Если хотите тепла

ночью придет сновиденьями вещими тот кто полюбит все твои трещины может мужчина а может быть женщина та что полюбит все твои трещины могут сначала казаться зловещими те кто полюбят все твои трещины сможешь однажды оставить все вещи там где полюбят все твои трещины это не шутка тебе не мерещится кто-то полюбит все твои трещины может с утра а может лишь к вечеру кто-то полюбит все твои трещины (с)

— Тут есть кольцо, — сказал Чу Ваньнин и не зажмурился. Вообще, кажется, получилось что-то вроде «тутестькольцо», но кто из нас тут больше (уже) не девственник, пусть первым бросит камень в «профессора всех дохуя учебных дел» (нет, Мо Вэйюй). Во-первых, никакого не профессора, а пока ещё только доцента. Во-вторых, его обязательно должны были уволить не далее как в следующий понедельник, а на самом деле — три с половиной месяца назад, когда, вернее, «за которые» доцент кафедры биоинженерии Чу-лаоши, вот это вот все тридцатидвухлетнее, уважаемое, сияющее и прочая, и прочая… Умудрился так низко пасть. То есть, в-третьих, три с половиной месяца назад студент первого курса Мо Вэйюй сказал про него «профессор всех дохуя учебных дел», а потом повернулся и ничуть не смутился, не осекся, не перестал улыбаться зрачками, зубами и ямочками на щеках — правая чуть ниже левой. Правая рука не ведает, что творит левая, но Чу Ваньнин его даже не… не пригласил на комиссию по этике (ректор Сюэ утверждал, что проводит её в кабинете под названием «Аааа»). Доцент кафедры биоинженерии Чу Ваньнин с достоинством обошёл кучку из первокурсных и глупых (и красивых… тьфу, ямочки ещё эти) студентов, чтобы встать за кафедру из яблоневого (наверное) дерева. Под этим-то деревом все и… Мо Вэйюй наверняка был в каком-то родстве с поленом, и не потому что недостаточно, кхм, обучаемым, а потому что каждый чертов раз, когда он открывал рот (и показывал какие-то слишком острые и белые как для человека и студента клыки), вокруг начинали летает искры. Вокруг них двоих, и это ощущалось доцентом кафедры биоинженерии как ужасающий (поражающий) воображение, ректора, пантеон биоинженерных богов и этическую комиссию непрофессионализм, а потом все стало ещё хуже. Чу Ваньнин обнаружил себя в непристойном положении рук и общем расположении членов, то есть члена, то есть он трогал себя, зажмурив глаза так сильно, аж под веками расползались не обычные темные круги, а ямочки — правая чуть ниже левой, правое яичко чуть ниже левого, это нормально, это — анатомически обусловлено, это… Этого ещё не хватало! Ну, чтобы кончить, в смысле, как оказалось, доценту кафедры биоинженерии стало постылым механически дергать себя за член в надежде, что когда-нибудь его глупому телу и не менее глупому (несмотря на все эти публикации в уважаемых журналах и патенты на изобретения) мозгу надоест… надоест вызывать возбуждение, которое никому не интересно, не нужно и не… «Чу-лаоши, вот мне интересно, — сказал ему Мо Вэйюй два с половиной месяца назад после одной из самых любимых лекций доцента одной там известной всему университету кафедры, на которой (на лекции) Чу Ваньнин, обычно, позволял себе отойти от строгого и последовательного изложения фактов, и рисовал… то есть чертил… то есть демонстрировал особенно удачные из наработок коллег (и своих, но только в случае, если почему-то не удавалось подобрать другого иллюстративного материала), — вот мне интересно, а вы едите вообще?». Чу Ваньнин тогда осекся и замолчал. Оказывается, пока он вкладывал разумное, вечное, биоинженерное в этого не лишенного некоторой потенциальной… (красивого, нет, то есть, этическая комиссия, кабинет «Ааа»), то есть студента, этот