lord of lies.

Дождь бьёт прямо по макушке, но даже в такую погоду я могу выкурить очередную лимитированную сигарету. Звоню в миленький звонок двери уже в десятый раз. Терпение истощает свои силы. Я не видел его с субботы. Почти целая неделя без этого дьявола. Эмерсон — Мгм… Это невежливо. Я ухмыльнулся и потушил сигару о дверь. Тут же её открыл Лейт. Ремингтон — Чё надо? Какого хуя припёрся? Эмерсон — Рот. Не умеешь говорить — не берись. Он закатил глаза и захлопнул дверь. Я нажал на электрическое приспособление ещё раз. Ремингтон — Чё те надо?! Отъебись! Иди домой! Он вновь не дал мне пройти. Ещё (по)пытка. Ремингтон — Уходи, — простонал он, захлёбываясь слезами. Молчание. Тишина. Лишь дождь барабанит по крыше и создаёт лужи на крыльце. Кроппа замучила совесть. Робко приоткрыл дверь, смотря заплаканными глазами на меня. Ремингтон — Да что ж ты не уйдёшь, чёрт?! Но дверь не закрыл. Вышел и встал лицом вплотную. Вновь дотронулся до моей шеи. С минуту водил кончиками пальцев то вверх, то вниз по моей холодной коже. Приятно, но я всё же решаюсь нарушить тишину. Эмерсон — Теперь я могу войти? Ремингтон — Эмерсон… Я… Он сглотнул. Кадык нервно поднялся и опустился. Парень нагнулся ко мне и припал к моим мокрым губам. Весь мир заглох. Остался лишь дождь и мы. Отсюда начнётся кое-что новое. Кое-что новое для нас двоих и для всего мира. Эмерсон — Ого, что это у нас тут такое? Ремингтон — Эмерсон, я… Мне кажется, что я люблю тебя. Эмерсон — Меня любят многие, дорогуша. Впустишь? Ремингтон досадно поджал губы и дал пройти. Я оставил промокший зонт, что теперь больше смахивал на безвкусное желе, прошёл к дивану, опускаясь на него в реверансе, поставил свою трость возле кофейного столика и начал осматриваться. Миленькие апартаменты, Себастьян. Ремингтон — Кофе? Чай? Эмерсон — Тебя, пожалуйста, — не оборачиваясь, бросил я, рассматривая какие-то античные вазы и статуэтки, что представляли из себя жалкую пародию на оригиналы мирового искусства. Ремингтон — Что? Эмерсон — Тебя, пожалуйста, — ещё легче повторил я. Глаза Лейта забегали по комнате. Он медленно подошёл ко мне и присел на край дивана, не решаясь заговорить вновь. Эмерсон — Ты совершил ошибку, ударив меня там. Как будешь отплачивать? — я устремил свои серо-голубые хрустали на его карие. Ремингтон — Ты за этим пришёл? Эмерсон — Почти. Ремингтон — Зачем тебе я? Я не буду платить тебе деньгами или грязным способом. Эмерсон — Ну почему сразу грязным. Чистый приветствуется. Ты забавный. Лейт робко поправлял молочные пряди и старался уловить каждый мой жест. Быстрым движением пальцев я приподнял его подбородок и заглянул в глаза парня так, чтобы он не смог спрятать их в волосах. Эмерсон — Красивые глаза. Не видел таких глубоких глаз ни у кого, кроме своей сводной сестры. Ремингтон — Расскажешь? Эмерсон — У мистера «Да пошёл ты!» появился интерес ко мне? Ремингтон — За что ты так со мной? Ты говоришь, что тебя любят многие, но многие ли готовы терпеть тебя? Терпеть твою убивающую любовь? Терпеть твои глаза и характер? Эмерсон — Ну-с, ты первый, кто, правда, зацепил меня чем-то. Ремингтон — Тебе ведь всего 25… Откуда мафия? Откуда столько связей? Влияния? Откуда всё это, Эмерсон? Эмерсон — За информацию должна быть плата, Лейти. Он зачесал пальцами мокрые прядки моих волос, спустил мою руку себе на шею и поцеловал. Опять. Снова. Вновь. Чёрт в чистом проявлении, Ремингтон! Ты ядовит! Ремингтон — Я люблю тебя… Люблю! Будь моим, будь рядом. Ты никогда не сможешь услышать эти слова от других. Я единственный. Я нужен тебе. Я люблю тебя, Эмерсон Барретт. И ты обязан любить меня тоже. Эмерсон — Я никому ничего не обязан. Но мне понравилось тебя целовать, ощущать на своих губах. Ремингтон — Я хоть симпатичен тебе? — с нотками последних надежд, спросил белобрысый. Эмерсон — «Эмерсон, я… Мне кажется, что я люблю тебя». Твой дьявольский голос заставляет меня отвлекаться от дел! Твои