Молоко и розовые лепестки

      Просторные галереи дворца были наполнены звуками скорых шагов самых разнообразных людей из числа прислуги и запахами трав. Иван-чай, душица, мята и много-много других растений. При дворе было с дюжину лекарей, знахарей и целителей, и все они считали своим долгом и обязанностью быть рядом с царевичем, живущим во дворце.       Царевича звали Рабиа. Его красота воспевалась в песнях. Тяжёлые чёрные густые волосы по плечи, овальное лицо с поразительно чарующими чертами, серо-зелёные глаза. Стройный, с заметным рельефом, правильно сложенный, достаточно высокий. Его кожа была молочно-белой, и говорили, что это от того, что он совершал омовения парным молоком. На царевиче ниже пояса были одежды из полупрозрачной вуали с синеватым оттенком, выше – лишь драгоценности: золото, белое золото, драгоценные камни в тонких блестящих цепочках причудливого плетения.       Царевич с рождения имел крайне редкий, почти мифический дар плоти. Он – омега. Мужчина, которому сами творцы даровали возможность выносить дитя. Омеги воспевались в легендах и летописях как мудрейшие из мудрейших, зрящие пути настоящего и будущего, ведущие народ за сиянием солнца. Поэтому вокруг царевича кружили лекари: омеги были так редки, что их здоровье считалось величайшей ценностью для любого, но слабая изученность требовала крайне осторожного и внимательного отношения с оглядкой на мудрость и выводы тех, кто был подле омег прошлого.       Всех во дворце, от чернорабочего до министра, обязывали употреблять в пищу специальные настои и отвары. Это было необходимо для сокрытия естественных запахов тел и для причащения. Вместе с воспеваемыми омегами существовали другие, противоположные, такие же редкие одарённые – альфы. Они появлялись в летописи прошлого только рядом с омегами, и истории были самые разные. Одни предания были о том, что омега и альфа соединялись в союзе чистой любви и невероятной красоты, и под их чутким руководством крутился маховик истории, скрипело перо летописца. Другие сообщали, что присутствие альфы пагубно влияло на великую личность омеги – вплоть до скоропостижной гибели. Преданий об альфах было в разы меньше, чем даже о редких наследниках творцов – омегах. Лекари Рабии действовали превентивно: у них не было никакого желания гадать на кофейной гуще, поэтому по приказу, заверенному царевичем, все во дворце пили травяные настои и отвары, изготавливаемые лекарями. Негласным их свойством также было подавление сущности альфы, если вдруг такая сущность окажется в одном из дворцовых. Ни разу альфы не описывались вне прямого контакта с омегами, а значит, выявить иначе альфу было невозможно.              Бекко помнил только свою жизнь при дворце. С самого детства, едва тело хоть как-то окрепло для работы, он находился здесь как слуга. Кухня, залы, коридоры, множественные работы вне широких галерей... Он работал здесь, по словам других, уже пятнадцать лет. Бекко не помнил своих родителей, не помнил, как попал во дворец, всю свою сознательную жизнь он трудился во дворце. Трудился, в целом, весьма недурно: молодого и физически развитого слугу направляли на самую разнообразную работу. Он жил этим, ежедневно пил специальный травяной настой – и почти не думал о том, что за главными, которые выдают ему поручения, стоят ещё люди. Управляющие не слугами, а дворцом, городом, целой страной.       Бекко вполуха изредка слушал слова других слуг. Мол, во дворце живёт неописуемой красоты царевич, который пахнет дыней и абрикосом, а его кожа потрясающе нежная, светлая, и пахнет едва слышно молоком и розами... Все эти россказни Бекко сводил к шутке. Какая разница, что там их царевич? Он его даже не видел ни разу, хотя пару раз в коридорах слышал почти выветрившийся сладкий или свежий запах, не похожий на те, что источают травы в настоях. Другой.       