love me love me love me love me (I'm the one)

В чем он твердо был уверен ещё с детского сада, так это что ему нахер никто не нужен. Другие пусть ссутся кипятком и ищут друг у друга метки, а от него, пожалуйста, отъебитесь. Столь же вежливо он просит отъебаться мамашу, сильвупле, мадам, ибо она вусмерть заколебала его расспросами, и батю тоже, и оба комплекта бабушек-дедушек, и соседей. Дебилоида Дэку. У того периодически всплывают розовые кружочки на щеках, и он страшно этому радуется, потому что идиот. На кончиках пальцев его тоже ярко горят розовые точки, и во сне к нему приходит какая-то девочка. Дальше Бакуго не слушает, потому что это невыносимо и вообще никак ему не интересно. Ему десять, и он планирует стать героем, а вот это вот ваше все соулмейты всякие, мистика, одни сны на двоих оставьте себе. Ему десять, и он твердо знает, что с ним такой херни не случится, просто потому что он это он. И ему нормально.

***

Ничего такого ему не снится, ни девочки, ни мальчики, ни прочая поебень. Днём он прилежно учится, вечером тренит свой квирк на заднем дворе, распугивая голубей и кошек. Учитель тоже велит им заниматься оценками, а не ерундой. Все ж иногда он кидает вороватые взгляды на руки Дэку, и раз от раза кружочки его на месте. — Это больно? — Вырывается у него. Дэку поднимает на него свои оленячьи глазищи. — Вовсе нет! — Придурок скатывается в свое обычное бормотание на сто страниц, почему связь не может приносить боль, почему вообще это происходит, и Бакуго отворачивается. Не больно, ну и жаль. Он уверен, что Дэку не заслуживает своего соулмейта, хотя, скорее всего, там такая же лохушка под стать. С самим Бакуго подобного не случится, он знает. Не может случиться. Потому что связь не приносит боль, а Бакуго продвигается вперёд лишь через нее. Он не верит Дэку. Больше на него он не смотрит.

***

В двенадцать до него доходит, что это вообще-то не просто так, а охереть какая ответственность, поэтому нахер надо ещё раз. Он приходит домой со школы и обнаруживает батю в состоянии полного ахуя. Он держится за шею, где у него метка. — Митсуки, — тихо роняет он себе в усы. Через три секунды начинает звонить его телефон, и мать по ту сторону орет, что слегка попала под машину на переходе и едет в больничку. Отец тут же пулей вылетает из хаты в домашних тапках, даже ключи не взяв. Бакуго навсегда запоминает его лицо в момент, когда сработала его внутренняя сигнализация на мать, и думает, что таких спектаклей ему точно не нужно. — Ебанько, — вслух бурчит он за ужином, когда мамка прискакивает на костылях и хвалится, как четенько вломила одним костылем в жбан водиле-торопыге. Батя одной рукой молится, что она в порядке, другой держит ее за плечи и помогает сесть. — Чё сказал? — Моментально зыркает на него ведьма. Бакуго бычится в ответ. — Ничё! — Это ты так мать покалеченную встречаешь? А если б я померла? Бессовестный! Батя вздыхает, тайком тянет лыбу. На шее у него метка в виде россыпи капель, и иногда Бакуго вообще не вдупляет, почему они соулмейты, но это лишь сильнее пугает его. Перспектива навечно застрять во сне с кем-нибудь неприятным типа его мамаши. И потом никуда не денешься, разве что кожу с себя снять. Бате каким-то чудом повезло, и с ним она себя так не ведёт. И ещё Бакуго знает, что не все дети рождаются у пары соулмейтов как он. На таких детей ему самому больно смотреть.

***

Один из таких бедолаг живёт с ним по соседству. Он буллит Дэку нещадно, хоть их матери дружат, хоть Дэку на самом деле ни в чем не виноват. Проще вздёрнуться, чем признаться в этом, поэтому Бакуго не признается. У Дэку нет отца, поэтому на площадке за него никто не вступается. Бакуго почему-то охватывает невероятная злость при виде кружочков его соулмейта. Даже у ебучего Дэку кто-то есть. Но Бакуго это не надо. Он плюет в раздражении и разрывается снарядом на придурка в надежде, что от испуга метки его всосутся обратно. Этого не происходит. — Каччан, что я тебе сделал? — Ноет утырок, вытирая кровь с носа. Бакуго звереет окончательно, когда красное перекрывает розовый. — Родился. Страх, в больших глазах его только страх. Он вновь заносит кулак, Дэку вновь закрывается. Кружочки его никуда не исчезают, даже если ебнуть ему со всей силы.

***

Мамка отчитывает его за то, что он подрался со своим другом. Он справедливо замечает, что друзей у него нет и никогда не было. И вообще они ему не нужны. Как и соулмейт. Она замолкает враз, услышав это, но не пытается его переубедить. Вместо тысячи слов они с отцом собираются и идут к Мидориям извиняться и падать в догэдза, а он не считает себя виноватым. Казанки его сбиты в мясо о Дэкину рожу, херачил его так, что чуть веснушки его не послетали. А дурацкие метки на месте. Кто и когда придумал, что раз они живут рядом и в один садик ходили, то их можно называть друзьями, для него загадка. В школе он демонстративно игнорит Дэку и лишь фыркает при виде его бинтов. Каждому свое. Бакуго по-прежнему ничего не надо.