запахи, что я запомнил с первой встречи, заставляют меня чувствовать волну наркотического опьянения! Ты чёрт! Ты змей-искуситель! Теперь ты необходим мне как кислород, сахарок. Ремингтон — Пожалуйста… Пожалуйста, Эмерсон, будь со мной… Парень медленно пересел с дивана на мои бёдра, немного елозя и томно дыша. Его руки старались «закрывать» мои плечи от всего мира. Я вальяжно откинулся на подушки за спиной и продолжал наблюдать за «полётом» карих хрусталиков. Ремингтон — Используй меня, лишь будь рядом и не люби никого, кроме меня… Эмерсон — Ты бесполезен в выгоде. Тебя могут увидеть рядом со мной и убить, если ты так будешь выражаться. Ремингтон — Тогда… Эмерсон — Тебе лучше думать, а потом говорить. Ремингтон — Дотошник. Такой весь правильный, с отполированными гранями и без единой соринки на плечах. Эмерсон — Пыль всё равно оседает. Ремингтон — Эмерсон… Он ёрзал всё больше и всё более нервно. Его пальцы потянулись к пуговицам моей рубашки. Ремингтон — Я думаю, что сойду с ума, если увижу белокаменную грудь и твой торс. Твои оголённые плечи… Смогу вцепиться в тебя своими ногтями, смогу кусать твою шею, губы и каждый сантиметр твоего тела. Эмерсон — Рискни. Ремингтон — Я не просто люблю тебя. Я готов подарить тебе своё тело и душу полностью. Разбить, разорвать свою судьбу на маленькие кусочки. Сделать всё для тебя. Эмерсон — Пожалуйста, люби меня. Умоляю тебя. Ремингтон — Да… Да, я буду, Эми! Первые две пуговицы уже были расстёгнуты. Длинные пальцы парня желали прикасаться ко мне везде. Лейт припал к моей шее, целуя её и прижимая своими ладонями меня к себе, а сам прижимался своим телом к моей груди. Ремингтон — Я хочу целовать тебя вечность. Я хочу быть твоим. Я хочу, чтобы ты меня сделал своей марионеткой. Будь моим кукловодом, дорогой. Будь моей личной погибелью! Эмерсон — О, я ей стану. Клянусь. Парень целует мою шею и ключицы, ключицы и шею, переходит на подбородок и резко останавливается, вздыхая. Ремингтон — Пожалуйста… Останься сегодня со мной. Оставайся со мной всегда. Не уходи, Эми… Эмерсон — Клянусь, я никуда не уйду без тебя, Певец. Ремингтон — Что я могу тебе предложить? Эмерсон — Раз уж упомянул чай, то давай его. А потом проведёшь в спальню. Не бойся, солнышко. Перед братиком прикрою. Моя ухмылка и здесь вылезла. Ремингтон — Себастьян говорил, что у тебя была девушка. Эмерсон — Это была моя сводная сестра, а не девушка. Ремингтон — Была? Эмерсон — Её убили. Ремингтон — Я… не хотел. Эмерсон — Забудь и сделай нам чай. Её давно убили. Я уже и не вспоминаю. Ремингтон — Больше не буду спрашивать. Прости вновь. Эмерсон — Прощаю. Прощаю за всё, что было и что будет. Я за всё тебя прощаю заранее и прощу потом. А знаешь почему? Ремингтон — Почему? Эмерсон — Не забывай, что я стану твоей кончиной, смертью, летальным исходом, — я облизал губы, наслаждаясь мятным послевкусием губ парня, — Две ложки сахара без горки, пожалуйста. Ремингтон — Как скажешь. Эмерсон — Так ты оказывается тихоня. Твой братец говорил, что ты душа компаний, что ты бесшабашный лидер всех тусовок. Ремингтон — Только потому, что те люди ничего для меня не значат. Чай стынет, — бросил светловолосый, усаживаясь рядом. Эмерсон — Специально для меня ставил чайник? Ремингтон — Я собирался отвлечься от назойливых мыслей, а тут появился ты и разрушил все мои планы по самоунижению и самоуничтожению. Я взял его за подбородок вновь. Сначала я долго всматривался в прекрасные глаза, затем начал медленно наклоняться пока мой нос не ударился о его местечко за ухом. Эмерсон — Не смей, — прошептал я настолько тихо, чтобы даже чашка чая в руках Лейта не услышала этих фраз, — Не смей себя унижать. Единственный, кто может сделать тебя своей куклой, — это я. Понял меня, Реми? Я нашёптывал ему всё больше и больше. Дыхание было горячим, обжигающим. Я хотел его. Не в постели, а просто хотел. Хотел трогать этого парня везде, хотел слышать, как он слёзно умоляет