самый студент думал о каких-то совершенно не подобающих вещах. (Например о том, Чу-лаоши, что засовывать в себя палец, представляя на своем загривке эти белые острые клычки, совершенно не подобающая во всех отношениях… вещь). Два с половиной месяца назад Чу Ваньнин позорно сбежал. Потому что он старый, старый и некрасивый тридцатидвухлетний человек, который не имеет никакого права… Потому что он не профессор, но все-таки доцент, и дело не в этической комиссии, а в том, какими жесткими могут казаться чужие руки на плечах, как тяжело и стыдно проталкивать по пищеводу куда-то вниз, на дно памяти, колючий комок «самый наш одаренный… воспитанник… поверьте, мальчик далеко пойдёт… он такой старательный», и в том, что поломанные так давно и надежно никому не нужны, и что поломанным этим никто — никто, даже такой красивый и со сладким османтусовым печеньем в контейнере — не нужен, и что… Два с половиной месяца назад студент Мо Вэйюй оказался человеком с самым дурным нравом, совершенно не поддающимся никакому исправлению. Он приносил печенье. Сладкое до степени антиматерии (если бы у антиматерии была степень по сладкости… сладости… Чу Ваньнин, несомненно, получил бы ее первой и первым в истории, по крайней мере, так утверждал его стоматолог). И такое же нежное, рассыпчатое, хрустящее, из тысячи невесомых слоев, заканчивающееся так до обидного быстро и незаметно. Он улыбался. Вот этими своими проклятыми (красивыми) ямочками — правая чуть ниже левой. Он был выше на пол головы, нет, на голову, нет, Чу Ваньнин решительно отказывался давать поблажку мозгу и телу, представляя его крупные ладони, возможности, полномочия… Это было неправильно, что он улыбался и приносил печенье в контейнере-лягушке. Зелёной и глупо-пластмассовой, с нарисованными совершенно не анатомически и невозможно вообще глупыми ямочками, и чертова лягушка совершенно точно подмигивала Чу Ваньнину, и это совершенно точно следовало пре-кра-тить, потому что… Потому что Мо Вэйюй сказал ему месяц назад «Чу-лаоши… Чу Ваньнин, ты… блядь, каждый раз, когда ты встаёшь за эту блядскую кафедру, я думаю, как охуенно будет отодрать тебя прямо за ней». И это он сказал не… улыбаясь, ямочки притаились на его щеках тихо-тихо, совсем как сердце доцента кафедры биоинженерии, и поэтому у них… получилось. В первый раз. Первый раз Чу Ваньнина, когда он действительно хотел… Ну, чтобы «отодрать», конечно. И неудобно, больно вжимаясь грудью в жесткий край, и нелепо упираясь слишком высоко задранным коленом, и чтобы рубашка скаталась до лопаток таким стыдным жгутом. Первый раз с человеком, которого он хотел. Первый раз, которого он, разумеется, не заслуживал, но все равно почему-то получил, милостью пантеона биоинженерных богов и самого красивого человека с самыми большими и горячими ладонями, и тем большим и горячим, которое обжигало его сердце даже через презерватив, а если не так возвышенно, то на чужом члене Чу Ваньнин в этот (этот первый) раз был вознесён если не на седьмые небеса, то на кафедру из благородной яблони, и ему было больно, жарко и очень-очень незаслуженно-хорошо. Месяц назад Чу Ваньнин переступил с ноги на ногу, чтобы понять, может ли он по-прежнему пользоваться ногами, опустил рубашечный жгут на полагающееся место, машинально (бесполезно) пригладил пальцами мятые полы и запихнул их под ремень брюк, собрал рассыпавшиеся волосы в хвост и пододвинул кафедру в несколько более темный прямоугольник на полу. Месяц назад Чу Ваньнин убедился, что его трусов достаточно, чтобы стереть с благородной яблони свою сперму, а в брюках на голое тело возвращаться домой не то чтобы не… Жить было можно. Мо