***

Это тяжело — быть всегда везде самым лучшим. Ему четырнадцать, и он уже самый высокий, самый быстрый, самый сильный в классе. Готов разнести ебла всем в школе и даже не запыхаться. Параллельно раздувается его эго, но он этого не замечает. Где-то далеко позади остаются его одноклассники, и он привыкает быть один. Иногда до него доносятся обрывки разговоров. Цубаса говорит, что ему повезло с квирком, а Тесаки уверяет, что он непременно попадет в UA. Бакуго и сам это знает. Дальше они начинают трепаться про свои метки, и что у большинства в классе уже есть, и что одна девочка с б-класса уже встретила своего соулмейта, и прочую такую херню, которую Бакуго обычно не слушает. Он замечает, что к нему никто даже не подходит с расспросами, и то есть правильно. Он уверен, что в мире кроме него полно таких же сильных и независимых про-героев, которые не жопа и не таблетка, чтоб у них была вторая половина. Как будто нормальному человеку не достаточно самого себя. С этим Бакуго взбирается на парту и бегло окидывает свои владения. До самого горизонта никого нет достойнее него. Он готов вдолбить это в голову любому, кто встанет на его пути, и пока Дэку пыхтит над своими тетрадками и чё-то там вякает про свое жалкое желание попасть в UA, Бакуго видит цель и идёт к ней. И его не надо спасать, ибо в спасении нуждаются лишь слабаки. Он готов отгрызть протянутую ему руку, и зубы его клацают в миллиметре до. Дэку вновь испуганно шугается в тень.

***

Ему снятся взрывы повсюду. Он перемещается в родной стихии, как рыба в воде, и кожа его твердая что камень, и от нее отлетают искры. Он хлопает в ладони, чтоб родить залп ещё более сильный, но внезапно раздается звонкий лязг, будто руки его стали из стали. Он просыпается резко, толкая кроватью тумбу, и от этого с нее падает будильник. Вот откуда был этот звук. Вовсе не из его сна. В душе он никогда не смотрит в зеркало, потому что твердо знает, что у него не будет меток, а если что-то там и надумает вылезти, он выдавит это или прижжет на корню. Такие мысли чутка успокаивают его. Он начищает зубы со всей накопившейся в нем яростью и выкидывает ещё одну щётку. И у него не бомбит. Это так, остаточное напряжение после вчерашней трени. Даже у придурка Хашиги по запястьям пышно расцвели метки — какие-то цветы, травища. И радуется, идиот. Бакуго лишний раз убеждается, что с нормальными людьми такого не происходит. Не происходит и все, потому что любая зависимость это уязвимость, а уязвляться и зависеть Бакуго не готов даже через свой собственный труп, а ещё это слабость. Да, слабость, которую он не должен иметь. С этим он наконец смотрит в зеркало. У него пепельный блонд его матери и никаких тебе, сука, меток, как у отца на шее. И на запястьях тоже. И он сам себе тот самый.

***

В пятнадцать его бьёт по морде неотвратимый факт, что в мире, оказывается, есть люди лучше него во всем. Оценки у него топ, форма тоже гуд, но на подготовительные геройские курсы с ним ходят такие монстры, что ему честно не по себе. Дело даже не в квирках — как выясняется, всем рулит самоконтроль. И временами какая-то неведомая, неописуемая ебанина. В первом же тренировочном раунде его разносят две бабы. Ну, бабами их назвать сложно — одной тоже лет пятнадцать, другая вроде постарше. И они метят в Шикецу, не в UA, однако. И они соулмейты. Бакуго не спрашивает, просто тут трудно не догадаться. У них метки в одном стиле, у одной на щеке, у другой прям на ладони. Эта самая ладонь с выжженым глазом на тыльной стороне кастует в его сторону такой ураганище, что приходится держаться зубами за землю. Бакуго плюет песок, катится, встаёт и снова падает. Скалится на них. Вторая, с меткой циклона на щеке, может видеть его с любого угла площадки, это он уже понял. Не дурак. Любую его попытку атаки они пресекают с лету. Впервые он вкушает поражение и впервые сам поражен, как это работает на практике. Они двигаются слаженно, обходят его по периферии: глазастая подаёт подруге еле заметный знак, и та мгновенно реагирует. Бакуго не успевает понять, как и чем его сбивает с ног, но больше бесится от осознания, что бессилен против связи. Той самой, которую отрицал всю жизнь и от которой плевался, увидев, как батя целуется с матерью. Той самой, которой бахвалились одноклассники, и от которой на лице Дэку появлялась надежда. А ему вот всегда приходилось рассчитывать на самого себя. Он набирает полные кулаки песка, но даже в эпицентре его самого сильного взрыва его оппонентки защищают друг друга. Порывы ветра сбивают его пламя обратно. Они кричат друг другу сквозь это пламя, называют друг друга по имени, но Бакуго не слышит их. Уши заложило, да. И ладони в мясо из-за шквала с песком и камнями. И он больше не может детонировать. Он лежит в полном вакууме и молча смотрит, как над ним рука с глазом тянется к щеке с циклоном. Ложится на нее. Кажется, он все ж чутка подпалил обеих, однако сам получил пиздюлей несоизмеримо больше. Смотреть, как они обнимают друг друга, почему-то стыдно, но отвести взор он тоже не в силах. Вроде бы кто-то из них плачет, только он уже не видит кто, а потом не помнит. Все исчезает. Остаётся электрическое чувство, что мимо него прошла какая-то ебаная мистика. Он боится ее, но все ж заинтригован. Ему это по-прежнему не надо, но. Но как было бы здорово, если бы и у него был сильный партнёр. От таких слабых, недостойных его мыслей он махом просыпается, отвешивает себе леща, орет от боли, потому что раненые руки его все ещё забинтованы, а рожа покоцана об землю. Орет от злости, потому что просрал девчонкам. Просто лежит орет, потому что. Они зачем-то навещают его в палате, и его триггерит ещё сильнее. Впервые принятие того, что с ним такого никогда не случится, приносит боль.