продолжать целовать его шею, как еле слышно стонет и рвано вздыхает, когда я целую его грудь. Я спустился чуть ниже и оставил мокрый поцелуй на его сонной артерии. Эмерсон — Запомни, дорогой, — я заправил выбившуюся молочную прядь ему за ухо и улыбнулся, беря в руки предложенный чай. Ремингтон — Хорошо, Эми… Люблю тебя. Эмерсон — И я тебя, Музыкант. Чайная посиделка прошла спокойнее, чем приём. Зелёный чай успокаивал, расслаблял, и от него клонило в сон. Ремингтон — Поставь, пожалуйста, посуду в раковину. Я пойду закрою дверь. Себастьян всё равно не придёт. Эмерсон — С Ларисой, да? Ремингтон — А ты откуда знаешь? Эмерсон — Ч-ш-ш, это неважно. Управившись, я вновь подошёл к дивану, взял шляпу в руки и почувствовал чужие на своей талии. Лейт мягко прижимался ко мне, легонько покачиваясь из стороны в сторону. Эмерсон — Сахарок, время позднее. Ты сможешь сделать со мной всё что угодно в постели. Если конечно покажешь где спальня. Ремингтон — Ты стал мягче. Ты меня, правда, любишь? Ты такой резкий и холодный. Но со мной обращаешься как с хрустальной статуэткой. Ты неповторимый. Тебя невозможно выкинуть из головы. Ты много с кем встречался? — Лейт взял меня за руки и повёл на второй этаж. Эмерсон — Да. Но всё это было ради забавы или выгоды. Разве что пару раз у меня была лёгкая симпатия. Но она угасала также быстро, как и появлялась. Ревнуешь? Боишься, что уйду? Мне не к кому. Лёд внутри меня сложно растопить. Ремингтон — Да, я ревную. М-м-м, кто же ты такой, Коллекционер? — спросил он, положив свои руки мне на плечи и заключив меня в небольшое кольцо, открывая ногой со спины дверь в тёмную спальню. Эмерсон — Ты узнаешь об этом чуть позже, Реми, — снизив тон, сказал я, захватывая талию парня ладонями. Я поцеловал его. О, только от этих трёх слов мне сносит голову! Каждый раз! Каждый раз моё сердце словно останавливается, а затем начинает биться в два, нет, в три! раза быстрее, чем обычно. Мы нежно целуем друг друга, стараясь делать паузы между новыми вдохами как можно длиннее. Тяжело дышать из-за нарастающего возбуждения и духоты в доме. Тяжело дышать, когда парень напротив перекрывает все пути к кислороду и становится им самим, а после того как отстраняется, обрекает меня задыхаться. Ремингтон спускает свои руки к моей рубашке и продолжает незаконченное: расстёгивать пуговицы, вырезанные из кости. Ну да, я аристократ. Но играет ли роль аристократизм в моём влечении к Ремингтону Лейту? Нет. Я аккуратно укладываю его на заправленную кровать и отстраняюсь. Ремингтон — От тебя так сильно пахнет мужским одеколоном, розами и кофе. Эмерсон — А от тебя лилиями, мятой и черничным йогуртом, — я заправил выбившуюся прядь волос за ухо и хищно пробежался глазами по парню. Ремингтон — Йогуртом?! — он снял футболку, — Ты безумец, Эмерсон! Эмерсон — О, да… Я безумец, я маньяк, я демон… — переходя на шёпот и упираясь коленом в мягкую постель, сказал я, наклоняясь ближе к любимому. Ремингтон — Надеюсь, ты не убьёшь меня сейчас, — также тихо ответил он, нежно кладя свои ладони на мои щёки. Эмерсон — Не сейчас. Но убью. Ехидная ухмылка. Я отстранился, чтобы подразнить парня. Не всего ты можешь добиться просто так, Ремингтон. Но меня добился с первого взгляда. ?! Ремингтон — Я хочу тебя поцеловать. Я расстегнул последние пуговицы рубашки, лёг рядом с Ремингтоном и вновь уставился в его глаза. Мне кажется, я могу различить в них все существующие оттенки, могу увидеть все свои работы, могу увидеть судьбу парня в них. Ремингтон — Поцелуй меня… Сей час же. Эмерсон — Велишь? Ремингтон — Я приказываю тебе. Эмерсон — Ты? Мне? Приказываешь? — словно глупая блондинка из сериалов передразнивал я его. Ремингтон — Мне твоё согласие не обязательно. И беловолосый затягивает меня в новый, более пряный поцелуй. Кажется, у меня поднялась температура: моя кожа словно горит, на лбу выступают редкие капельки пота, руки ледяные. Эмерсон — Что ты творишь