Свиньи

Все мои игрушки, мама, Разметало Ураганом. Нету больше сказки, мама.

Мартин Джойс был не из тех романтичных юнцов, что воспевают войну. В 23 года он закончил учёбу и пошёл добровольцем туда, куда звал его профессиональный долг. Он знал, что будет трудно, но жизнь в окопах больно ударила по голове и вышибла из него остатки юношеского романтизма. Он мог вынести грязь, трупный запах, крыс, вид ранений разной степени тяжести — к этому его готовили. Но насмешек выносить не мог. Не мог терпеть постоянных напоминаний о том, что его родственники, может, сидят в окопе на другой стороне. Ему дали прозвище «наш английский доктор», и ни один солдат не мог удержаться от сомнений в его профессиональных качествах. И только ленивый не обвинил его в трусости, когда он попросил о переводе в другой полк. Да какой же он англичанин? Его дед приехал в Германию ещё молодым и привёз с собой красавицу-цыганку из Франции. И зажили они на этой благодатной земле, постепенно совсем слившись с местным обществом. Так какой же он англичанин? Требование Мартина о переводе удовлетворили, так как готовилось наступление на Амьен. Артиллерии нужны были не только хорошие бойцы, но и хорошие врачи. Мартин твёрдо решил положить конец насмешкам и впервые поставил новую подпись – Мартин Бауэр. Первое, что пришло в голову. Назваться фамилией матери показалось логичным. Мария Бауэр, твёрдая и непоколебимая, как Германия, готовая с мечом в руках стоять на страже того, что ей дорого. Ей не удалось сделать карьеру в мире искусства, осталось только выйти замуж. Она выбрала безвольного, равнодушного и слабохарактерного Александра Джойса. Потому что он боготворил её за то, что было для него непостижимо. Потому что он никогда не загонит её на кухню и не запретит рисовать. Теперь Мартин тоже будет твердым и никому не позволит над собой смеяться. Мартин полюбил Францию. Сам не понял, как это случилось. Кажется, он слушал пластинку, которую кто-то принёс из города. Волонтёрша из госпиталя, бывшая когда-то артисткой кабаре, сказала, что Мартин красив, и его надо снять в кино. Мартин влюбился в кино и во Францию. У неё душа женщины, но в этой мягкости скрыта особенная сила. Францию непросто поставить на колени. Её можно завоевать, но нельзя поработить. На подходе к Амьену, в церкви, разместили госпиталь. Здесь служил Марсель Эра, изгнанный из амьенского собора за то, что призывал людей сложить оружие, человек образованный, но не кичащийся своим умом. Человек удивительно сильный при всей своей мягкости. Мартин уже перестал удивляться тому, как эти качества сочетаются у французов. Это должно быть в крови. - А это вы уничтожили, отступая в первый раз, - спокойно сказал отец Эра, окинув взглядом развалины домиков, бывших когда-то, наверное, очень милыми. Этот пейзаж мог бы быть романтически милым, если был бы разрушен временем, а ней войной. В его голосе не было даже тени сомнения в том, что и в этот раз германская армия тоже отступит. Отец Эра понимал немецкий, но никогда не позволял себе произнести ни одного немецкого слова. Как бы показывая, что немцы здесь гости, притом далеко не самые желанные. Но священник этот не брезговал говорить с Мартином по-английски. И они вели очень интересные беседы, пока с обеих сторон к многострадальному городу подтягивались всё новые силы. - Многие считают, что война как-то связана с религией, но я не придерживаюсь такого мнения, оно в корне неверно. На войне люди уповают ни что угодно. На удачу, на ярость, на смерть, на то что считают патриотизмом в тот момент. Но только не на Господа нашего. На войне люди расстаются с истиной верой и впадают в ложную. Мартин понимал. Он расстался с верой ещё в начале войны. И отец Эра ни разу не упрекнул его за это. - Мы не агнцы Божии в этой кровавой бойне, доктор Бауэр, - говорил отец, - Мы свиньи. Мы идём на закланье, и другие свиньи поедают нас. Мартина пробирала дрожь от таких проповедей, и он понимал, за что отца Эра