Сборник драбблов по Badpoly

      Душа Киллера всегда была странной. Необычной. Неправильной.       Это было что-то, что нельзя чётко охарактеризовать как душу человека или как душу монстра. Скорее то был беспорядочный сгусток из концентрированной решимости и магии, которые вопреки всему смешались в единое целое и образовали практически идеальную смесь, гибридное подобие, одно только существование которого шло вразрез с правилами их мира, превращая его скорее в оскорбительную насмешку. Очередную аномалию. То, что некогда было монстром, ныне — мерзкое отродье, исковерканное человеческой решимостью словно порчей.       Это всё равно что смотреться в битое кривое зеркало, тщетно пытаясь усмотреть знакомые детали в собственном искажённом отражении. Зеркало, в которое Киллер смотрелся, было разбито давным-давно и покрыто слишком толстым слоем пыли, дабы пытаться разглядеть там хоть что-то, оставшееся от него прошлого. От того, кем был он когда-то. Теперь это лишь жалкая блеклая тень былого, давно затерявшаяся в бесконечном омуте безумия и боли. Нескончаемый цикл перезагрузок и его смертей, вариабельность которых достигла, пожалуй, возможного максимума.       Сколько раз он умер от одной только руки этого проклятого человека? Сейчас уже не сосчитать и не вспомнить. Сколько раз от отчаяния он сам накладывал на себя руки, в слепой надежде, что каждый нынешний раз окажется последним? Много, бесконечно много, до такой степени, что смерть перестала восприниматься как точка в конце всей книги жизни. Скорее пролог к новой главе, вступление перед очередными страданиями, что так любезно сопровождало его в новый круг ада.       Нож прорезал его кости, оставляя после себя вспышку нетерпимой боли. Верёвка ломала шейные позвонки, выстрел из револьвера крошил череп, чёрные воды Вотерфолла поглощали его, пока он шёл на самое дно… Отрава убивала изнутри, заставляя плеваться кровью, магические атаки разрывали тело, а жгучая лава сжигала всё, не оставляя даже праха. Он, наверное, перепробовал все варианты самоубийства, даже самые изощрённые. Времени у него было много.       А этому сраному ребёнку было весело. Он находил это в достаточной мере забавным, чтобы постоянно раз за разом перезапускаться, даже когда самому скелету уже стало настолько плевать, что попытки самоубийства сошли на нет. Какая разница кто оборвёт его жизнь на этот раз, он сам или долбанный человек? Он даже не ощущал ничего, всё стало настолько бессмысленным. Пустым, лишённым красок и значения.       И Киллер не уверен, появился ли хоть какой-то смысл сейчас, когда он даже не может понять, почему всё ещё живет. Должно быть, только потому, что не может сдохнуть, как бы издевательски это не звучало теперь. Чёртова решимость, будь она трижды проклята, и тут портит всё что можно, делая его фактически бессмертным. Он может умереть, может убить себя, — в который раз, — но какой смысл, если всё вернётся к изначальной точке? Ещё один перезапуск, словно прошлых Киллеру было мало. Убивать себя раз за разом и по новой возрождаться? Этим он уже вдоволь насладился в прошлом, пока пытался в начале покончить со страданиями из-за игр человека, а затем просто со своим ошибочным существованием.       Киллер, вопреки всему, смеётся от этих мыслей, но этот смех холодный, выдавленный им словно на автомате. Веселья он не ощущает абсолютно. Лишь пустоту, ещё один побочный эффект от совмещения душ в единую субстанцию. Эмоции совсем глухие, блекнут на фоне и смазываются в нечитаемое месиво, разобраться в котором сложно даже ему самому. На этом фоне остро ощущается лишь липкое тяжёлое чувство, оседающее на костях, проникающее в самую глубину его существа. Отравляющее, кружащее голову, доводящее до очередного приступа безумия, заставляя терять контроль и отдавать отчёт собственным действиям. Ненависть, чистейшая и острая, ко всему этому блядскому миру. К человеку, к себе самому, к своему прошлому, к настоящему, к будущему, да к чему угодно. Ко всему, что только связано с его паршивым существованием, принёсшим столько горя и боли для всех, кто его некогда окружал.       