со мной, Чёрт? Ремингтон — Это ты самый настоящий чёрт… Он задыхается из-за слишком длинных «встреч», но всё время возвращается, чего бы ему это ни стоило: сбитого или спёртого дыхания ли, новых царапин на теле из-за меня, дополнительной платы за электроэнергию. Хотя зачем нам свет? Эмерсон — Гаси свет. Он только всё портит. Ремингтон — А вдруг ты превратишься в какое-нибудь мистическое существо, если я выключу свет? Эмерсон — Боишься меня? Ремингтон — До чёртиков… С этими словами он нажал на выключатель, что был возле изголовья резной кровати. Ремингтон — Но ещё больше я тебя люблю. С моих губ сорвался негромкий стон и тихое аханье: Певец припал к моей шее и ключицам. У меня появляются звёзды в глазах через каждую вторую секунду. Я схожу с ума. И всё это из-за него — высокого стройного парня с великолепным голосом и внешностью и очень хрупкой, как самый дорогой хрусталь, душой. Всё это из-за моего личного дьявола, из-за моей личной погибели. Эмерсон — Ремингтон… — я прерываюсь, пытаясь найти в себе силы продолжить свою речь, но голова совершенно не слушается, пока моей прелестный «собеседник» расцеловывает моё тело, — Я… Я т-тебя… Ремингтон — Ты меня что? — отстраняясь на пару секунд, с явной усмешкой в голосе передразнивает в этот раз меня он. Его голос приобрёл демонические пошлые нотки. Эмерсон — Я тебя… очень с-сильн-но… Ремингтон — Ну же. Эмерсон — Хочу заставить спать. Озадаченный Лейт поднимается, расправляя плечи, оставляя лишь свои руки на моей талии. Вот он — мой шанс. Я толкаю его, и голова кареглазого падает на подушку. Ремингтон — Что ты творишь?! Эмерсон — Люблю тебя, чем ещё я могу заниматься в твоей кровати? С этими словами я усаживаюсь на его бёдрах, прижимаю запястья к простыни, а мои ногти чуть-чуть впиваются в мягкую кожу. Я нагибаюсь к его шее. Ремингтон — Эмерсон? Что происходит? Эмерсон — Тихо, Реми… Ты же не хочешь, чтобы тебе было больно? Ремингтон — Н-нет? Эмерсон — Хороший мальчик. Я влажно целую его правое плечо, убираю молочные пряди и легонько впиваюсь своими клыками в тонкую кожу парня. Я помечаю его. Оставляю свои следы, чтобы никто не смог дотронуться до молочного мальчика. Ремингтон — Ты… Н-гх… Что ты блять творишь, Эмерсон?! У меня поднимается температура! Я продолжал игнорировать его вопросы и недокрики. Через десяток минут поцелуев и редких лёгких прокусов, я отстранился и слез с него. Тут же по лицу вокалиста можно было понять, что жар отступил, стоило мне разорвать контакт. Ремингтон — Блять… Ты… Что натворил?! — дрожащим голосом спрашивает хозяин дома, попятившись на локтях в шоковом состоянии назад. Эмерсон — Заражения крови не будет, не беспокойся. Лейт вскочил с кровати и начал искать в тумбочке возле кровати зеркальце. Он поднёс приспособление к лицу поближе и начал рассматривать моё искусство. Мои горящие глаза блеснули в «зазеркалье». Парень резко обернулся. Ремингтон — Убьёшь… Эмерсон — Но не сейчас. Ремингтон — Знаешь кто ты, Эмерсон? Эмерсон — Внеси коррективы в мои прозвища. Ремингтон — Ты… Ты апатит и кордиерит в одном. К тебе вечно применяют абразив. Я замолчал, лёг, уставился в потолок. Лейт всё же убрал грёбанное зеркало с наклейкой распределительной шляпы из «Гарри Поттера» и прилёг рядом. Ремингтон — Вечно другие абразивы пытаются тебя заполучить. Ты играешься с ними, ты задеваешь струны их души, ты выкидываешь их как упаковку. Эмерсон — Извини, тебе не понять сейчас. Я не настроен рассказывать всю историю. Ремингтон — Что будет, если я узнаю без твоего ведома? Эмерсон — Не узнаешь. А узнаешь — поплатишься головой, как и все другие упаковки. Без меня. Ремингтон — Не кипятись. Ты же не чайник. Эмерсон — Я далеко не чайник. Ремингтон — Кем бы ты ни был… Эмерсон — Кем бы я ни был? Забавно… Забавно. Ремингтон — Может я не вовремя, но меня ужасно клонит в сон. Эмерсон — Прошу, в таком случае. Катастрофа моды закатил глаза и устроился удобнее возле моего