Он постоянно появлялся с гитарой. С орехами, конфетами, листьями и дубовыми усачами в волосах. Хёнджин не отступал от своих принципов и оставлял жуков на улице, на что Феликс реагировал смутно. Чаще всего он вздыхал, усаживался на ковёр и с лицом усердного ученика принимался разглядывать хвостатые нотки. А Хван просто всё забыл. — я подарю тебе пояс из собачьей шерсти, — без малейшего намёка на шутку выстрелил словами в Криса Хан. Это где-то под октябрь, и теперь монстр порыжел, как деревья, но не облысел. Хёнджин поинтересовался насчёт его цвета: ежесезонная ли это традиция? Да, ответил гордый Феликс. — и что, прям на каждое время года — свой цвет? Самостоятельно красишься? — видишь это? — Чонин роскошно указал на свою голову, отлипая от Тетриса. Он сидел в кресле-качалке и поддерживал стёб Джисона. Чан был весело хмур, ходил с большой поварюшкой, грозился и грозил. Джисон, Чонин и Хёнджин откармливались у него без особого прогресса, но все были счастливы. — это всё Феликс. Он в таких делах — варик! Смотри как хорошо прокрашено, и волосы до сих пор мягкие! Не понятно, чем именно он хвастался, пока пытался ткнуть розовой макушкой Хёнджину в лицо. Феликс потеплел, заулыбался и сгрёб друга в объятия, чтобы никто не дай бог не покалечился. Чонин в последнее время вёл себя пассивно-агрессивно по отношению к Джину, постоянно вглядывался и по-животному косился. Монстр смеялся и говорил, что он немного ревнует. Хван удивился: получается все знают? Знают, кивал Феликс, но Чонин тебе доверяет не до конца (Чонин трепетно предан Феликсу). Приглядывается. Потому что с ним была связана история. Малюсенький и побитый мальчик таился за горкой на детской площадке, когда к нему подошёл кто-то похожий на него. Почему ты плачешь? Мне говорят, что я похож на девочку. А мне просто нравится выглядеть красиво! За что меня бьют?! Я правда ненормальный? Люди ненормальные. Вот они тебя и бьют. И меня бы били, но, пожалуй, один удар, и убили бы. А ещё у меня есть Крис. А я буду у тебя. Они взялись за руки и отправились дружить. Они правда, так похожи. Только Феликс грубо-нежный, а Чонин — нежно-грубый. Но оба однородные. Две цветные макушки торчали под подбородком Хёнджина. Глазели. Верно-доверно; по-лисьи. Чонин сдался. Плюнул, мол, не его дело. Но всё равно продолжил обниматься. Для успокоения. Бан Чан перестал игнорировать, и уже сопротивлялся. Джисон — в рваном и полосатом, зубоскалится и экипируется в большие наушники, нарочно качает головой в такт, барабанит пальцами (разноцветно фантазирует) и отказывается от солянки. Хаос! Пиршество решено провести в зале (не потому, что кухня слишком маленькая!). Солёные огурцы приятно хрустят на зубах, Хёнджин спешно сметает всё, что ему положили на стол. Все шумно хлюпают бульоном, хрустят луком и рвут хлеб. Феликсу положили немного. Он почти не питается, за исключением всего сладкого, мучного и с воздухом или медикаментами в составе. Потом начали готовиться и готовить комнату к празднованию. За кухню естественно отвечал Чан, потому что он являлся единственным, кто её не сжёг бы. Джисон полетел на чердак за новогодними игрушками и украшениями, потому что «сделаем двойной праздник, братишка-Феликс оценит». Потому что братишка-Феликс не доживёт, и это уже все выучили наизусть ровно с того момента, как его увидели. Но плачет только Хёнджин. Не так, как все; где-то внутри, замест лёгких чудовища кровоточат его собственные, через край льётся желудочный сок, а вино мимо рта. Чонин малевал поздравительный плакат, как самый младший, ну, знаете? пока Феликс осыпал всё что надо и не надо блестящим и шелестящим. Тучным облаком, спустилась Ксима (она правда была серой, никто не взялся за её мытьё в этот раз) и преудачно наследила гуашью от двери до стола. Пушистая помощница исчезла почти сразу, но её визит означал, что кто-то за ними следи́т. А Джисон разбросал мишуру под предлогом что это современный вариант творчества и скрылся вместе с собакой. Хёнджин помогал Феликсу с тем, что можно было подвесить куда повыше. Весной, на месте ярких лент, развешанных по крыльям люстры, мог оказаться он. Но вместо объятий смерти он принимает полуживые лапы одомашненного чудовища, и с трудом пытается найти между ними отличия. Правда — из окна торчала голова Чанбина и настойчиво, и шёпотом требовала сейчас же к ней явиться. За его тихоокеанскими плечами прятались живые и праздничные: Джисон зажимал Ксиме пасть, чтобы она не гавкнула лишнего. Улыбался. Что-то знает. Хван любопытно приблизился к створкам. В руки вручили красивенькую лакированную коробку с красной ленточкой и велели спрятать под диван-раскладушку. — только не тряси, или я тебе потом руки раздроблю. Эта хреновина нам всем по шею обошлась, Чан у-у-у как удивится! — горячо объяснял громила. — а ты не скидывался, — съязвил сменивший Хана Минхо, грозно искривляясь. — и из зарплаты у меня просто так две трети осталось. Подарок — под диван, грехи — под диафрагму. И всё на потом. Крис возвращается с кухни стремительно и с тарелками, колко отдаёт приказы и вздыхает. Не нравится ему всё это. Он считает, что праздновать его день рождения — пустая трата времени. У них итак подобные застолья чуть ли не каждый обед, а тут что особенного... Лишний час у плиты и день уговоров до этого. Но всё же он соглашается. Улыбается, когда все шумно рассаживаются и изображают изваяния "я-тут-не-при-чём". А потом кто-нибудь неожиданно достает подарок из под дивана (коробку обязательно помял ногой ворчащий больше всех Чанбин), и Чан удивлён, и Чан радуется. Правда радуется! Распаковывает свою камеру и сверкает. Требует собраться в кучку для снимка "по поводу", жмёт кнопку. — а, чёрт, это видео... — все смеются, но съемка не прекращается. Бан Чан оставляет камеру на краю стола, и видно всех. Кола разлита. Холл трещит краской на стенах от возгласов и собачьего лая. Ксима гордо лизнула именинника в лоб. «Благословила на счастье» — пояснил Феликс и заел мандарином. Прям целым. Потом топот, танцы... Больше похоже на праздник пенсионеров. И время идёт. Тик-так, тик-так. Феликс исчезает, и Хёнджин знает, куда идти, потому что он как обычно находится на чердаке. Обязательно с пауком. Красными щеками и гитарой за спиной. Безбожный монстр, но святой. Они возвращаются вместе, ручка под ручку, как старички с долголетним браком позади. Феликс мелко-мелко дрожит, и напоминает листья в его голове при первой встрече. И прошло всего-то четыре месяца. Хёнджин откашливается, привлекая внимание, почётно возлагает руку на плечо ученика и произносит: — он долго и упорно упражнялся, чтобы окрасить этот вечер песней! Поприветствуем, — кивает, улыбается, гордится. Аплодирует, и народ подхватывает инициативу. Не думал Хёнджин, что будет сидеть здесь. Смотреть на дрожащие больше струн пальцы, вслушиваться в глубокий и не смелый голос... Тихонько рваться внутри на части. Малюсенькие. Невесомые. Он спас меня. Его не спасти. И праздник удается на славу. Позже к мальчику присоединились профессионалы-преподователи — Хёнджин с Сынмином, и холл развернулся в сцену для сольного концерта. На новенькой камере — клёвенькая и памятная запись, все сытые и счастливые, те, что бродячие, уже исчезли и у Хвана нет Паркинсоны.