***

Он клянется себе стать сильнее, и к шестнадцати руки его теряют всякую чувствительность. От частых детонаций кожа его сходит пластами, нарастает заново, розовая и нежная, потом каменеет, становится как на пятках. Он обматывается пищевой плёнкой, чтоб сильнее вспотеть, и тренит до упаду, потом встаёт и тренит ещё. Через неделю его ждёт UA. На вступительных он занял первое место, пусть и получил ноль за спасение. Вообще у него аллергия на слово «спасение». Он герой, а не спасатель. Спасают пусть лузеры вроде остальных, которые ничего не могут. А он будет таранить себе путь вперёд. И никакой партнёр ему для этого не нужен. У Олмайта, например, никого нет, а им весь мир восхищается. Поэтому Бакуго туже мотает пленку, сильнее стискивает зубы. Черная майка его уже мокрая насквозь, хоть выжимай, но он продолжает. Съебался подальше с дома на заброшенный песчаный карьер и взрывается. Местами от него песок уже в стекло поплавился. Он собирает стекляшки в кучу и разъебывает своим ховицером. Дэку встретил ее там, на вступительных. Это девчонка с такими же розовыми штуками на щеках и пальцах, и она умеет посылать все в космос. Такой себе квирк, если честно. Бакуго кривится. Куда сильнее его ушатала реакция Дэку — у того глаза были как блюдца и полное ахуя выражение. Как будто уже мысленно сыграл с ней свадьбу и родил троих. Это то похуй, должны же карлики как-то размножаться. Что калит невозможно, так то, что даже у него будет/есть вот то самое, что делили девчонки с Шикецу. Связь. Бакуго местами кажется, что он даже может видеть это. Как паутину в солнечный осенний день. В другие хер заметишь, а на свету проблескивает. У той розовой девчонки тоже то появляются, то исчезают молнии меж пальцев. И веснушки как у Дэку. Ясное дело, при их встрече все присутствующие чуть не попадали от умиления. И всем все ясно. Только Бакуго нихуя не ясно. И что с того то. А если она не тупая и не захочет Дэку в партнёры, что вот тогда делать. А если все ж тупая, то ее проблемы. А если все же нет, как от этого можно отказаться? От этого вообще отказываются? Где на метке кнопка отмены, блять. Вопросы, у него одни вопросы, а ответов нет. В смятении он случайно подрывает одну горячую стекляшку, и она разлетается на части у него в руке. Впервые за долгое время ему пиздец как больно. Он возвращается к матери весь в кровище и под ее мат и причитания решается спросить. — Это навсегда? Она замирает над ним с пинцетом наперевес. Осколки, которые уже вытащила, остывают в раковине, а сам он сидит за столом над полотенцем и кровоточит против воли. Боль возвращает его на землю. Мама не сразу понимает его, и тогда он кивком показывает на ее собственную метку. Там на сгибе локтя ее моток ниток и швейная иголочка, потому что батя модельер. Иногда Бакуго замечает, что нитка вдета в ушко, и это его смущает, потому что кринж и означает, что очередное их свидание прошло успешно. — Метка, что ли? Нет, с чего ты взял. Помнишь тетю Ритсуки? Ну так вот она развелась с тем козлом, и у нее пропала. Это не приговор, сынок. Судьба тоже иногда ошибается. С этим у него отлегает от жопы. Ведьма выдергивает самый большой осколок из ладони его, и он аж взвизгивает на стуле, тут же получает выговор за то, что шароебился и поранился. Она щедро поливает его антисептиком, и от этого боль становится невыносимой. Кровь идёт пузырями. Он орет даже не от этого, а от того, что судьба ошибается, и все можно исправить. А он не знал и боялся. Мать тянется щипнуть его за ухо, орет, чтоб он не орал, а то соседи опять в опеку пожалуются. Он враз замолкает, стоит ей озвучить совершенно идиотскую догадку. — Катсуки, у тебя что-то появилось? Ты поэтому себя ранил? Он резко мотает головой и сглатывает, вырывается из ее рук и не даёт забинтовать порез. Тут же по закону жанра на кухню прискакивает отец. У него тоже глаза больше линз очков и усы дыбом от ее слов. Ясное дело, он все слышал. Бакуго в темпе готовится тикать. — Сынок, это правда? — Нет у меня ничего! Кого слушаешь, дуру эту старую?! Они не верят, пока он не даёт внимательно осмотреть раны, и полвечера ему приходится доказывать, что это случайность и от стекла, а не сам себя, что тренил и слегка перестарался. Что у него действительно ничего нет. Они почему-то расстраиваются, это видно. Мать все ж накладывает ему повязку и велит больше не соваться на карьер. Отец сочувственно гладит его по плечу и вздыхает. Бакуго выбирает не уточнять, чего они оба так поникли. Он помнит тетю Ритсуки и козла, с которым она развелась. Если это действительно так, может, все не так страшно. Может, у той розовой девчонки есть шанс на нормальную жизнь без дебила. Бакуго смотрит на сгибы своих локтей, но везде он одинаково белый. И шея у него в песке и все. Выясняется, что мыться одной рукой очень неудобно.