плеча. Ремингтон — Надеюсь, тебе будет удобно и приятно со мной. Надеюсь, ты ценишь во мне не обёртку в первую очередь, а моё внутреннее «Я». Эмерсон — Со мной тебе нечего и некого бояться. Кроме меня самого. Ремингтон — Тогда это будет самые лучшие унижения, что я только получал. Эмерсон — Конечно. А теперь засыпай. Медленно и спокойно. Я положил ладонь на его макушку, нежно перебрал пару прядок и применил кое-что посильнее зелёного чая. Но никто никогда не применял ничего на меня. На мою копию, прошу прощения. Прошу прощения, Вендетта. Это оплошность с моей стороны, дорогая сестричка. Ты, и только ты, могла строить мне козни, дёргать меня за волосы, рисовать на моём лице, устраивать бардак в моей комнате. Это ты, моя сестричка: энергичная, жизнерадостная, умная девочка, которая предпочитала решать свои проблемы совместно с моими. Твои большие глазки, словно две ягодки смородины, рассматривали мою худощавую физиономию и всё, что выходило из-под моей руки, с таким энтузиазмом и неподдельным интересом. Как же я люблю тебя и всё, что связано с тобой. Когда ты шутила, то я делал строгое, или холодное, или безразличное, или осуждающее лицо (и все вариации моей строгости и надменности ты считала до жути скучными), чтобы свита не задавала лишних вопросов и не акцентировала внимание на нашем отличии с тобой от иерархии, что придумало время, в котором мы жили. Потом мы всё равно убегали в конюшню или в парк, и там были настоящими, там дышали, там чувствовали все прелести жизни и дары Фортуны. Я до беспамятства любил моменты, когда ты приходила в мою комнату, тихо садилась рядом с лакированным дубовым столом и, затаив дыхание, словно я мог тебя наказать за это, наблюдала как изящные запястья неспешно «перетекают» от одной точки на листе к другой и результатом этих движений были чёткие ровные линии. Настолько ровные, словно на мои руки действовала какая-то магия. И магия действительно была: наша с тобой кровная любовь, Дета. Разменная монета оказалась слишком велика. Не знаю, кого или что я проклинал больше: твоего мужа или наставления родителей. С этим выродком покончено. От него давно не осталось и костей, не то что плоти. Но я умею отпускать. Нет… Мне пришлось отпустить тебя, чтобы больше не тревожить. Я и так 37 лет не мог простить того мужчину и этот мир за такую вопиющую несправедливость. Быть раненной серебряным кухонным ножом, а потом оставленной в темнице? Такой кончины ты точно не заслуживала. Но почему всё оказалось именно так? 1826 год стал отсчётом «Новой «жизни»: ты погибла, а за несколько месяцев до этого я, наконец, осознал, что бессмертен. А в 1863 наступил конец начала и пустота. Бессмертен, как же. Знала бы ты, Вендетта, кто такой Ремингтон, с радостью бы отреклась от меня. В кого я влюбился? В человека? Не смешно ли? Ах, неблагодарный мальчуган! Эти ужасно противные спутанные локоны каштановых волос, ничего не выражающие, кроме злости, глаза, странная одежда, больше похожая на навешанные куски ткани, чем на солидный прикид человека, статус которого я ношу. Ну, естественно! Наш род существовал и имел высокий статус и власть, выступал в качестве целой державы 9832 года, а этот олух посмел разрушить всё. Ну, извини что ли, Отче. Не стоило бить своего драгоценного сынишку линейкой по запястьям и рёбрам. Всё имеет последствия, папаша. Но ничего страшного, от слова совсем! Я отпустил тебя ещё легче и намного раньше, чем сестру. Ремингтон. Прошу. Теперь я прошу тебя. Я многих на своём опыте просил о чём-либо. Настал твой черёд. Я знаю, что тебе тяжело. Но ты и меня пойми, Реми. Мне ещё тяжелее из-за осознания нашего разрыва. Я попаду в Небытие, в лучшем случае в Ад. А ты? Побежишь за мной? Я не хочу такой участи для тебя. Я не хочу ничего отрицательного для тебя, хоть сам и являюсь истинным источником всего плохого и тёмного. Я мотаю головой и прикрываю глаза, крепче прижимая к себе давно сопящего Ремингтона.