Однако, встречу с царевичем ему косвенно организовали. Его задачей стало отнести поднос с чем-то масляным с сильным, кружащим голову свежим запахом в конкретное помещение. Заставили одеться в более презентабельное, тщательно расчесать короткие чёрные волосы, и наказали не задерживаться надолго.       С подносом в руках Бекко появился у нужного прохода, и слуги в дверях пропустили его. Внутри, в ярком свете солнца и удушающей толще запахов от многочисленных курительниц и жаровен, находились с десяток лекарей в одинаково простых, но дорогих одеждах, снующих туда-сюда вокруг небольшого бортика возвышения. Достаточно неглубокая ванна, купальня, была наполнена непрозрачной белой жидкостью – молоком, почти вся гладь была устлана насыщенными алыми свежими розовыми лепестками.       Посреди купальни, лёжа на боку и прислонившись головой к собственному локтю на бортике, лежал царевич. Глаза были закрыты, лицо – искажено странной мукой, губы то поджимались, то – Бекко был готов поклясться, что ему не показалось – раскрывались, выпуская тихие стоны. Царевич повернул голову, утыкаясь лбом в сгиб локтя. Плеск жидкости раздался довольно чётко, из-под белой с розами глади показалась влажная светлая кожа, заманчивый изгиб бедра.       Кто-то заметил Бекко и почти вырвал у него поднос. Бекко не почувствовал ничего, ошарашенно замерший и смотрящий прямо на царевича. От множества запахов воздух был тяжёлым, дышать получалось поверхностно и через раз, голова кружилась. Бекко не смог вымолвить слова, сделать шага и оторвать взгляда.       Взмах руки одного из лекарей, и поверх светлой кожи ложатся новые лепестки роз, давят собою старые, погружая их в молоко. Лекари негромко бубнили, переговариваясь между собой.       – Ваше Высочество, принесли скипидар, – суетливо и довольно громко произнёс один из лекарей.       В руках у него была забранная с подноса чаша.       Царевич рваным движением поднял голову и неожиданно скривился. Снова заплескалось молоко вслед дёрганым движениям. Шорох лекарей прервал измученный стон. Тот, что сидел у купальни с чашей, побледнел.       – Вот, вдохните, – дрожащим голосом произнёс побледневший лекарь и протянул чашу.       – Я больше не могу, – высоким, почти плачущим голосом заговорил царевич.       Он сделал глубокий вдох над чашей и медленно выдохнул, всё так же морщась. Повёл плечами, задёргался, потряс головой, всхлипывая.       – Тяжело! Больно! – воскликнул царевич.       Лекари зашумели, суетливо забегали по помещению, хватаясь за всё подряд, будто неуверенные, не знающие, что делать.       – Почему ничего не помогает? – почти плача, выдохнул царевич, глядя прямо на лекаря перед собой. – Вы же обещали!       – Ваше Высочество, мы делаем всё согласно старым свиткам, – бормотал бледный, как мел, лекарь. – Молю вас нижайше, – он сполз вниз и опустился на колени, – умоляю, простите нас!       – К чему мне ваши извинения, – царевич потряс головой и скрыл лицо ладонями. – Мне так больно, я готов умереть прямо здесь и сейчас!       Лекари наперебой бросились к царевичу, заголосили все как один. Сменялись запахи в жаровнях, и воздух становился всё горячее и тяжелее. Царевич беспокойно крутился в купальне, то поджимал ноги к груди, то выпрямлялся, и мелко дрожал. Мучительные стоны рвались с его губ, в голосе звенели слёзы, а глаза сверкали от лишней, непролитой влаги, вызванной болью в теле.       Царевич поднял голову, повернулся в импульсивном порыве и неожиданно замер, перестав дёргаться.       Поймавший его взгляд Бекко сглотнул.       Бекко чувствовал себя откровенно паршиво. В помещении было жарко, душно, тяжело. Так тяжело, что ноги будто налились свинцом. Носоглотку и лёгкие жгло от беспощадной смеси запахов, дышать с каждым вдохом было всё тяжелее. Голова шла кругом. Неужели в этом удушающем мареве можно было что-то делать? Как здесь ещё никто не свалился от недостатка воздуха? Бекко и сам-то держался только потому, что буквально прирос к полу, слился с окружением, он не мог ни думать, ни шевелиться.       