***

К нему опять возвращаются дурацкие сны непонятно про что. То он катается на каком-то большом звере, то зверь катается на нем, то он не может пошевелиться в момент, когда надо, то остановиться на самом краю опасности. Он всегда знал, что пинается во сне, поэтому спит без одеяла, но тут на спинке кровати его начинают появляться царапины как от ножа, и он не понимает, как сделал их. По-любому они не сами возникли. Это ещё не самое плохое, потому что ему полных шестнадцать лет, и он до сих пор спит без одеяла. Но у него всю ночь ощущение, будто его обнимали. Это непонятно как и что и каким образом, и до него сквозь сон доносятся лишь обрывки слов и событий. И какие-то смутные чувства, будто он был в кольце рук и точно так же жался к тёплому телу в ответ. А он никогда никого не обнимал и ни к кому не жался. Родаков он быстро отвадил от нежностей, а никто другой в здравом уме и не стал бы к нему подходить. И все же. Однажды он просыпается за час до будильника под тихий звон, будто сталь ударилась о сталь, и понимает, что такие красные отметины на опухшей со сна роже бывают лишь у того, кто всю ночь продрых на груди партнёра. У его матери так бывает, если она уснет на отце перед теликом на диване. Полчаса он стоит под ледяным душем, и только тогда следы проходят. Он достаточно умён, чтоб сообразить, что это все неспроста, но и признаться хотя бы себе страшно. Он же ещё тогда договорился с собой, что ему не нужен партнёр, но по ночам подушка его мерно вздымается, будто дышит, и он откуда-то знает про царапины. Как сам их наставил. Буквально своими собственными руками. Чиркнул твердым пальцем по дереву и вот. Руки у него всегда были грубые, но такие, чтоб резали и дерево, и камень, и при этом могли держать так бережно… Это только Киришиме такое под силу. Впервые он думает об этом наяву. Сама мысль заставляет его поперхнуться и зажать рот ладонью, чтоб не заорать, потому что Киришима его новый одноклассник и один из тех людей, на которых он до сих пор не может смотреть прямо. Не то чтоб прям такой ослепительный — то есть да, башня его мелькает справа красным хаосом, но не в этом дело. У Киришимы акульи зубы клацают и сверкают на солнце, потому что он ежеминутно сушит их в улыбке, у Киришимы стальная хватка и удар двоечка что надо. И самый мягкий нрав, который только известен Бакуго. И ему хочется кричать со страху, потому что он клялся себе, что с ним этого никогда не произойдет. Но в школе Киришима несётся к нему с упорством локомотива и прыгает на него с верхней ступеньки. Закидывает руку ему на плечи и смеётся, рассказывая Каминари какую-то херню. Смех его идёт вибрацией по всему его телу и перекидывается на Бакуго, и у Бакуго тоже низкий гул по ребрам, у Бакуго отказывают колени, потому что он клялся себе и обещал, он тренил и превозмогал, привыкал быть один. Но наизусть знает этот смех и это ощущение быть прижатым к нему вплотную. Ему это снилось, ему это знакомо. Он почти знает, что за руки снятся ему в бесконечном объятии. Это страшно, но мамка ведь сказала ему, что на любую прихоть судьбы есть кнопка «fuck go back». Поэтому он силой воли заставляет колени гнуться, а ноги — идти нормально. Стряхивает Киришиму с себя и вырывается вперёд. У них математика через пять минут. И у него чувство, будто Киришима хочет взять его за руку, да присутствие Каминари мешает. Впервые Бакуго благодарен судьбе за Каминари Дэнки, потому что готов помереть во сне, а если б это ещё и наяву случилось, то. Он не знает, как и кому сказать, что по ночам свапается с ним квирком. Не знает, действительно ли это свап, или же у Киришимы в этой вселенной другой соулмейт, а Бакуго опять ошибается. Может, это и правда ошибка. Вон та же Ашидо подходит Киришиме куда лучше, однако на нее он не прыгает с лестницы. Не встречает ее с остановки каждое утро. Бакуго прибавляет шагу и обещает себе подумать об этом потом, как останется один. Бакуго оборачивается на свою голову, чтоб хоть раз в открытую выдержать его алый взгляд, но невовремя палит, что Киришима пялится на его зад. Киришима не оставляет ему шанса остаться одному.