***

До сегодняшнего дня нечего рассказывать. Отношения развивались и укреплялись, жизнь шла своим чередом. Прошло почти 2,5 года с той дождливой ночи. Это было поистине прекрасное время. Мы не ошиблись друг в друге. Конечно, без мелких бытовых проблем не обходилось, но все эти дилеммы меркли на фоне остальных уютных дней, что мы проживали вместе. Я показывал ему свою картинную галерею — мою коллекцию, знакомил со своими авторскими картинами, демонстрировал мастерство игры на барабанах и учил его самого. Лейт же делился со мной своими текстами и полноценными песнями, водил на различные концерты и вечеринки, ввязывался в авантюры и само собой ввязывал в них меня. Нет смысла пересказывать всё до дня Х. А настал он сегодня. К сожалению. И, к сожалению, начался день Х с небольшого скандала, а дорога до места нашей смерти обрыва сопровождалась колкими и провокационными вопросами Ремингтона и его саркастическими ответами на любые мои слова. Но всё-таки часть новой информации парень выудил у меня, от чего пришёл в самое настоящее бешенство. Давно я не видел его таким взвинченным. И, к счастью, вижу в последний раз. Эмерсон — Тебе нельзя было рассказывать это. Мы поклялись друг другу, Ремингтон, разве ты позабыл? — нельзя было рассказывать о том, что я веду подпольный бизнес, теневик. Мне-то нечего в этой жизни терять. Ремингтон — О, да ну! Конечно! Ты помнишь каждое слово и обещание, не так ли? В чём я ещё блять клялся, Повелитель лжи? Эмерсон — Кто? Ремингтон — Повелитель лжи! Зубы, до сего момента кусавшие тонкие губы, соскользнули и резко неприятно разрезали кожу. Алая кровь тонкой, но быстрой струйкой начала разливаться между клетками. Языком инстинктивно слизываю ихор и не особо радуюсь металлическому привкусу во рту. Помолчали с минуту. Он с обезумевшими глазами наворачивает круги, упёрши руки в бока. Я с тахикардией и опущенными глазами тереблю край своего пальто. Эмерсон — Насчёт чего я не врал тебе так этой насчёт любви, насчёт своих чувств, Нас. Ремингтон — Как я должен тебе верить? Ты вообще понимаешь?! Ты!.. Ты себе представить вообще можешь, чтобы в это кто-то мог поверить?! Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?! Эмерсон — Мне нужно, чтобы в это поверил не кто-то, а ты, Сахарок. Ремингтон — Да я за 26 лет своей жизни ещё ни разу так сильно не обжигался как с тобой! Иронично. Тебе 26 сейчас. А мне 26 было 194 года назад. Я и остался в этом возрасте. Только вот биологически сейчас мне 220 лет. Но это достаточно ироничная параллель. Умереть человеку в 26 лет и умереть вампиру, что обрёл бессмертие в 26 лет. Эмерсон — Значит, я значу для тебя слишком много. Ремингтон — Это эгоистично. Лучше бы я не пришёл тогда в парк… Губы разомкнулись, глаза чуть сузились. Я будто перестаю дышать. Я чувствую, как разваливаюсь на песчинки и камушки, как старый дряхлый палантин рассыпается в руках любого, кто к нему прикоснётся. Меня словно резанули по животу и по шее несколько раз. Ремингтон — Лучше бы я пришёл раньше. Хоть ты и в таком случае не открыл бы мне глаза на правду. Я не знаю, что с тобой делать блять! Я не могу себе простить! Не могу простить себе всех моментов! Не могу простить ту клятву, что играет теперь со мной злую шутку! Он схватился за голову и устремил на меня глаза полные солёной воды. Ремингтон — Что-что-что? Что мне делать, Эмерсон? Что мне делать, что?! Куда идти? Как справиться с любовью? Как справиться с тобой, с собой?! Я чувствую, как смерть на цыпочках бегает за мной, чувствую приближение конца. Но что мне с этим делать, Эмерсон? Помоги мне! Он весь трясущийся подошёл и упал мне в ноги, руками шаря по брюкам до колен и упираясь в мои ботинки. Его рыдания разрывают меня изнутри на неприглядные куски мяса. Каждая его слеза как капля горячего парафина, каждая его слеза действует на меня как ртуть, каждая его слеза — моя вина. Эмерсон — Ты спрашивал, когда же я стану твоей погибелью. Ремингтон — Ч-что? Эмерсон — Я поклялся, что стану личной погибелью для тебя, Музыкант. Ремингтон — Н-нет… Нет… Нет-нет-нет. Ты не посмеешь меня убить! Тебе не хватит духу! Не сможешь, Эмерсон, не сможешь! Ты меня любишь! В тебе есть живое, есть тёплое! Ты живой! Эмерсон — Я не живой уже более двуста лет! Я бессмертен, бессмертен… Я вампир, Ремингтон. Я не живой и никогда им не был. Ремингтон — Вампир?.. Так… Когда ты родился? Сколько же тебе на самом деле лет? Эмерсон — Мне исполнилось двести двадцать четыре дня назад. Ремингтон — Двести двадцать… Вампир… Так вот почему летом ты наносил столько крема… Вот в чём твой секрет… Ты искал подходящий момент, чтобы убрать меня, ну конечно. Эмерсон — Нет, Ремингтон, послушай. Я не искал никакого мо- Ремингтон — Заткнись. Его пальцы резко вцепились в штанины моих брюк, дыхание участилось в два раза. Парень поднял на меня ещё более обезумевшие глаза: он готов толкнуть меня с обрыва прямо сейчас. Он готов подняться на ноги, ударить меня под дых, сорвать с меня множество бус, все жемчуга, ожерелья, искусно завязанные шарфики, выдрать мне волосы с кожей, изуродовать мне лицо. Я лишь жду. Но моё сердце, которое растопил мой дорогой мальчик, истекает кровью и смолой, темнотой. Какой смысл если умрёт тело, если умерла душа? Какой смысл во всём, если это не моё время и меня тут не должно быть? Какой смысл хоть в чём-то, если нет Ремингтона Лейта в голове и в сердце? Ремингтон — Хоть раз заткнись. Путаешься в своих мыслях, идиот. Цепляясь за одежду на куске гранита (то есть мне), Певец, потерявший много энергии, поравнялся со мной лицом. Ремингтон — Ну и чего ты смотришь? Тебе не стыдно, придурок? Я ведь люблю тебя, Эмерсон. Осознай это, пожалуйста! Я люблю даже после всего