изгнали из амьенского собора. Но эти слова позволяли ему хоть немного отвлечься от будней военного врача. Среди этой серости, перемешанной с ужасом, он увидел Елену. А раньше не обращал на неё внимания. Он увидел, как она стирает бинты во дворе церкви, окутанная сиянием летнего солнца. В крови и грязи, посреди войны, она казалась прекрасной, как дева-воительница из древнего эпоса. Елена ловила его взгляды и стала приходить к нему сама. Они пытались создать иную реальность, жизнь, которой у них не было, нет, и не будет. Как сказочные герои, цеплялись за эту иллюзию, лишь бы только не видеть кошмара вокруг и внутри себя. - На войне мы ценим то, что в иные времена сочли бы отвратительным, - говорил отец Эра, - На войне нет места любви и праведности. Мы используем друг друга, чтобы преодолеть страх одиночества. Все мы. И Мартин, как всегда, знал, о чём он. Под грохот орудий он прижимал к себе Елену и думал том, что, если они переживут всё это, то тут же разойдутся в разные стороны. Со скандалом или без. Неважно. Их связывает только война и страх, а значит, нет у них никакого будущего. И нет им успокоения. Как и предсказывал отец Эра, их вышвырнули из Амьена. И осталось позади большое и прекрасное сердце Франции, до которого они теперь уже не дойдут. «И слава Богу», - думал Мартин Бауэр, которому пришлось сворачивать госпиталь стихийно. Не брали только необходимое, а хватали то, что под руку подвернётся. Вражеская армия в двух шагах. В церкви, где всегда было так тихо, внезапно заиграла «Марсельеза», и эти звуки оглушили Мартина. Он растерялся окончательно. Куда теперь? Он чувствовал, что дома ждёт разруха и хаос. А может, и голод. Лошади тянули в гору гигантские орудия, падали, и солдаты впрягались вместо них, потому что лошадей больше не было. А кто вытянет Германию из пропасти и не упадёт при этом? Этот вопрос преследовал Мартина Бауэра. Не отвлекали ни его повседневные обязанности, ни Елена. Не так-то просто перестать думать об этом. И Мартин Бауэр ненавидел войну всей душой. Во Франции Мартин полюбил осень. Он видел осень в средневековых городах, которым она была так к лицу. Эта прекрасная меланхолия, готика, размышления в пути, музыка на улицах. А теперь – жизнь в окопах, трупы, крысы, болезни, которые уносили больше жизней, чем ранения. Болезнь унесла Елену, но он ничего не почувствовал. Она жалась к нему, когда было особенно страшно. А ему хотелось, чтобы её не было. Просто не было. Чтобы никто не мешал ему делать его работу и размышлять в одиночестве. И вот, её не стало. Потом была Катарина, Ольга и кто-то ещё. Они говорили, что у него красивое лицо, а ему было всё равно. Были американцы, которые подло подсуетились в самом конце, чтобы урвать себе кусок славы. Они подарили Мартину осколок в плечо и украли мечту его детства — стать хирургом. Всем хотелось оторвать что-то от и так истерзанной Германии. Мартин выздоравливал быстро, хоть крепким здоровьем никогда не отличался. Он ассистировал на операциях, пока не падал от усталости. Бросал тяжелораненых, потому что не было лекарств и нечем было кормить. Стрелял в больных лошадей, потому что у молоденьких солдат рука не поднималась. А ему было всё равно. А потом война закончилась. Когда Мартин Бауэр ползком тащился домой, его встречала разруха и «революционная ситуация». А ведь в самом начале, отправляясь на фронт, он представлял, что вернётся героем. Страна поблагодарит его за подвиг, друзья и родители встретят его с радостью, и вместе они забудут войну, как нелепый кошмарный сон. Реальность снова ударила по голове. Так больно, что сложно было просто так оправиться. Кошмарный сон Мартина только начинался. Его карьера разрушена, так и не начавшись, его лучший друг погиб на восточном фронте. Мир словно перевернулся. Ему захотелось тоже… не вернуться с войны. Пока Мартин плёлся через всю страну, до него одна за другой беспощадно доходили вести о том, как, где и когда погибли его друзья. Он прибыл