***

Он не заговаривает об этом первым и всеми возможными способами старается протянуть время. Возвращается привычка не смотреть в зеркало в душе, да только в общаге душ у них общий, и то, чего он не увидит сам, ему с радостью подскажут другие. Ему одновременно хочется посмотреть на Киришиму голого в душе, и пиздец как страшно увидеть на нем метку. Чужую или свою. Без разницы. Он не заговаривает первым, но хочет знать хоть что-то. Киришима не заговаривает тоже, но и не отстаёт от него ни во сне, ни наяву. Бакуго понимает, что это была фатальная ошибка — вообще подпустить его. Но уже поздно. Ему уже не так страшно. Многие разы Киришима понятен и комфортен — например, на общей трене с б-классом, когда он весь покрывается острыми шипами и разносит противников вдвое крупнее одной левой. Или на физре чисто их классом, когда на игре в вышибалы он так искусно кооперируется со своей шайкой, что они на изи выносят команду, где, на минуточку, ебучий Тодороки. Ебучий Тодороки, как ранее выяснилось, тоже с малолетства покрыт какими-то вензелями, только чужие метки Бакуго уже интересуют мало. Потому что у него самого на груди под костюмом вылезла маленькая ящерка. И он совершенно не знает, что это за хуйня и что с ней делать. По правде говоря, что это за хуйня он знает. А вот что делать нет. Поэтому он вновь пускается в родные воды и подлетает на дыбах к до боли знакомой мишени. Только Дэку напару с соулмейтом обзавелся ещё и квирком, и теперь въебать ему не так просто. Почему-то путь ему преграждает Киришима, супертвердокаменный по шкале Мооса. И этот вид искреннего восторга в момент, когда Бакуго разрывается снарядом, сбивает самого Бакуго с толку. Киришима перестает быть понятным именно в этот самый миг. Нахуя он защитил собой Дэку. Тоже идиот, очевидно же. — Сугоооооой! — Орет он радостно, расквирковавшись после взрыва. Дым слегка развеивается, и вот это сверкающее выражение на его закопченном лице. Впервые в жизни Бакуго сталкивается с такой реакцией вместо страха. — Хули ты лезешь? Тебе ховицером уебать? — Да, пожалуйста! Киришима натурально раскрывает объятия в ответ на его агр. Вместе с Бакуго охуевают все рядом находящиеся, кто не успел съебаться в первую волну. — Каччан, может, не надо? — Как обычно заряжает нытик Дэку. Урарака, то есть косуля номер два, встревоженно зыркает на него с укрытия. Бакуго замечает, что только на него. Больше его это не злит. В конце концов, ее ж проблемы. — Каччан, надо! — Встревает Каминари. Бакуго вмиг срывается с места, но Киришима успевает закрыть собой и его. Где-то вдали рушатся части площадки, резонанс бьёт ему по ушам, а Киришиме хоть бы хны. — Ты адамантиевый, что ли, а?! — Йеп! Одну тычку он все ж пропускает, но и сам Бакуго получает по ебучке. Ящерка слегка царапает ему грудь своими коготками.

***

Другая сторона Киришимы пока пугает его до усрачки. В пепельной голове его не укладывается, как можно ебашиться в рукопашную до кровавых соплей, а потом просто помыться и прийти мирно делать домашку. Он зачем-то открывает ему раз за разом. Прошло столько времени, а этот контраст вырубает до сих пор. Нос у Киришимы красный от тычки, причесон как у эмобоя хоть после душа, хоть до, и это новое открытие, что родной цвет у него черный. И для Бакуго это открывается только благодаря виду сверху, когда он на кровати, а Киришима на полу. В общаге кровать его ещё не покоцаная, но он не уверен, что сможет уберечь спинку от рептильих когтей. Красная ящерица с груди его никуда не девается, как бы он ни пытался стереть ее в душе. Иногда она переползает под кожей его куда-нибудь под подмышку. Ему страшно, что однажды она высунется невовремя и спалит его. В раздевалке он переодевается самым первым и быстрее всех, строго лицом к кабинке и предварительно убедившись, что она все ещё на груди. Он готов клясться, что видел, как ехидно она высовывает язык. Рот у нее тоже полон острых зубов. — Ну и как это решать? — Бубнит Киришима с пола. У него там тяжёлый случай, называется «математический кретинизм». Бакуго отказывается помочь ему и натыкается на совершенно искреннее недоумение. Это вызывает у него улыбку, только он вовремя прикусывает себе щеки изнутри. У Киришимы глаза тоже какие-то рептильи, чистого красного цвета, как у динозавра, только вертикальных зрачков не хватает. Способность смотреть в лицо ему тоже новая, пришла после пары факапов и потаенного любопытства. Цвет глаз вроде настоящий. По крайней мере, на линзы не похоже. Бакуго не уточняет.