Вэйюй хозяйственно спрятал полный презерватив в пустой контейнер-лягушку-с-ямочками, потянулся зачем-то ещё к Чу Ваньнину, когда они едва не столкнулись на выходе из аудитории (ректор Сюэ был принципиально против камер в них), но это было уж точно совершенно неуместным и ненужным — доценту кафедры биоинженерии тридцать два года. Чу-лаоши отлично научился справляться с собой. Без одного дня месяц назад Чу-лаоши не справился с собой и заплакал. Вообще-то он не плакал, ну, сначала — это Мо Вэйюй принёс ему печенье («Я его… контейнер… помыл с содой… и каким-то новомодным средством, стащил у тетушки, не переживай!») и мало того, что издевался, так ещё и потянулся — опять — чтобы сделать что-то своими белыми клычками и ямочками у него на лице. Вот этого Чу Ваньнин уже не выдержал и попытался ударить в ответ. Он тоже человек, ему тоже может быть больно! Бить Мо Вэйюя носом в подбородок оказалось очень больно. До искр из глаз и крови из носа. «Да что с тобой.., — сказал Мо Вэйюй и попытался поймать кровь ладонями, чтобы она не запачкала рубашку доцента одной там кафедры, —… кот… ты так на кота одного похож, это просто пиздец какой-то, ну вот, теперь ещё и пла… чешь, то есть, я знаю, это рефлекс, носослезный канал, ветви этого нерва там, перестань так сверкать на меня гла…зами, подожди, давай запрокинем, вот так, ничего, я много раз… и ломал тоже, все хорошо, все хорошо». Все было совсем не хорошо. Две недели назад Мо Жань принёс ему коробочку — чёрную и… с ошейником внутри. И тогда Чу Ваньнин сказал, что никогда это не наденет, потому что это странно, мерзко, неправильно, он старый, тридцатидвухлетний, этическая комиссия (что? можно подумать, он собирался пригласить ректора Сюэ на выездное заседание в свою спальню), и что ему не… «Гав». Мо Жань улыбнулся всеми зубами и ямочками, повторил это идиотское «гав» и убрал коробочку на полку. На этой полке теперь лежали его трусы с хаски (ужасные… ужасные трусы), сборник цитат «самых популярных китайских императоров», упаковки от одноразовых палочек и зарядка мобильного телефона. Все было совсем хорошо, пока вчера Чу Ваньнин не обнаружил… ладно, возможно, он действительно несколько раз брал нечестивую вещь в руки. Возможно, он проводил кончиками пальцев сперва по плотной чёрной коже, по твёрдой металлической застежке, а потом по коже на горле, которая предательски покрывалась мурашками. Возможно, он смотрел на себя в зеркало чуть дольше обычных нескольких секунд, представляя, как знак принадлежности и… нужности перечеркнёт его шею, пока там, за его спиной кто-то такой незаслуженно красивый и тёплый будет шумно дышать и трогать его зубами, пальцами, стыдно и почему-то все равно так сладко и хорошо тереться членом о его бедра, вынуждая прогнуться в пояснице и раздвинуть бедра… Возможно. Возможно, у ошейника действительно было это чертово кольцо. Колечко из металла. — И ты хочешь… поводок? — спросил Мо Жань как-то очень подозрительно… счастливым голосом. И полез — пальцами полез прямо к полоске плотной чёрной коже, прямо к горлу полез, проверить, не туго ли, и ещё погладить, и губами быстро и летуче подразнил губы, но целовать не стал — заурчал и спустился туда же, на многострадальную (нет, Ваньнин, скорее много… как не стыдно… оргазменную) шею, чтобы прикусить, лизнуть, повторить и коленом настойчиво между коленей, жадно, как будто ему тоже всегда было мало и так нужно… так нужен этот доцент кафедры биоинженерии, прямо вот весь — некрасивый, старый, неумелый недевственник, который всерьёз спрашивал, возможно ли убить тридцатидвухлетнего мужчину членом. Успешно переживший уже довольно… много встреч с