Как там говорят? Раньше было лучше? Трава была зеленее? А в его родном мире все были живы, и он тоже был жив, в полном понимании этого слова. Играл привычную роль ленивого комика, не заботясь ни о чём масштабном. У него был брат, были друзья, была, какая-никакая, стабильность. Нормальная душа, нормальная жизнь, нормальное, чёрт возьми, имя. Некогда он был чем-то большим, чем сломленное жалкое существо, не знающее, куда же ему прибиться в этом больном прогнившем мире.       «Решил удариться в ностальгию?»       А ещё раньше его не преследовал голос человека в черепушке, звенящим эхом доводящий его до приступов мигрени. Это тоже что-то типа побочного эффекта, который Киллеру, пожалуй, не нравится больше всех остальных в совокупности.       Чара как всегда говорят тихо, вкрадчиво, и хоть скелет не видит их, но готов поклясться, что они сейчас противно ухмыляются, а в их глазах мерцает надменное превосходство. От таких мыслей сразу возникает непреодолимое желание кого-нибудь убить, и Киллер практически ощущает острую горечь и разочарование от факта того, что Чара уже мертвы.       Скелет шумно выдыхает, словно пытаясь успокоиться и сдержать расшатанные нервы, что у него категорически не получается. Молчит, отстранённо глядя куда-то в пустоту. Невыносимо хочется закурить, но сигареты как назло валяются где-то на столе в его комнате, а возвращаться обратно в замок он не хочет. Ведь иначе он заставит других волноваться о себе, а такой мусор как он такого в принципе недостоин. Хуже того, в таком состоянии он может представлять для них опасность, и последнее чего Киллеру хотелось бы, так это кого-то ранить. От одной только мысли причинить им боль дыхание сбивается, а острое чувство вины вгрызается в душу. Лучше переждать проблемные моменты на свежем воздухе, подальше от всех, ведь того и гляди он сорвётся и схватится за нож. Единственное, в чём он пока не определился, так это куда больше всего этот нож хочется вонзить: в стоящее неподалеку дерево или в собственную шею.       Наверное, всё-таки, последний вариант.       Вот только толку от этого будет мало. Киллер криво улыбается. Даже сдохнуть нормально не может, какая жалость. Какое же он отвратительное создание, которому даже сложно подобрать определение. Может, для простоты его и продолжали звать монстром, но Киллер прекрасно понимает, что это уже давно не так.       Что это неправильно.       Что он что-то другое.       Вот только что?       Киллер давно пытается найти ответ на этот вопрос, но каждый раз ответ отказывается приходить к нему. Ускользает раз за разом, оставляя наедине с горьким осознанием того, что он даже не в состоянии самостоятельно определиться, кем же, чёрт его побери, является. И для чего вообще продолжает дальше влачить своё грёбанное существование.       «Глупый, глупый Санс»       Голос подобен яду, растекается мерзким жгучим чувством по костям, отдаваясь вспышкой боли в нестабильно пульсирующей душе. Киллер передёргивается от этого обращения, ощущая острую потребность в том, чтобы вырвать этому чёртовому ребёнку его поганый язык. На какую-то секунду его трогает искреннее сожаление, что Чара нематериальны.       «Ответ лежит на самой поверхности, а ты и не видишь. Или отказываешься видеть»       Чара, определённо, издеваются. Они смеются, их смешок заставляет Киллера напрячься, словно настороженную кошку. Он морщится, не находя эту ситуацию такой же смешной, каковой её считал человек.       — Сделай одолжение, заткнись, — огрызается скелет, опуская взгляд на неоформленное месиво в виде мишени из красно-белых цветов, бешено крутящееся перед его грудной клеткой. Переходы между стадиями всегда были неприятными. А вид его души и вовсе вызывает разве что отвращение.       «Как грубо»       Чара произносят это с наигранным драматизмом. Они издают трагичный вздох, а затем цокающий звук, и Киллер готов поклясться, что почти наяву видит, как они качают головой в немом укоре, словно отчитывают.       «У тебя отлично получается игнорировать очевидное, ты знаешь?»       — А у тебя отлично получается действовать мне на нервы, — Убийца не помнит когда успевает отточенным до автоматизма движением достать из кармана куртки нож, но вот фаланги уже сжимают ставшую такой привычной деревянную рукоять, находя в этом некоторое успокоение.       «Ты никогда не задумывался, что ответ не приходит к тебе только потому, что ты сам его отвергаешь?»       Чара практически шепчут, в такой тональности словно пытаются пояснить какую-то банальную истину маленькому глупому ребёнку. О, человек определённо наслаждается тем, что делает.       — Закрой рот.       Чара издают смешок.        «Ты ведь сам выбрал этот путь, так не выставляй теперь себя жертвой обстоятельств. Кто ты? Ох, неужели несчастный Санс, чью счастливую концовку так бессердечно вырвали из рук и которого бросили в бесконечный цикл смертей и перезагрузок? Отчаявшаяся душа, запертая в капкане безнадёжности и отчаяния?»       На мгновение повисает абсолютная тишина, и лишь где-то вдалеке Киллер слышит лёгкое завывание ветра. Так приглушённо и тихо, словно всё восприятие мира стало другим, более слабым.       «Или бездушный убийца, решивший почувствовать что-то новое помимо бесконечного отчаяния путём причинения боли другим? В твои руки никто силой не вкладывал нож, и не заставлял тебя убивать. За любым выбором следуют последствия. И за твоим тоже… Киллер»       Душа вращается ещё быстрее, вспышки решимости становятся агрессивнее и чаще, заставляя ноги подкашиваться и шататься на месте. Жажда крови захлёстывает до такой степени, что Киллер правда жалеет об отсутствии поблизости того, в кого можно было бы вогнать чёртов нож. А ещё больше он жалеет о невозможности убить Чару во второй раз. И в третий. И четвёртый. Убивать их до грёбанной бесконечности, ломая им раз за разом кости и окрашивая в ненавистный красный сталь ножа.       «В конце концов, не так уж сильно мы с тобой и отличаемся»       Вспышка чужого гнева явно веселит Чару ещё больше, из-за чего они начинают смеяться, даже не скрывая своего наслаждения от складывающейся ситуации и бессильной ярости Киллера.        «Ты такое же чудовище, как и мы. Получаешь удовольствие от убийств, как и мы. Знаешь что иронично? В тебе больше от человека, чем от монстра»       Киллер от отчаяния вонзает лезвие ножа в ствол дерева, ощущая как тело бьёт крупная дрожь. Зрение размыливается, за обилием вытекающей чёрной жидкости он практически ничего не видит, лишь смазанное пятно земли. Его тошнит от переизбытка этих мерзких эмоций, тошнит от давления решимости, перепады которой так болезненно терзают душу. В какой-то момент скелета складывает напополам и он выблёвывает часть липкой чёрной гадости на землю. Паршиво.       «Ты слышишь их?»       Неожиданный вопрос застаёт Убийцу врасплох. Он моргает, с трудом поднимает взгляд с земли и приподнимает дрожащую руку, пытаясь стереть подтёки со своего лица, — чем делает только хуже, — а затем неровной походкой отходит от дерева, предварительно выдёргивая из него оружие.       — Слышу кого? — с некоторым недоумением спрашивает Киллер сдавленным голосом, крутя головой вокруг, но кроме привычного пейзажа сада не видит ничего нового. Звуки окружающего мира стали значительно тише, и Убийце приходится напрячься, чтобы попытаться расслышать хотя бы что-то.       «Их. Тех, кого называл друзьями. Семьёй»       Слова Чары заставляют Киллера мгновенно похолодеть и замереть на месте. В душе что-то неприятно ёкает, прошибая острой болью, словно его насквозь пронзили стрелой.       «Слышишь ли ты, как они спрашивают что ты делаешь, когда ты заносишь над ними нож? Чем они заслужили подобное?»       — Хватит… — сдавленно выдавливает скелет, пытаясь согнать пелену навязчивых воспоминаний, которые как назло возникали бесконечной вереницей образов и картин. Он крепче сжимает нож, словно в слепой надежде, что это поможет защититься от призраков прошлого. Вот только внутренние демоны не убиваются так просто.       «Как кричат, разбегаясь в страхе, забиваясь по углам подобно крысам?»       — Прекрати, — Киллер делает несколько шагов куда-то в бок, отчаянно пытаясь совладать с собственной координацией. Голоса в голове становятся громче, смешиваясь в единый грохот, дезориентируя и вгоняя в ловушку собственных видений. Ему хочется крикнуть самому себе что это нереально, но боль в душе и голове глушит до такой степени, что рассуждать о чём-либо становится невозможным. Киллер просто хочет чтобы они все замолкли. Чтобы это закончилось.       «Как молят о пощаде? Как умоляют пощадить их близких, как прощаются с родными, захлёбываясь в слезах, пока твой нож обращает их в жалкие кучки пыли?»       — Заткнись, захлопнись сейчас же! — он хватается руками за голову, дрожа и учащённо хватая ртом воздух, ощущая как задыхается. Голова кружится, перед глазницами всё плывёт, а воспоминания ощущаются слишком реально. Душа пульсирует и крутится так, словно ещё мгновение и она разорвётся. Впрочем, сейчас Киллер предпочёл бы именно этот вариант. Лучше умереть чем ощущать эту боль.       «А помнишь, как голова твоего брата полетела на снег? Его нелепое удивлённое выражение на лице… До сих пор смешно. Что? Тебе уже не смешно, партнёр? Но раньше ты смеялся»       Киллер не помнит в какой момент он оказался лежащим на земле, свёрнутый калачиком и трясущийся от фантомных образов и их едких, шипящих голосов.       «Убийца!»       «Выродок!»       «Это ты виноват!»       «Это твоя вина!»       «Это ты убил нас!»       — Хватит, замолчите, замолкните вы все! — он пытается заставить голоса в голове замолкнуть, но становится лишь хуже. Они шумят так громко, что сквозь них не слышно ничего. Голова раскалывается от боли, перед глазницами всё окончательно плывёт в чёрную кашу, в которой проблесками мелькают лица всех тех, кого он некогда любил и пытался защитить. А затем он видит холодный блеск стали и все они обращаются в пыль.       Но они правы. Это его вина. Он убийца.       «Ну и жалкий у тебя вид, партнёр»       Комментируют Чара с явным наслаждением и это становится последней каплей. Призрачный облик человека маячит перед его мутным взором, торжествующая улыбка добивает последние осколки самоконтроля.       — Не смей.       Киллер в бешенстве вскакивает с земли, резко шатаясь и шипя от пронзившей тело вспышки агонии, но несмотря на это умудряясь удержать равновесие.       — Называть.       Несколько костей материализуются в воздухе прямо над силуэтом Чары, целясь заострёнными концами прямо им в голову. Чара хмыкают.       — Меня.       Магия от нестабильного состояния души протестует, с трудом подчиняется своему владельцу, но Киллер заставляет себя поддерживать её, концентрируясь из последних усилий.       — Партнёром.       Кости вонзаются в призрачный силуэт, а рука сжимает рукоять ножа ещё крепче.       — Сука.       С презрением выплёвывает Киллер, вонзая лезвие туда где, по сути, были Чара, но закономерно лишь прорезает воздух и вгоняет нож в землю.       — Да если бы я только мог убить тебя снова! И снова! Слышишь меня, проклятый ты ублюдок?! — скелет задыхается в бессильной ярости, жмуря глазницы. Обилие чёрной жидкости до такой степени застилает взор, что единственное, что видно Убийце, так это мутный клочок травы, в которую он раз за разом продолжал вонзать острое лезвие.       «Как невежливо, после всего пережитого вместе так говорить. Ты совсем раскис… партнёр»       Чара издевательски смеются. Наклоняют голову и смотрят сверху вниз на Киллера, широко улыбаясь. Складывают руки за спиной, подаваясь ближе и с наигранной задумчивостью осматривая собеседника.       «Может, напомнить тебе, какими мы были раньше? Напомнить, чего мы достигли?»       — Чего мы достигли…? — повторяет едва слышно Киллер, прекращая терзать ни в чём не повинную траву. Он запрокидывает голову, глядя пустым взглядом в небо. Делает этим себе лишь хуже, заставляя густые подтёки растекаться и затекать в глазницы ещё больше чем до этого. Теперь не видно совсем ничего. Но это и неважно.       — Убили всех, кто был мне дорог, — тихо произносит он, фаланги пальцев дрожат так сильно, что нож выпадает из рук. — Разрушили весь мой мир, оставив пустые руины… Опустошили каждое место, столицу, королевский дворец…       «Да, мы убили каждого на своём пути. Как там это поётся-то?»       Чара делают вид что усиленно вспоминают, а затем тихо напевают себе под нос.        «И теперь лишь дожди плачут в их пустых чертогах, но никто этого не услышит… Весьма поэтично, не находишь?»       Киллер закрывает глазницы, прекращая попытки сопротивляться настойчивым видениям. Он горбится, словно под тяжестью груза собственных грехов, и в отчаянии выдыхает, слушая непрекращающийся гул в голове.       «Предатель!»       «Зачем ты убил нас?»       «Мы думали ты наш друг…»       «ЭТО ТВОЯ ВИНА»       — И ты спрашиваешь, чего мы достигли…? — он открывает глазницы снова, нестабильная душа отзывается мощным всплеском энергии, но Киллеру уже плевать. — После убийства всех кого я любил, после того как из-за твоих глупых игр я остался один посреди мёртвого мира, ты ещё смеешь что-то говорить про то, что мы чего-то добились?! Да ты блять издеваешься надо мной!       Нож послушно лежит в руке, заманчивое остриё лезвия так и просится вонзиться в податливую плоть и разорвать её, но Киллер может лишь в бессильной ярости смотреть на мутные очертания ненавистного призрака. Его колотит дрожью, рвёт изнутри от боли, а сам он теряет какое-либо осознание происходящего.       — Если бы я только мог… — начинает скелет неровным, трясущимся от перепада эмоций голосом. Поднимает руку, замахиваясь на ненавистное создание. Всхлипывает, жмуря глазницы из которых ручьями струится липкая чёрная субстанция. — … убить себя, — практически беззвучным голосом заканчивает Киллер, и направляет лезвие ножа к своей душе. Она так ярко мерцает из-за решимости, что даже в таком состоянии он способен заметить блеск. Мишень, неровно пляшущая перед грудной клеткой, словно так и подталкивает вонзить холодную сталь чётко в центр.       Покончить с этим наконец.       «Интересно, если ты умрёшь здесь, как это отразится на перезапуске? Мы вернёмся с изначальной точки? Мы ведь даже не в своём мире. Надеешься, что этот раз уж точно будет последним? Что решимость достаточно нестабильна для таких экспериментов? Брось. Ты ведь даже не заслужил лёгкой смерти. И ты это знаешь. Страдать до бесконечности — вот твой удел»       У Убийцы больше нет сил препираться. Нет сил сопротивляться. Нет сил продолжать.       Он просто хочет чтобы этот кошмар под названием его жизнь закончился.       — Киллер, — мягкий голос доносится откуда-то сбоку, чужое прикосновение ощущается на плече и расшатанные к чёрту нервы Киллера не выдерживают.       Он даже не успевает понять что происходит. Его тело действует само, на автоматизме. Заученным выверенным движением прокручивает нож в ладони и молниеносно атакует, на рефлексе, вонзая в кого-то нож по самую рукоятку. До него глухо доносится приглушённый противный хруст и хлюпанье, пальцы пачкаются в чём-то густом и прохладном, а сам Киллер на мгновение замирает в растерянности, ощущая прикосновение к своей душе.       