пиздеца! Видишь? Эмерсон — Вижу. В носу резко закололо. Я взял его ладони в свои, не отводя взгляда. В такие моменты нельзя не смотреть друг на друга. В горле ком. В горле ком грязи, в которой мы скоро окажемся, умирая вместе, и ком из не озвученных мыслей. В голове всё так туманно. Я даже не могу понять это ли я сейчас стою здесь, я ли держу эти прелестные руки, я ли смотрю в эти карие глаза? Где я нахожусь? Почему у меня дежавю? Разве я бывал здесь ранее? Мне кажется, я уже видел этот обрыв, эти скалы внизу, омывающиеся водами неспокойными, видел томно сгорающий тёмно-оранжевый закат. Стало тяжело дышать. Я понял — плачу. Это слёзы мешают мне чётко видеть Ремингтона и запрещают вспоминать, почему в памяти осталось данное место. Он очень шокирован. Парень никогда не видел моих слёз. А я никогда их не показывал воочию. Я использовал магию, лишь бы Сахарок не познал всей моей боли, лишь бы не обременять его своей судьбой. Да, и Лейт вплетён в мою судьбу, но открывать шкаф, из которого вывалятся орудия убийств в различных формах, не желаю. Не желаю такого для Ремингтона, Реми, моего нежного мальчика. Ремингтон — Неужели ты плачешь, дорогой? Почему? Откуда слёзы? Эмерсон — Я тебя так люблю, Ремингтон Лейт Кропп. Ты себе просто не представляешь. Ты любовь, Реми, мой Певец, Сахарок. Я могу говорить тебе, что люблю тебя. Я никому не говорил этих слов за всю мою жизнь и не жизнь. Он потянулся рукой к моему лицу, заправил непослушные пряди, подтёр слёзы, оставил ладонь на щеке. И этот взгляд с большими зрачками полные фейерверков и чувств. Этот взгляд единственный цветной в этом мире потускневших фальшивых взглядов. Ремингтон — Эмерсон… Нам пришлось разъединить руки. Лейт скромно улыбнулся и начал медленно опускаться на одно колено. Я распахнул глаза, из меня вырвался нервный смешок: я готов разреветься. Ремингтон — Эмерсон Барретт Блэквелл… Я, Ремингтон Лейт Кропп, сегодня, 26 ноября 2020 года прошу твоей руки и твоего сердца. Прошу любить меня и лишь меня, идти рука об руку, понимать друг друга с полуслова, целовать, обнимать, жить лишь со мной и для меня. Я клянусь во всём, в чём клялся до этого, во всём, что понадобится тебе. Я люблю тебя. Ты… выйдешь за меня? Эмерсон — Конечно да… Конечно да, Реми… Я опускаюсь на колени, пока парень с белыми волосами дрожащими руками пытается надеть кольцо на мой безымянный палец левой руки. Я спешу, чтобы его кольцо тоже было надето. Кольца из белого золота, не слишком толстые, не слишком тонкие, с гравировкой. Эмерсон — Наши инициалы? Ремингтон — Я подумал, что это важно, Эми. Очень важно. Жаль только, брак не зарегистрируем. Эмерсон — Зарегистрируем, — ответил я незамедлительно, держа за руку парня и с искренним интересом рассматривая украшение на пальце, но непростое, а самое значимое; от того, кто заслуживает называть себя мужем. Ремингтон — Каким образом? Эмерсон — Брак по крови. Я много книг читал. Мы можем связать друг друга кровью. Такую связь практически невозможно разорвать. Только по желанию тех, кто заключал. Ремингтон — Сколько же ещё тебе нужно моей крови… Обоснованное негодование: я поддерживал культ, и мне нужна была человеческая кровь. Кровь человека со светлой душой. Нет, я не сделал парня подопытным кроликом. Он сам согласился, а я старался минимизировать объёмы сбираемой крови и делать интервалы наиболее значительными. Мучения Ремингтона я и без этой необходимости видел и вижу. Хочется лишь, чтобы не было для этого юноши больше боли и горечи в жизни для нас двоих. Я достал ланцет, предметное стекло и несколько покровных стёкол в целлофановом пакетике из маленького кармашка внутри пальто и спрашивающе заглянул в глаза Лейту. Эмерсон — Надо 3 капли крови с обеих сторон. Ремингтон — Крупных? Эмерсон — Средних. Ремингтон — Будь первым, пожалуйста… «Я буду называть твою кровь оттенок кармин. Или всё же она бургундского оттенка? А, нет-нет! Бордо, точно! По твоим венам течёт бордо. Ну и алкаш же ты! Смотри, тут ещё есть оттенок под названием «Розовый лес». Может так и будем величать твою кровь?» (Реми). А вот у Ремингтона она просто красная. Просто красно-бордовый, временами коричнево-малиновый оттенок как у всех людей. Действую быстро, как и подобает: прокалываю безымянный палец, который теперь обрамляет восхитительное кольцо, дожидаюсь появления трёх капель на предметном стекле и не обрабатываю палец, а подношу ко рту, всасываю и слизываю немного крови, чтобы прекратился поток на пару секунд. Это уже человеческие повадки. Кое-что я перенял за время совместной жизни с любимым. Эмерсон — Протяни руку, Сахарок. Я буду действовать аккуратно, обещаю. Ремингтон перестал бояться меня ещё на том диване в ту дождливую ночь. Я не давал поводов бояться меня. Не обходилось без переживаний, но я никогда не старался вселить в него чувство страха. Напротив: я охранял парня, и берёг его насколько это было возможно, насколько это было в моих силах. Потому что так было спокойнее мне, потому что я люблю его. Я сделал всё то же самое. Затем убрал лишнее. Предметное стекло с покровным, между которыми с этого момента покоилась наша кровь, разломал строго по середине. Взял левую руку Ремингтона, прокусил запястье и получил в ответ приглушённый стон боли. Я вставил половинку стекла ему в ранку. Такую же процедуру проделал с собой. Я улыбнулся ему, а вот ответную улыбку получил лишь спустя минуту. Лёгкую, слабую, вымученную. Но улыбку. А дальше… А что было дальше? Воспоминания проплывают какими-то обрывками, будто разорвали плёнку кино на какие-то фрагменты и разбросали их по всей моей голове, а некоторые просто выкинули в урну неподалёку. Что было дальше? Я помню… Помню, он говорил…