***

В общаге же он окончательно удостоверяется, что до Киришимы друзей у него не было. Он не может ничем иным объяснить, что Киришима один таскается к нему за всякой ерундой и ни капли не боится его кулаков. У него самого кулаки будь здоров. Только он редко сжимает их. В основном руки его расслабленные, свободные. Тоже грубые, да, но каким-то образом прикосновение получается мягкое. Бакуго не успевает отшатнуться. Нагнетается какое-то дежавю из сна. — Чё грабли тянешь? — У тебя нитка прилипла, дай уберу! Нитка, кстати, тоже красная. Бакуго даже знает, откуда она — угадайте кто купил самую дешёвую пижаму на рынке и натряс ниток по всей комнате. Комната, кстати, Бакугина. Он уже не уточняет, нахуя Киришима ежедневно тусуется в его мрачной пустой обители. Каким-то невзъебенно мистическим образом эта нефильтрованная Киришимина мягкость перестает так сильно пугать его. Становится знакомой. Безопасной. Он начинает ожидать ее. Она и правда знакома — Бакуго больше не сомневается, чьи это руки, потому что из снов они перешли в реал и частенько зависают на его плечах, а его тело откуда-то помнит все. И вот это вот сейчас, когда он убрал нитку с шеи. Киришима больше ничего не говорит, но Бакуго знает, что он знает. Что его точно так же мистически и невероятно тянет сюда. Что Бакуго боялся и был уверен, что с ним этого не произойдет, а сам практически добровольно вляпался и не в курсе, как разляпаться обратно. И стоит ли. Ничего смертельного не происходит. И всегда можно отмотать обратно, наверное, только Бакуго не хочет, чтоб как у тети Ритсуки. На семнадцатом году жизни к нему нисходит совершенно ебанутое желание. Всю жизнь ему никто не нужен был, потому что у него ничего не было, а теперь у него есть Киришима, и его руки, и его смех, и его лебединая верность, и ящерица, которая на самом деле мини-дракон. Теперь ему хочется принадлежать. С такого невероятного потрясения он только продолжает сидеть и пялиться на Киришиму в темноте. Не на его жопу, хотя тоже есть на что глянуть. В глаза ему. Это правда рептильи глаза, он видел во сне. Большой зверь, на котором он катался, оказался принцем драконов. Точно такой же ползает у Бакуго под черной майкой-алкашкой. Точно такой же сидит на постели его и убирает нитки, которые собственноручно натряс. Киришима не двигается, стоит ему потянуться и сделать вид. Ох уж эти нитки повсюду. Он начинает видеть ту самую, похожую на паутину осенью.

***

— Ну пожалуйста! — Да нахер иди. — Ты обещал! — Вот что ты доебался, а? — Пожалуйста-пожалуйста! Зачем-то он пообещал совместную ночёвку за четверку по инглишу на экзамене. Киришима каким-то чудом получил пять. Бакуго предполагает даже подкуп, хотя с Ямадой-сенсеем такое вряд ли бы прокатило. — И что мы будем делать? — Как что? Закажем пиццу и будем рассказывать истории! — Мы и так ее заказываем, и ты постоянно пиздишь! На момент Киришима затихает, а потом знакомое, привычное выражение его вспыхивает идеей, и это новый виток, к которому Бакуго, как ни странно, готов. Оказалось не так страшно. Как положить руку на раскалённую сковородку, только со своими руками он и не такое проделывал. — Расскажи ты в этот раз! — Да что тебе рассказать? — Не знаю! Следующие полчаса он на полном серьезе спорит с Киришимой, а потом вспоминает, что это ни к чему не ведёт, и соглашается на все. На пиццу, и на тупое аниме. И на ужастики. И да, так уж и быть, на ночёвку. Только надо принести футон и придумать, как объебать доебучего старосту. И на это у Киришимы находится козырь. — Я все придумал! — Он сверкает глазами. Бакуго охота сказать, что они один-в-один его чешуя из снов. — Я через балкон перелезу! — С футоном? — Да! — И пиццей? — Да! — Так ты ж ебнешься. — Пф, и что? Это правда, ему ничего не будет. Раз Бакуго собственными глазами видел, как он уебался с верхнего уровня на площадке гамма и только кратер после себя оставил. Может, в этом они похожи. Уже не так в глаза бросается разница. В итоге план-буран накрывается пиздой, ибо старосте приспичивает именно сегодня устроить генеральную уборку, и Бакуго и зол, и обрадован. Ему нечего рассказывать Киришиме. Он послушал бы сотый раз, откуда у него шрам на веке, и почему именно Малиновый бунтарь его любимый про. Но у него самого почти всю жизнь ничего не было, кроме злости двадцать четыре на семь. А теперь даже его бывшие одноклассники со средней школы отметили, что он изменился. Он тоже не знал, что в ответ на его злобу можно получить доброту. Доброта все ж припирается к нему среди ночи без пиццы, но с хотдогами, и вместо историй Бакуго спорит с ним, можно ли спустить матрас с кровати на пол, если они вот только что трижды отпидорасили полы во всех комнатах, и коридоры, и балконы, и стены, и все, блять. Как еноты. Или ящерицы. Бакуго с опозданием ловит свою в кулак. Она все равно слегка выползает на ключицу, и ему приходится глубже прятаться в одеяло. Киришима тоже заинтересованно сует нос. — Что там у тебя? — Ничего. Я, может, голый, а ты лезешь. — Нельзя спать голым! — Да с хуя ли? К счастью, появляется новая тема для спора. Бакуго не приходится ничего рассказывать.