членом («признаем_ся, не самым среднестатистическим и заурядным», — без какого-либо стыда шептал Мо Жань ему на ухо между раундами) тридцатидвухлетний мужчина хотел цепочку. То есть вместо поводка — цепочку. Такую же металлическую и блестящую, как колечко, и чтобы она строго и предупредительно звенела, натягиваясь в чужом большом кулаке (который тридцатидвухлетний мужчина тоже очень хотел… то есть внутрь… то есть… этическая комиссия), чтобы ложилась вторым кругом по его шее, оставляя красные следы-отпечатки, чтобы опускалась и неритмично вздрагивала на его животе, пока чужой член будет снова пытаться уби…ть. Но сказать вслух ещё и это было, разумеется, выше его сил. Наверное. Пока что. Поэтому Чу Ваньнин наконец-то зажмурился и спрятался затылком в подушку, чтобы разрешить себе выдохнуть с такой силой, с какой он не выдыхал ни после экзаменов — своих или своих студентов, ни после этической комиссии, ни-ког-да. Безумству храбрых поем мы о белых острых клычках на горле. О том, как тепло и совсем не стыдно… не так, как по-плохому «стыдно», когда чёрная кожаная полоска обнимает горло плотно и хорошо, когда лягушка-контейнер перекочевывает с полки с трусами-хаски на кухонную и Мо Жань целует его в щеку горькими кофейными губами, пока досыпает в кружку самого Чу Ваньнина ровно отмеренное количество зефирок-маршмеллоу (стоматолог Чу Ваньнина утверждает, что кто-то наконец внял рекомендациям, а кто-то утверждает, что «чистить зубы после отсоса это тренировка силы воли… в первую очередь моей, потому что с ментоловой пастой я точно продержусь ещё дольше…»). А ещё о том, что Мо Жань приносит и поводок — тонкий, кожаный, гибкий и похожий на лозу, и цепочку. Такую металлическую и блестящую, прохладную, но так быстро согревающуюся от дыхания, от того, что ей можно — нужно — задевать соски, проводить по рёбрам, по животу, по головке напряжённого члена, можно натягивать в кулаке, заставляя выламываться в лопатках, послушно и быстро насаживаться бёдрами «как самому послушному котику» и как «самой течной сучке» тоже, потому что так стыдно и так хорошо, когда кто-то большой, надёжный и тёплый за твоей спиной говорит тебе эти грязные и смущающие вещи, доставая (членом) до сердца. Потому что он не оставит тебя — жалкого, тридцатидвухлетнего, мужчину, котика, сучку, холодного, жесткого, податливого, смущенного, уязвимого, не выносящего острой еды, зато не обращающего внимания на острые предметы, с порезами и ожогами на кончиках пальцев, с глупыми и стыдными, слабыми мыслями в голове, с нуждой и жаждой любви, внимания, тепла, намотанных на кулак волос и торопливой ебли почти насухую до ноющих и трясущихся коленей, с разрушенным удовольствием, тяжелой металлической пробкой и унизительным приказом носить в себе сперму и смазку до следующего перерыва между лекциями, а ещё ленивых поцелуев по утрам, когда никуда не нужно (спешить), и третьего, четвёртого подряд оргазма с хлюпающими внутри четырьмя пальцами, а может их давно уже больше четырёх, а может его трахают так медленно и сладко примерно бесконечную вечность и никому из этической комиссии нет никакого дела… — Золотце, — Мо Жань снимает с него ошейник, наклоняется и проводит языком по наверняка оставшемуся красному следу (завтра утром Чу Ваньнин придёт на лекции в свитере с самым высоким горлом), от чего его тело снова предательски (пусть и бессильно, вымотанно) вздрагивает всё — от влажных от пота волос до поджавшихся пальцев на ногах, — я тут подумал… На ошейник нужна гравировка. Чтобы… «собственность этого достопочтенного Мо, лапы не тянуть», а? Ай! — Слишком длинно. Просто «Чу Фэй» звучит гораздо лучше.