Царевичу было плохо. Не потому ли, что эта ядовитая дымка окружала его со всех сторон? Здесь уже не было приятных ароматов, только месиво, которое едва ли можно было различить, а главное – насладиться им.       Кто-то из лекарей проследил взгляд царевича и бросился к Бекко, хватая его за плечи.       – Чего встал, иди отсюда! Твоя работа закончена!       – Нижайше прошу прощения, Ваше Величество, – залепетал лекарь с чашей в руках. – Сейчас его выведут отсюда. Не смотрите, он не достоин вашего внимания.       Бекко сквозь вату слышал чьи-то грубые слова совсем рядом, чувствовал, что его толкают, заставляют идти назад, но он почти не двигался, и только взгляд царевича и он сам оставались предельно чёткими и ясными. Что это? Бекко ни разу себя так не чувствовал. Это из-за запахов благовоний? Жар и удушье определённо изменились, они не такие, как прежде! Всё тело будто плавилось, его захватила жажда, казалось, что воды мало. Да и не воды хотелось вовсе. Руки непроизвольно чесались, во рту – слюна, как будто от голода, и в животе что-то скребёт. Дышать было больно, но дышать хотелось. Хотелось втягивать носом квинтэссенцию запахов, которая отчего-то стала иной, будто там выделялась одна линия. Её хотелось услышать, прочувствовать сильнее. Бекко неосознанно поджимал губы, покусывал их, не понимая собственное тело.       Его всё же настойчиво выпихивали из помещения, даже несмотря на тяжесть в конечностях, но Бекко едва ли обратил на это внимание. Ему казалось, что мир вокруг остановился, стал абсолютно незначительным, и лишь это поражённое, невероятно красивое лицо царевича, его непрерывный взгляд имели смысл и существовали для Бекко.       – Стоп, – неожиданно ровным голосом произнёс царевич. – Стоп! – не дождавшись, воскликнул он.       Бекко не смог сдержать вздоха, зачарованный.       Когда лекари остановились, царевич всё ещё не отвёл взгляда от Бекко. Словно приклеен, заворожён. Ровно как и сам Бекко.       – Выйти всем отсюда. Немедленно, – отдал приказ царевич. – Возражений не приемлю.       Бекко буквально ошарашили эти слова. Он чувствовал, что царевич приказывал всем, кроме него. Царевича больше не трясло, он не мучился, лишь неотрывно смотрел на него, и было что-то в этом взгляде, что-то непонятное, но разобрать Бекко не мог. Он не настолько хорошо разбирался в подобном, да и расстояние между ними было приличное. Мимолётно он отметил, что его опустили.       Лекари нехотя отступили, побросали свои занятия и вышли из помещения все вместе, оставив Бекко. Тот ощущал плывущее сознание, тяжёлое тело и беспричинный жар внутри.       Неожиданно, ведомый чарующим взглядом царевича, Бекко сделал шаг вперёд.       Сам не понимая, как, Бекко приближался к купальне, смотря на царевича сверху вниз. Обнажённое тело скрыто молоком и розами, и царевич неосознанно развернулся на спину, пока Бекко шёл, и теперь смотрел на него, слегка склонив голову. С белой глади поднялась рука, потянулась к Бекко, и тот опустился на колени, склонился. В голове была абсолютная пустота, глаза напротив манили так сильно, что, казалось, жизнь без них невозможна. Царевич коснулся пальцами губ Бекко.       Всплеск молока слился воедино с неожиданно высоким стоном.       Бекко рванул на себе одежду и почти прыгнул в ванну. К собственному удивлению, он занял место ровно меж разведённых ног царевича, и тот скрестил их у него за поясницей. Царевич медленно стал подниматься, опираясь на отставленные на бортик руки, и молоко обнажило светлую влажную кожу груди, напряжённые горошины сосков. Бекко обхватил царевича руками за спину неловким объятием, потянул на себя и замер, когда между их лицами осталось совсем чуть-чуть расстояния.       