***

Ремингтон — Ты держишь меня, Эми?! Эмерсон — Да, Реми. Ремингтон — Держи меня! Эмерсон — Я не отпущу, не волнуйся! Ремингтон — Эмерсон… Его тело стало менее напряжённым. Парень словно смирился со своей участью и не желает выпускать последние силы, чувства, эмоции, жизнь. Он будто пытается сохранить всё присущее живому ему для другого него: для того, что будет после этой жизни. И я не смотрю на него сейчас осуждающе. Я восхищаюсь, как и всегда, глубиной глаз Певца, густотой бровей, пухлостью губ — всем его уставшим, но настоящим ликом. Эмерсон — Крылья у нас не вырастут, Музыкант. Ремингтон — Нужны ли нам эти крылья, Эми? Эмерсон — Я нуждаюсь только в тебе, мой милый мальчик. Ремингтон — Эмерсон, мой художник, мой коллекционер, аристократ… Ты словно сошёл со старинных гобеленов… Весь утончённый, правильный, таинственный. Я тебя безумно люблю. Эмерсон — И я тебя люблю. И буду любить невзирая ни на что.

***

Улыбаюсь. Да, как же приятно на душе. Но что было после?

***

Мы стоим на краю. Я стою спиной к пропасти, Лейт — передо мной. Мы держимся за руки, ведь когда я наклонюсь назад, то потяну за собой парня. По задумке Реми должен как бы лечь на меня, ибо основной удар острия скалы на себя буду принимать я, чтобы точно покинуть этот мир. Вампиры, конечно, так просто не умирают. А потому как только беловолосый прильнёт своим телом ко мне, то воткнёт нож Боуи с серебряным лезвием мне в средоточие, что б уж наверняка. Я верю, что ему хватит духа совершить задуманное. Ремингтон — Р-раз… Эмерсон — Два… Ремингтон — Т-т… Эмерсон. Эмерсон — Да?

***

Ну же! Ну! Что было?! Что?! Что он сказал?!

***

Ремингтон — Эмерсон… Эм-мерсон! — кричит, что есть силы, и плачет, — Я не хочу умирать, Эмерсон! Я не могу! Эмерсон — Ты всё можешь. Ты не умрёшь. Я обещаю тебе. Умерев однажды невозможно умереть дважды. Ремингтон — Но я не умирал ни разу… Эмерсон — Ты умирал. Морально, — смотрю в глаза, держу за руку, — Ты умирал, — вторю.

***

Я умел быть резким по отношению к нему?

***

Эмерсон — Чем больше ты сомневаешься, тем меньше будет шанс того, что ты выполнишь обещание! — во мне закипает злость. Терпение не может быть бесконечным.

***

Потом…

***

Никто не кричал, не лепетал о любви. Мы просто смотрели друг другу в глаза. Весь мир, вся жизнь сконцентрировался в глазах. Мы должны пронести и принять это спокойно, не противясь.

***

Сколько бы раз ты не кричал в истерике «Отпусти меня!» при земной жизни, я никогда этого не делал. Я был намного влиятельнее тебя, естественно. Намного мудрее, проницательнее, ловче. Но вот жизни скоротечной и умением ею распоряжаться мне стоило учиться у тебя, ведь ты не был пустым сосудом, который наполняли сотни людей, ты был полным сосудом, который вечно что-то отдавал. Теперь же ничего нет. Мы равны. Мы квиты со всеми и друг с другом. Всё хорошо. Здесь спокойно, мирно. Здесь нас никто не потревожит, никто не осудит, здесь не от кого скрываться. Здесь жизнь, которую я желал для Ремингтона, которую желал для нас двоих. Здесь всё хорошо.