Чужой магический фон вторгается в его собственный, тяжёлой непоколебимой волной сминая давление решимости и стабилизируя скачки магии и эмоций внутри души. Киллер с визгом валится на землю, пытаясь пережить вспышки боли от такого взаимодействия, ощущая как его всего выгибает и выворачивает наизнанку. Чёрная гадость потоком льётся из глазниц, заполняет рот, вынуждая скелета выблёвывать её. Мерзко. Отвратительно. Б о л ь н о.       Эта агония длится словно целую вечность, прежде чем медленно отступает. Голоса в голове затихают, оставляя блаженную тишину, а душа становится более податливой, постепенно возвращаясь в своё самое стабильное состояние, принимая форму обычного перевёрнутого сердца, разве что с преобладанием в нём красного. Последние избытки решимости наконец выходят из организма, и скелет в последний раз сплёвывает сгусток горькой жижи изо рта.       Боль постепенно отступает, основная её масса поглощается чужой аурой, вместо неё накатывает лёгкое чувство облегчения. В мир возвращаются краски, восприятие меняется, а дышать неожиданно становится гораздо легче.       Киллер обессилено обмякает, перекатываясь на спину и судорожно хватая ртом воздух, отходя от таких радикальных изменений. Его кости трясёт, будто облитые ледяной водой, по скулам текут слёзы вперемешку с остатками решительности, а сам он ощущает нечто странное, что пока не может толком объяснить. Боль пульсирует где-то на фоне, но достаточно слабая чтобы не обращать особого внимания.       Повернув голову, — слишком резко, от чего та начинает кружиться, — Киллер встречается взглядом с голубым огоньком в глубине чужой глазницы. Найтмер смотрит на него спокойно, с оттенком беспокойства. Щупальца за его спиной слабо извиваются, руки аккуратно укладываются на черепушку, поглаживая и забирая остатки негативных эмоций, что переполняли его. Нож, который Убийца вонзил тому в ключицу, теперь валяется неподалёку, перепачканный скверной.       — Извини, — хрипло, едва слышно выдаёт Киллер, пытаясь приподняться, но дрожащие конечности отказываются слушаться. Он валяется жалким кульком на земле, будто выброшенный в ливень котёнок.       — За что? — следует тихий вопрос. Найтмер аккуратно опутывает тело Убийцы своими щупальцами. — Ты же знаешь, что не можешь меня ранить. Даже если действительно захочешь и очень постараешься. Тем более этим, — невозмутимо пожимает плечами хранитель негатива, убирая нож в карман чужой куртки, после чего вздыхает и смотрит на горе-подчинённого с некоторым укором. — Ты мог нанести себе гораздо больший ущерб.       Кошмар поднимается, поднимая и Киллера, явно не способного сейчас к самостоятельному передвижению, прижимая того к себе. Скелет отчётливо чувствует давление чужой ауры вокруг себя, и сейчас это успокаивает как никогда. Тревога и страх растворяются, оставляя некоторое облегчение. Но гнетущая пустота, терзающая душу, ещё остаётся.       — Тебе следовало сразу направиться ко мне в таком состоянии, а не пытаться справиться с этим самостоятельно, — Найт перемещается в замок, продолжая удерживать подопечного на руках. Родные стены заставляют того ощутить лёгкое спокойствие, а вот слова Ночного — укол стыда. — Все беспокоились о тебе. Я тоже. Ты ведь знаешь, что не в состоянии справляться с этим сам. Приди ты ко мне раньше, я бы успел стабилизировать твою душу до её перехода в третью стадию. Было бы проще и не так болезненно.       Киллер съёживается, пристыженно отводит взгляд и цепляется за духа ещё крепче, словно боясь, что тот его сейчас отпустит. Его всё ещё трясёт, слабость и усталость ломят кости. Паршивое ощущение после многократной тошноты не делает лучше.       — Я… — он пытается что-то выдавить из себя, должно быть извинения. Слова сожаления о том, что заставил волноваться, но они попросту отказываются из него выдавливаться.       — Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — Найтмер смотрит на него вновь, его взгляд, холодный и сосредоточенный, всё-таки смягчается. — Знаешь, вы все такие идиоты, никогда не пытаетесь решить проблему самым лёгким способом. Нет, вместо этого каждый из вас забьётся куда-нибудь в угол и будет так сидеть в одиночестве, но о помощи не попросит. Никто из вас не в состоянии усмирить своих демонов в одиночку, но вы продолжаете упорно пытаться… — хранитель негатива прикрывает глазницу и слабо покачивает головой. — Я до сих пор ощущаю твоё отчаяние и боль. Чувство вины, ощущение беспомощности и никчёмности… Киллер, ты порой действительно как глупый заблудший котёнок, которому раз за разом нужно напоминать, как ты всем нам важен. И что никто и никогда из нас не считал и не считает тебя лишним и ненужным.       Крупная дрожь прошибает кости, глазницы становятся вновь такими влажными. Килл сам не понимает, почему начинает жалобно скулить, а следом всхлипывать. Такая резкая встряска для организма и эмоционального фона не проходит просто так, и он снова начинает рыдать, только на этот раз нормальными слезами без примеси чёрных подтёков. Убитые в хлам нервы не выдерживают, как и нестабильное ментальное состояние, вырывая из Убийцы задушенные всхлипы и слёзы. Он тычется переносицей в тёмного скелета, дрожит в его руках, ощущая как его обнимают сильнее, и позволяет себе сорваться окончательно, заходясь в истерике.       — Ну, ну, тише, — Найтмер проскальзывает в ванную комнату, продолжая крепко обнимать подопечного. — Всё хорошо, мой мальчик, я рядом. Ты дома, ты в безопасности, — он аккуратно поглощает часть его боли, стараясь помочь.       Шум воды и приятное тепло объятий успокаивают. С Киллера медленно снимают одежду, обнажая белоснежные кости, приобнимают мощными отростками, а затем плавно погружают в горячую воду, позволяя измученному телу расслабиться. Фаланги пальцев проходят по его позвоночнику, разминая позвонки, а щупальца удерживают губку, помогая смывать пыль и землю, покуда чужие эмоции не стабилизируются в достаточной степени.       — Вот так, расслабься, — воркует тихо Мар, оглаживая чужое плечо. Стирает слёзы и грязь с лица скелета, слегка улыбаясь и оставляя краткий поцелуй на чужой переносице. — Лучше?       — Лучше, — слабо улыбается Киллер, прикрывая глазницы и слегка вздрагивая. Он приоткрывает их вновь, опуская голову и рассматривая своё отражение в воде. Белоснежный зрачок, мерцающий в его глазнице, смотрит на него в ответ. Киллер поднимает руку, зачёрпывая фалангами пальцев воду и наблюдая за тем, как она стекает обратно, после чего выдыхает и обмякает, ощущая что его клонит в сон.       Найтмер поддерживает его и позволяет опереться на себя, чтобы выбраться из воды, вытирает хрупкие кости полотенцем, а после помогает одеться в домашнюю одежду, всё это время не выпуская драгоценного монстра из своей хватки. Отпускает лишь когда они добираются до дивана в общем зале, аккуратно помогая Киллеру на нём поудобнее устроиться.       Он не успевает и моргнуть, как оказывается окружён. Даст набрасывает на его плечи тёплый пушистый плед, Кросс обнимает его с другого бока, позволяя лечь на его грудную клетку и расслабиться. Хоррор приносит ему чай, от приятного вкуса которого наконец уходит мерзкий привкус во рту.       Тихо, тепло, хорошо. Любовники что-то ласково шепчут ему на слуховое отверстие, тычась ему в шею и ключицы, обнимая со всех сторон. Шепчут как сильно его любят и что всё хорошо, он не один. Что он с ними и его никогда не бросят.       Киллер мурлычет в ответ, ощущая расслабление и удовлетворение. Прикрывает глазницы, разморённый теплом и лаской, засыпая в общих объятиях, забывая о прежних беспокойствах. Сейчас это лишнее. Сейчас всё хорошо. Сейчас он ощущает себя снова уютно, снова с семьёй.       И Киллер искренне счастлив.