***

На самом деле он много чего рассказал бы, только это не с ним было. Это какие-то его астральные копии засыпали у Киришимы на руках и сражались с его квирком. Катались на нем верхом в драконьем обличии. Травили байки под пиццу или что там обычно едят в таких случаях. Друзья. Партнёры. Соулмейты. Все, что раньше пугало Бакуго, а теперь вызывает ещё большую душевную боль, потому что впервые и потому что для него это Киришима. И нигде на крепком теле его он не видит ответной метки. Это странно для того, кто часто щеголяет с голым торсом и у кого она вообще есть. Если есть. Бакуго втихаря успокаивается тем, что не видел его ниже пояса. Сама мысль пиздецки смущает его, потому что до такой связи ни он, ни Киришима ещё не доросли, однако. Иногда ему хочется схватить Киришиму за штаны и дёрнуть со всех сил. Вот это будет номер. Он почти видит охуевшее лицо его. Такое простым розыгрышем не объяснить, но и поди спроси напрямую. Столько смелости он ещё не набрался. — Что? — Спрашивает Киришима. Этого достаточно, чтоб он очнулся, но недостаточно, чтоб отчаялся. — Что? — Ну ты смотришь так, что-то не так? — Ты в крошках весь, как свинья. — Да где? — В пизде. Поговорить опять не получается.

***

Он начинает замечать те же симптомы в Киришиминой комнате, когда решает, что совместной ночёвке быть. Слава небесам, ничего рассказывать не надо, обошлись ужастиками. У Киришимы боксёрская груша висит вся в подпалинах, будто он намеренно взрывал ее чередой коротких залпов с двух рук. И спинка кровати тоже в пятнах сажи. И обои кое-где. Бакуго не задает вопросов, потому что Киришима не задает. Киришима внаглую тырит пиццу с его половины и двигается на футоне ближе. — Куда? — Ну мне холодно, я что сделаю! — Оденься! — Я одетый! Бакуго охота сказать, что вот эти короткие шорты это нихуя не одетый, но куда с ним спорить, да и выглядит на его жопе рил заебись, пусть так. Вместо тысячи слов Бакуго стаскивает с его кровати плед и заворачивается в него сам, хотя ему не холодно. Это стратегическая уловка, чтоб Киришима подлез под край и увидел его ящерицу уже на плече. Киришима приваливается к нему сбоку и никуда не лезет. После ужастиков они сидят в тишине, но это, как ни странно, тоже комфортно.

***

Разговоры об этом все ещё напрягают его — теперь, когда с ним Киришима. Напрямую никто не говорит, однако нахуя вообще об этом разговаривать. Он вот не понимает и все тут. Это ставит его в безвыходное положение. — Каччан? Каччан, у тебя есть соулмейт? — Каминари осмеливается доебаться до него аккурат в момент перед каникулами, когда они просто всем классом чилят за плойкой перед теликом. Кажется, шум двадцати человек враз стихает. Бакуго замечает, что Киришима мельком пихает Каминари в бок. — Тебя ебать не должно, — просто отвечает он. На это даже Дэку давится своим что он там пьет из кружки, потому что Дэку один помнит, как он орал на весь садик и на всю школу, что ему никого не надо, и что только неполноценным нужны партнёры. Вообще-то каждый может изменить свое мнение. Дэку ничего не говорит и не смотрит на него. За это Бакуго благодарен. Вечером он садится на Киришимину кровать и впервые в жизни рассказывает сам о том, какие у него были отношения с Дэку. Киришима слушает молча. Даже это не отталкивает его. — Ты не виноват, — просто говорит он с пола. Глаза его слабо светятся в темноте, и это напоминает Бакуго историю о драконьем принце. Ее он тоже готов рассказать, но позже. — Но я причинял людям боль, — отвечает он. Это правда. Кроме его семьи больше всех пострадал Дэку, да, но его никто не держал. Киришиму тоже никто не держит. Киришима совершенно самостоятельно сидит у ног его и всё-таки держит его руку в своей. — Так тебе тоже было больно. Это в яблочко. Он моргает, но ему не помогает особо. — Вовсе нет. С хера бы. — Вовсе да. Я знаю. — Дохуя прям знаешь. Киришима улыбается с таким видом, будто рил дохуя знает. Что до Бакуго, он знает, что ничего не знает. И что впервые к нему кто-то настолько добр. И что он этого не заслуживает, что он действительно виноват, что бы ни говорил Киришима, и что Киришима слишком хороший для него. Даже как друг. Его первый настоящий друг, его единственный друг. Лучший. Самый близкий. Который знает даже такую боль и грязь. И все равно сидит с ним в темноте. Киришима не уходит, даже когда он пытается его выгнать, чтоб хотя б поплакать в одиночку. Киришима плачет с ним.