в Нюрнберг, словно побитый голодный пёс. Любимый город юности походил на него самого. Понял, что не умеет ничего, кроме ставшей бесполезной для него профессии. Мыкался в поисках неизвестно чего. Наконец, попросил у родителей денег. Поменял документы, получив официально фамилию Бауэр. Пытался найти новых друзей, которые не дали бы ему скатиться по наклонной. Пропил все деньги с лётчиками, которых едва знал. Снова попросил у родителей, зная, что они наверняка берут в долг ради него. Мартин чувствовал себя никчёмным и ничтожным на фоне чего-то глобального, что намечалось в его стране. Новые друзья тащили его в пивные, на улицы, и вот уже Нюрнберг окончательно перестал быть безумно прекрасным городом с душой менестреля, а походил больше на орущего «революционера». Снова пропил все деньги, снова попросил у родителей и захотел провалиться сквозь землю. Он категорически не хотел возвращаться, хоть родители и умоляли его об этом. Снял комнату в доме мечты его юности, под крышей, а мечта снова рассыпалась и обернулась реальностью с невыводимой сыростью, вонью, клопами и крысами. Что случилось? Мартин разучился чувствовать душу городов. Во всём на свете он отныне видел только изнанку. Совсем немного времени прошло с тех пор, как он мечтал жить в этом доме вместе с лучшим другом. Он открыл бы частную практику на первом этаже, а у Клауса была бы студия под крышей. Они ведь были так счастливы тогда. Но Клауса больше нет. А если бы и был... Его лучший друг был коммунистом, и если раньше это не было проблемой, то сейчас в коммунистов ему хотелось плевать. Потому что прежнего Мартина тоже уже не было. На их место пришли совсем другие люди. И на это печально смотреть только сначала. Потом привыкаешь. Свиньи вернулись в родной хлев. О том, как он провёл Рождество и Новый Год, Мартин не помнил. Потерял фуражку и бабушкино кольцо, прошедшее с ним всю войну. Отец дал на счастье. Счастья больше не будет. Снова просил денег у родителей. Мама написала письмо, в котором настоятельно просила его хорошо питаться и не связываться с кем попало. Вместо этого Мартин пил и болтался по улицам, слушая разных ораторов. Весной он узнал, что его ничего не смыслящие в финансовых делах родители закладывали и перезакладывали дом, в котором жили, а дом деда продали, потому что самим не на что было жить, потому что считали, что их сыну нечего есть. Теперь их могут вышвырнуть на улицу, а он ничем не может им помочь. «Умоляю, сын, вернись. У нас долги, мама очень больна», - писал отец. Мартин всё-таки вернулся в Мюнхен, но в родной дом не мог войти, уже от стыда. Болтался по улицам и слушал ораторов. Устроился в морг, работал на полицию, выявляя причину смерти. Повидал на этой работе такого, будто снова вернулся на войну. Но денег не хватало, чтобы покрыть долги родителей. Ходил на собрания, на одном из которых решился подойти к оратору, который почему-то напомнил ему отца Эра, и рассказать о своих горестях, потому что больше поговорить было не с кем. Этот оратор сказал в ответ такие простые и дежурные, может, слова, но они запали в душу, заставили действовать. «Если понимаете, что с вашими родными обходятся незаконно, но не можете это доказать, найдите того, кто сможет». Кто сможет... Оливер! Кажется, он учился на финансиста. Он был изгоем в школе, как и сам Мартин, они были... об их отношениях в школе не принято говорить в приличном обществе, и кажется, после школы они оба испугались этих отношений и не виделись. Но теперь, после всего, через что им пришлось пройти, Мартин был уверен, — Оливер поможет, если узнает всё. Хотя бы потому, что изгоям следует держаться друг друга, когда всё плохо, иначе их раздавят. Нужно запомнить имя оратора, который, заглянув в его душу, сломал его скорлупу и заставил его жить. Нужно держаться таких людей. Для тяжёлых времён друзья, с которыми вместе мечтали в юности, не подходят. Выступления этого оратора Мартин решил впредь не пропускать. Его имя Гитлер.