***

Феликс пережил тот примерный срок, который ему давал врач. Джин перестал трястись, глотать слёзы и переехал в дом Бан Чана. Да, именно его, потому что старого отца они решили поручить дому пристарелых. С учётом того, что они будут навещать его, и не как обузу! Ведь с людьми, которые знают своё дело ему будет лучше. Всем будет лучше. Его убьёт мёртвое тело сына. Сам Хван тоже успел познакомиться со стариком. Представился близким другом, и полуживой пенсионер слабо улыбнулся. «Позаботься о них. Об австралийских братьях». И Хёнджин стал жить, как обычный человек. С удовольствием бегал из дома до школы, не ворчал на учеников и честно работал, сломя голову нёсся на электричку и каждый (без исключений) раз мялся перед дверью в страхе. Ходили слухи, что он сошел с ума. Чокнулся. Ударился головой. Подхватил заразу. Сбрендил! Подменили! Странный! А он робко стучал, и сердце правда падало, когда её открывали. Малюсенький Феликс. Монстр отпирал, бледно улыбался и подлетал в хенджиновых руках. Смеялся даже. Теперь он больше был похож на призрака. С хэллоуина, и без конфет. Носил что-то мешковатое и тёплое, имел при себе упаковочку бумажных салфеток и в случае чего — отворачивался. Они обнимались, таскались друг за другом по дому, кормились и болтали о всём земном и вселенском. Хёнджин — про дым, а Ликс — про Твикс. Их посиделки охватывали чердак и подоконники, где грызлось что-то сладкое, где градом лились слёзы и ютились пустые слова о будущем. И что? И пусть. Крис приходил позже (Хван почётно получил право называть друга австралийским именем, как домашний). Феликс рвал горло больше, ел меньше и почти не выходил из дома. Максимум ноги размять до продуктового за ручку с кем-нибудь из ребят. Скучал, правда. Гитару не бросил, но боролся с ней весьма вяло и неохотно. Что уж тут говорить... Хёнджин очень старался облегчить его скуку. Он занял смены Минхо и Сынмина, и теперь Ксима гостевала у них чаще. Один раз притащил какого-то кота, съездил в другой город за попкорном со вкусом Орео и постоянно улыбался. Хёнджин ночевал в пещере Феликса, почти что под его кроватью(не волнуйтесь, Чанбина обнять не забыл), на полу. Засыпалось после симфонии кашля, если ещё и бонусом не идёт мокрота, сгустки крови или лёгкие. И впрямь ужас. Он смотрел в потолок и старался не мечтать: мысли резали кинжально и беспощадно, пускали яд и травили. На потолке клеились звёзды. Немножко светились в темноте. Однажды пошёл снег. Феликса вывели на веранду, но перед этим провели ритуал. Укутали его во всё тёплое, пуховое-меховое и толстое, что только было в доме и усадили на стул. Хван привалился рядом на табуретку, созерцая белые точки. Они такие скучные — медленно спускались в сахарные кучки. Но всё же привлекали полуживого юношу. Хёнджин загрёб ему немножко и дал пощупать со своей ладони. Показалось даже, что его щёки стали румянее. — снег, Джинни. — снег, Ликси. Съесть не дам. Он захихикал. Схватился за сухую руку и уселся, носом нырнув в шарф. Прищурился. Они сидели и смотрели. Так неподвижно и бессмысленно смотрели на то, как идёт снег и кроет землю. Феликс тихонько покашливал. Времени не существовало. И букашки подъедали глазницы. — спасибо, что играть научил. Он тихонечко бухыкнул...

..и уснул.