***

Все его почти семнадцать лет жизни почти обрываются враз в один день, когда у Ашидо проступает метка. Это железные кулаки стукаются друг о друга на плече ее. Это фирменное движение Киришимы. Это все знают. В один день общага класса а переворачивается вверх дном. — Красава! — Орет Каминари, с размаху ебнув ему по спине. Киришима, только что вернувшийся от родаков с Тиба, нихера не вдупляет и продолжает не вдуплять дальше, пока Сэро не объясняет ему. Лицо его вытягивается от удивления, а потом в негодовании. — Это не я! — Оправдывается он. Бакуго, до этого не смевший дыхнуть на диване, наконец начинает дышать. — Точно не я! — А кто? Там один-в-один как ты делаешь! — Да мало ли кто так делает? Это не я. Каминари и Сэро наваливаются на него с двух сторон и начинают допытываться, долбоебы. Бакуго мнет в кулаке подушку и слегка подпаливает ее. Наверняка эти двое не знают, что судьба может ошибиться. Тут Киришима встречается с ним взглядом. Там красной строкой горит «это не я». — Это не я, — повторяет он уже тише. — У меня уже есть соулмейт. От этого пацаны начинают орать громче и всей толпой, потому что к таким новостям и интригам никто не готовился, и на смелое Киришимино заявление сбегаются все. Девчонки в том числе. Ашидо в полной растерянности. Бакуго впервые за год снова больно на кого-то смотреть. Он вспоминает девочек из Шикецу, которые отпиздили его как ребенка на подготовительных. — Это не я? — Столь же тихо повторяет она. Киришима мягко, но твердо качает головой. — Извини. — Тогда кто у тебя, Киришима-кун? — Вопрошает Яойорозу. Уж на нее Бакуго надеялся, что хватит такта хотя б не при всех, однако. Вопрос слишком животрепещущий. Ашидо еле сдерживается, чтоб не заплакать, это видно, а от слез ее ковер точно проест пятнами кислоты. Поэтому она в темпе покидает общий зал, остальные девчонки за ней. Парни окружают Киришиму и начинают требовать показать метку, и тут Бакуго решает действовать. Прорываться в одно рыло из оцепления сложно, он знает, он там был. Киришима из всей толпы смотрит на него одного, как всегда смотрел. Это не он, вернее, не она, Бакуго знает. Хуй знает, где у него метка, у него все не слава богу. Но там не Ашидо. Бакуго уверен. Бакуго подлетает на одной руке и протягивает вторую Киришиме. Киришима цепляется за него обеими.

***

— Ты охуел? — Клянусь, это не я у нее! — А кто? — Да не знаю я! Может, это флэш-тату вообще. — Внатуре? Киришима дышит тяжело, потому что они бежали три квартала и добежали до парка, как будто за ними кто-то гнался. Как будто они кому-то нужны. Если честно, Бакуго в шоках, как так эффектно и красиво получилось съебаться вместе с ним. Как-то само. Как он впервые взял протянутую руку в Камино. Это была Киришимина рука. Киришима все ещё держится за него, за своего спасителя. Вот теперь надо поговорить, Бакуго чует, только это кульминация и самое ссыкотное для него. Он вообще ничего такого не планировал. Но это правда не он у Ашидо, потому что он Бакугина красная ящерица на груди, которая дракон. Это точно он. Он даже моргает так же — то левым глазом, то правым. И высовывает язык. У него он не раздвоенный и не очень длинный, а обычный человеческий, розовый, блестящий. И на нем метка в виде Бакугиной гранаты. Один-в-один те, которые у него вместо наручей. И она детонирует и вновь собирается по частям. Как сам Бакуго. Значит, в этот раз судьба ошиблась не с ним. — Нихуя себе, — чистосердечно признается он. Киришима пытается сказать что-то с открытым ртом, но для этого ему нужен язык, а Бакуго ловит его за челюсть и тянет к себе, чтоб посмотреть поближе. Такое флэш-тату не сделать. Вот где она была. А он уж рил хотел штаны с него тянуть. Киришима закрывает рот. Зубы у него вблизи ещё более криповые, но теперь Бакуго понимает, что не акульи, а тоже как у дракона. Для ящерицы самое время выглянуть наружу. — Я ж говорю, — говорит Киришима. Что он там говорит, Бакуго уже слабо понимает. Рука его все ещё на Киришиминой щеке, только просто лежит, как у тех девочек, которые были партнёрами. Бакуго не в курсе, просто партнёрами или прям то самое глубокое и интимное, до чего они с Киришимой пока не доросли. Если дорастут. Это же просто метка, она ни к чему не обязывает. Может, это вообще пранк судьбы. Киришима тоже протягивает руку и кладет аккурат на грудь ему, где рвется и мечется маленький дракон, гладит его через одежду. На пранк похоже мало. Больше на саму судьбу. — Это ты, — шепчет Киришима. Бакуго кивает в ответ. — И это ты. Он делает новое обещание самому себе, раз уж объебался единожды, и то самое с ним всё-таки случилось. Киришима соглашается показать ещё раз. Поди за его зубищами разгляди. Он признается, что сам лишь недавно увидел ее. — Хуй я тебя кому отдам, — заранее предупреждает Бакуго. Киришима только смеётся. — Как будто я отдамся. — Во так и ходи с языком наружу, все равно пиздишь без умолку. — Вообще-то это неудобно! — Твои проблемы. Ему достаточно самого себя, он это знает. Он сильный, и независимый, и вообще самый лучший в мире, и все про-герои охуеют и будут завидовать, когда он выпустится и начнет работать официально. И всю жизнь ему никого не надо было, потому что сам был никому не нужен. А теперь ему почти семнадцать, и Киришима держит его за руку средь бела дня. Теперь он хочет быть с Киришимой. Впервые это не страшно. Кринжово, да, но вроде норм. И ещё придется объясняться со всеми, но пошли они нахуй, ещё объясняться перед ними. Он решает дать судьбе шанс. До общаги они возвращаются за руку. Киришима высовывает язык.