Царевич сам подался вперёд, коротко и по-детски касаясь губами губ Бекко. Бекко стиснул объятия от неожиданности – жар обжёг его губы и прошил от головы до пяток. В его живот ткнулось что-то твёрдое. В голове и перед глазами рассыпался искрами фейерверк, а внизу что-то напряглось. Бекко осторожно опустился вниз, удерживая царевича за спину. Там, внизу, под пеленой из молока и лепестков роз... Что-то вело, манило Бекко. Он опустил руку туда, откуда чувствовал самый сильный жар. Этот орган... Тяжело работая, Бекко не уделял этому особого внимания, а все случайные пробуждения ликвидировал рукой за пару минут. Но чувство не говорило ему сейчас решать эту проблему рукой.       Чувство говорило толкнуться внутрь царевича.       Ведомый наитием, Бекко кое-как нащупал бёдра царевича под непрозрачным слоем молока. Скользя по коже, он добрался до мягких округлых ягодиц, а затем одна рука коснулась напряжённого члена, а пальцы второй ткнулись в сжатый анус. Царевич застонал, не сводя взгляда с Бекко. Он поднял руки и закинул их за шею Бекко, обнимая.       Пальцы надавили на мышцы, и те неожиданно гладко раскрылись. Внутри было тесно, горячо и влажно.       Бекко, не понимая, наитие это или нет, заменил пальцы членом сразу же, принимаясь медленно входить.       Царевич прижал одну руку ко лбу и застонал, запрокинул голову, слегка прогнулся в спине. Бекко не переставал проникать глубже, пока мог. Он желал этого. Он знал, что его желают. Внутри было и правда горячо, и очень-очень тесно, тело мягко сжималось в ответ на движения, а царевич сладко стонал. На лице его теперь не было выражения боли, он раскраснелся и выглядел поразительно довольным.       Проникнув так глубоко, как только смог, Бекко остановился на мгновение и почти сразу двинулся назад. Затем ещё раз вперёд и назад. Он кое-как занял устойчивое положение и начал уверенно двигать бёдрами.       На каждое движение внутри царевич отзывался сладким звуком, а в голове почему-то чётко слышались запахи.       Глубоко внутрь. Громкий стон. Чернослив.       Назад, немного двигаясь в сторону, и головка проходит по чему-то твёрдому. Стон, переходящий в прерывистые всхлипы. Жжёный сахар.       Снова внутрь, цепляя то место, снова глубоко, как только позволяет тело. Царевич почти плачет, а в носу стоит запах мелиссы.       Бекко не осознаёт себя, он старается двигаться, и двигается так, как только может. Мышцы обхватывают внутри, сжимаются, ровно как и ноги, сжимающие его бока. Царевич не отпускает Бекко, и тот отвечает ему полной взаимностью.       Движения размеренные и глубокие. Запахи смешиваются. Царевич обхватывает руками голову Бекко, слегка прижимает ладони к щекам и тянет вниз. Его рот приоткрыт от непрерывных стонов и всхлипов, и Бекко чувствует необходимость коснуться его губ сейчас не губами, а языком. Царевич отвечает, стонет в поцелуй, жмётся ближе.       Бекко почти хочется взвыть от досады – он чувствует знакомую волну щекочущего тепла. Нет, нет, не сейчас! Не так быстро! Он так хочет сделать царевичу хорошо, сделать его своим ещё хоть немного! Царевич так выгибается в его руках и стонет, прижимает к себе, не хочет давать свободы – так нельзя! Но Бекко не в силах переступить через себя и чрезвычайно приятную волну, плещущуюся внутри. Войдя глубоко, он останавливается и стонет сам.       Царевича трясёт, он всхлипывает и лижет губы Бекко, и тот тянется одной рукой вниз. Ведёт под молоко по светлой коже, обхватывает ладонью член. Царевич рвано дышит и снова раз за разом тянется за поцелуем. Бекко почти стонет, когда внутри мышцы неожиданно сильно сжимают его, а царевич почти кричит, бьётся в его руках.       Молоко и розы скрыли следы их близости.       Бекко вышел из тела царевича. В голове – всё так же, как и в начале: душно, тяжело дышать из-за множества благовоний в воздухе. Жарко. Молоко немного холодит по сравнению со всем этим. Бекко медленно выдохнул и посмотрел в глаза царевичу.       Осознание прошибло ледяной волной. Он обесчестил царевича. Его семя – глубоко внутри царевича, омеги, которой дано право выносить ребёнка даже будучи мужчиной! Бекко стремительно бледнел, понимая, как глубоко он вляпался, и что, кажется, дорога ему уже только на эшафот...       Короткий плеск. Царевич коснулся рукой щеки Бекко, приводя его в сознание и заставляя сконцентрироваться. Вопреки ужасным мыслям в голове Бекко, царевич выглядел спокойно. Чарующе, невероятно красиво и благосклонно.       – Ты альфа, так? – спросил он, но ответа не стал ждать. – Значит, настои лекарей бесполезны.       – Я готов принять любое наказание, – быстро сказал Бекко и опустил глаза.       Он старался не думать о том, что его всё ещё почти прижимают ногами к мягкому, податливому телу.       Царевич приподнял его голову за подбородок, снова устанавливая зрительный контакт.       – Мне ни к чему тебя наказывать. Ты – моё исполнившееся желание, – короткая улыбка. – Я желал повстречать однажды альфу и стать его партнёром.       Царевич освободил Бекко от своих импровизированных объятий и вылез отчасти из купальни, сел на бортик и потянулся, разминаясь. Бекко зарделся и отвёл взгляд. Обнажённый, прекрасный царевич буквально на расстоянии вытянутой руки, тот самый, кто всего пару минут назад в его руках был таким...       – Но ведь... Если я альфа, я могу навредить вам.       – Я много читал и даже смог поговорить с ныне живущим омегой. Ты не сможешь мне навредить, – царевич поднял одну ногу и коснулся пальцами подбородка Бекко, заставляя его снова смотреть себе в глаза. – Потому что ты рождён, чтобы быть моим партнёром. Разве ты этого ещё не понял?       Бекко смутился окончательно, пробормотал извинения и поспешил вылезти из купальни. Он опустился на колени перед ванной и склонил голову, коря себя за неаккуратно содранные вещи – собственная одежда теперь никуда не годилась. Да ещё и атмосфера эта... Бекко повело, когда он вставал, и сейчас, когда наваждение схлынуло, он не ощущал себя достаточно уверенным. Царевич хмыкнул.       – Тебе тяжело в первый раз рядом с такими благовониями, – сказал он. – Идём. Мы поговорим чуть позже в спокойном месте.       – Ваше Высочество, но ведь это для вас... – начал Бекко, но осёкся, поняв, что спорить не имел права.       Впрочем, царевич не обозлился.       – Теперь моё тело не болит. Мне они не нужны. Благодаря тебе.       Бекко снова покраснел, примерно догадываясь, почему именно царевичу стало лучше. С другой стороны, внутри кольнула радость – он смог быть полезным кому-то настолько возвышенному и прекрасному. От этой мысли Бекко точно захотел сбежать отсюда от стыда.              ***              Широкая мягкая кровать, устланная покрывалом. Рядом с одной из башенок спинки стоял Рабиа – в шароварах из полупрозрачной вуали и тонкой накидке, обнажающей часть спины и живот. В комнате витал слабый запах скипидара, с некоторых пор любимый теми, кто здесь ночует. Рабиа задумчиво поджал губы и накрыл руками свой живот.       Дверь открылась с едва слышным шорохом и следом закрылась. Шаги по мягкому ковру. Рабиа только повернул голову вбок, и его обняли со спины, накрывая ладони на животе ладонями.       – Нижайше прошу прощения за то, что отлучился, – тихо сказал Бекко.       Несмотря на то, что после их первой близости прошло достаточно времени, в течение которого он был уже не слугой, а фаворитом царевича, он всё ещё крайне уважал его и понимал, что они всё-таки из разных слоёв. Рабиа никак не комментировал любую модель поведения, и пока его устраивало, Бекко не планировал перегибать и уходить в панибратство.       – Столько раз я был в плену желаний собственного тела, столько раз ты помогал мне избавиться от этого, – начал Рабиа задумчиво. – Я удивлён тому, что всё ещё не ношу наследника.       Бекко на пару мгновений замер, а потом слегка улыбнулся, смущённый.       Да, Рабии нужен наследник. Да, он каждый раз, когда его снова охватывают жар и боль, уединяется с Бекко. Но как-то не сложилось. Не получалось.       Бекко поднял руки, обнимая Рабию за плечи. Тот склонил голову, прижимаясь к Бекко.       – Я думаю, что ещё немного стараний, и всё получится. У нас ведь вся жизнь впереди.       Рабиа хмыкнул и поднял руки, накрывая руки Бекко, укрепляя объятия.